Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)
– Услужишь, – сказал Айдос, – если отпустишь повод коня моего.
Обидное сказал, но так мягко и так ласково, что сноха улыбнулась. Просил ее кайнага, даже умолял освободить его из плена, в котором оказался, взглянув в глаза ее. Понимала она это. Потому и не отпустила, не освободила из плена.
– Пренебрегает хан гостеприимством братского крова, – вроде с обидой произнесла Кумар. Легкая грусть затенила ее лицо, и стало оттого оно еще прекрасней.
– Не следует в отсутствие хозяина переступать порог его дома, – ответил Айдос. – Разве ты не знаешь закон степи, сношенька?
– Вы не простой путник, – заметила Кумар. – Вы такой же хозяин здесь, как и ваши братья. И я не чужая женщина, а сестра ваша. Мы теперь одной крови, великий кайнага. Вознаградите мою преданность согласием услужить вам.
«Умна! – восхитился Айдос. – У нее мудрость ханши. Не женой простого бия быть ей! Сама способна править родом, как бий».
– Говоришь, предана мне? – пытливо глянул в лицо снохи Айдос.
– Да, великий кайнага!
Лицо ее побледнело. Волнение пришло к ней, а может, страх: не хотела Кумар быть отвергнутой.
Айдос не отверг ее. Он спросил, сам волнуясь и страшась:
– Чем доказала свою преданность?
– Убила хивинца!
Он обмер, пораженный.
– Что говоришь, сношенька?! Ты защищала себя… Еще бледней стало прекрасное лицо Кумар. Глаза же горели на этом бледном лице как черное пламя. Волю вашу выполнила.
– Разве я приказывал тебе казнить нечестивца? – спросил он, несколько смущенный прямотой женщины.
– Нет, мой хан. Никто не приказывал.
Тогда почему же ты произносишь слова: «Ваша воля»?
– Потому что хивинец знал тайну и мог погубить великое дело, начатое вами, кайнага. Так сказал мне Али.
Снова счастливая слеза вспыхнула в глазах Айдоса. Дочь степняка предана ему, своему народу предана. Благодарность богу лишь можно произнести. И бий сделал омовение лица.
Кумар поняла: бий принял ее жертву. Теперь они единомышленники и понесут вместе свою тайну.
– Али не солгал, – сказал Айдос. – Вместе с хивинцем летел сюда Азраил – ангел смерти.
– Я увидела его, – прошептала Кумар.
Ты хорошо видишь и хорошо слышишь, сношенька, – со значением произнес бий. – Счастливой тебе судьбы!
Он уедет теперь, решила Кумар. Не сойдет с коня, не скажет других слов, достойных ее красоты и ее верности, желанных слов. И она отпустила повод.
Застоялся рыжий, не терпелось ему взять шаг торопливый, понести хозяина прочь от этого скучного места, навстречу ветру понести.
Айдос тронул коня, направил через гребень на противоположный склон, на тропу, которая вела в Кунгрэд.
Кумар вдруг вскрикнула испуганно:
– Там война, хан мой!
Конь остановился. Вздрогнул Айдос, услышав крик Кумар.
– Какая война? – спросил он удивленный.
– Хива напала на Кунград. Бежал великий суфи в степь.
Не тревога, а злорадная улыбка легла на лицо Айдоса: настигла карающая рука проклятого суфи, виновника всех несчастий семьи Султаигельды! Пусть прольётся его черная кровь!
Но тут же он подумал о братьях. Глупые ягнята связали себя одной веревкой с кунградским хакимом. Веревка-то, может затянуться и задушить всех троих. Астапыралла! Как спасти Мыржыка и Бегиса? Больше всего он боялся почему-то за Мыржыка и назвал его имя первым. Юн слишком, наивен. Обманутый льстивыми словами суфи, пошел за счастьем, а найдет смерть.
– Давно ли ускакали братья? – спросил Айдос сноху.
– Вчера еще. Были в дальних аулах и заглянули домой лишь для того, чтобы сменить коней.
– С ними джигиты?
– Двадцать верховых.
Война-то идет давно, догадался Айдос. В дальние аулы ездят с джигитами братья. Не на свадьбы ездят, мечи обнажают перед степняками! Понуждают людей предавать старшего бия, его великое дело. Воюют против него. «О братья, братья! Смерти потребуем друг другу… А что, если суфи свернет в аул старшего бия? – встревожился Айдос. – Разнесет в отчаянии и злобе зимовку, сорвет юрты, вытопчет землянки, угонит скот… Не братьев, пожалуй, надо спасать, а собственный дом, главный аул каракалпаков».
Назад!
Однако на глазах у женщины повернет ли степняк коня на собственный след! Каким именем назовет она его? И Айдос, не оглянувшись, погнал рыжего прямо к Кунграду. Пусть видит Кумар бия, скачущего за своими братьями. Пусть прижмет рукой испуганное сердце. Пусть вскрикнет: «Ой, кайнага! Там смерть, остановитесь!» Он не остановится. Будет гнать и гнать коня. И лишь за озером, за высокой стеной камыша, который скроет и коня, и всадника, свернет он влево, на юг. Обогнет заросли и снова свернет влево, пока не выедет его рыжий на старую тропу. По старой знакомой тропе помчится Айдос в родной аул.
Надо успеть домой, пока не запылали юрты, пока не раздался крик женщин: «Ой алла!» Когда упадет под мечом первый степняк и обагрится кровью земля предков, будет уже поздно.
21
Волчьей стаей носились по степи джигиты Туремурата-суфи. Изгнанные из кунградской берлоги, иссеченные мечами хивинцев, голодные и измотанные донельзя, они искали пристанища. Аула искали, где могли бы отдохнуть и насытиться, где бы кони их получили сноп клевера или горсть зерна. Люди и лошади валились с ног.
Трое суток не покидал седла вожак стаи Туремурат-суфи. И прежде был сухим – стал еще суше. И прежде был черным – стал еще чернее. Пальцы скрючились, держа повод, ноги онемели, упираясь в стремена, омертвел вроде бы суфи. И глаза полузакрыты. Спит или бодрствует – не поймешь. Застыл в полудреме какой-то. А ведь истерзали его горькие думы, но страдания на лице нет. Умел суфи спрятать в себе все. Кротость одну показывал, отчужденность от земного, суетного. Не правитель, не воин – святой.
Слева и справа ехали братья Бегис и Мыржык: берегли хакима, хотя он и мертвый не упал бы с коня. Нельзя было суфи упасть. На глазах у джигитов оказаться на земле – значит исчезнуть из этого мира. Пыль останется одна. А что пыль? Подхватит ее ветер, разнесет по степи, и забудут люди великого суфи.
Держаться в седле надо. До последнего держаться. Выжить, мстить недругам, унизить их, изгнать.
Первым желанием кунградского хакима было снести с ходу аул Айдоса. Правда, мало у суфи джигитов было, мало коней, но на аул Айдоса хватило бы. Показал бы всем, кто виновен в гибели справедливого кунградского царства. Показал бы всем степнякам, всем биям каракалпакским, как карает великий суфи врагов своих.
Однако, поразмыслив, решил, что не своими слабыми руками надо душить старшего бия, а руками степных биев, сильными руками. В ауле могли оказаться нукеры хана, и стычка с ними лишила бы суфи его последних воинов, а самого подставила бы под меч Хивы.
Вот и носился он по степи, отыскивая аул, где приняли бы его как друга, а джигитов – как воителей справедливости. Такой аул мог лежать только на краю земли каракалпакской, вне предела власти хивинского хана. Аул Орынбая или аул Мамана.
Бегис и Мыржык посоветовали повернуть за камышовыми зарослями к Орынбаю. Воинственный Орынбай Хиву почитать не желает. Поймет душу суфи, окажет ему помощь. Хотя на последнее особенно надеяться нельзя: не больно драчливы сейчас бии. Свернул суфи к Орынбаю.
Почуяли кони тепло аула, прибавили шагу. Дымок очагов далеко разносится по степи, за многие версты чувствуется он, голодные и усталые легко отличают его от запаха жухлой травы и пересохшего камыша.
– Не торопитесь! – приказал Бегис джигитам. – Придержите коней. Поверните копья острием назад. Не с войной, а с миром едем…
Ты мудр, ангел мой, – одобрил повеление Бегиса суфи. – Напугав Орынбая, закроем перед собой дверь его юрты. Пусть видит в нас друзей этот воинственный бий.
Придержали джигиты шаг коней, повернули копья острием назад. Все сделали, чтобы не напугать Орынбая, но напугали.
Заметив вдали летящее облако пыли, Орынбай велел сыну своему Даулетназару подняться на каменную башню, с которой азанчи призывал аульчан к молитве, и посмотреть, кто приближается к зимовке: не враги ли?
Давно не навещали Орынбая настоящие гости. Был Бегис недавно с двадцатью джигитами, так бий не посчитал его гостем. Посчитал гонцом, к тому же не от друга, а от недруга. Кунградский хаким не вызывал симпатии у Орынбая. Жил Орынбай на краю земли каракалпакской, дорога до него была длинна, и не хотел бий, чтобы она кем-либо укорачивалась. Укротить пытался было ее Бегис, но не дал Орынбай ему сделать это.
Но вот кто-то, однако, поднимая пыль, по ней двигался к аулу Орынбая.
– Что видишь? – спросил бий сына, когда тот взобрался на башню азанчи и, приложив ладонь к глазам, стал всматриваться в даль.
– Много верховых, – ответил сын. – И с оружием. Похоже, враги скачут.
– Айдосова стая, – встревожился Орынбай.
– Почему решил так, отец?
– Бегис говорил, что Айдос хочет силой объединить степняков. Ханство ему надобно.
– Есть ли у Айдоса сила? – усомнился Даулетна– зар. – Не видел я в его ауле вооруженных джигитов.
– И я не видел, да ведь он теперь друг хана, а что стоит Мухаммеду Рахиму послать Айдосу сто нукеров! Он и двести может послать, лишь бы подчинить себе всю степь. Бегис советовал вооружиться, дать джигитам мечи и копья, чтоб защитили аул от Айдоса. Правильный был совет, да не воспользовались мы им, теперь сложим руки перед старшим бием. Бегис и оружие обещал…
– Ха, вот сам Бегис и скачет к нам! – крикнул сверху Даулетназар.
– Не Айдос, значит? – удивился Орынбай.
– Не Айдос. Похоже, Туремурат-суфи. Сморщенный суслик…
– Что говоришь?! – рассердился Орынбай. – Суслик этот может обратиться лисой, а то и волком. Зубы-то у него острые, а лапы загребущие. Слезай с башни, гони коня навстречу. Если со злом едут – попроси в срок выкуп собрать, если беглецы – проведи вокруг аула к Маману. Беглецов приютишь, потом хлопот не оберешься, погоня небось следом идет, посечет и виновных и невиновных. Гостей же зови в аул, день поживут – десятком баранов отделаемся.
Даулетназар слез с башни, прыгнул на коня и погнал его навстречу пыльному облаку.
Были уже хорошо видны всадники. Орынбай узнал и Бегиса, и Мыржыка, и самого Туремурата-суфи. Он верно походил на сморщенного суслика. Но от этого не стал менее опасным: в маленькой голове под белой чалмой таились страшные мысли. И этих мыслей боялся Орынбай. С чем он едет в аул? Что несет бию?
Мертвым казался суфи. И всадники, что двигались за ним словно за покойником, тоже были полуживыми. На каждом повязка, пропитанная кровью. Некоторые не сидели в седле, а лежали, обхватив руками шею коня.
«Ойбой! Какой вихрь перекрутил их? – подумал бий. – Какие камни упали им на головы? Похоже, что это беглецы и спасаются от кого-то. На самый край земли каракалпакской прибежали. Черный день настал для несчастного суфи…»
Горькая участь других мало беспокоила Орынбая. Опасался лишь, как бы на него самого не перекинулась чужая беда. И, вздыхая по утрате, которую понес суфи, бий подумал: не заставит ли кунградский хаким его, Орынбая, восполнить ее? С усталого своего коня пересядет на Орынбаева резвого…
Глядя на приближающихся к аулу беглецов, он все больше и больше удивлялся хитрости суфи. Едва Даулетназар поравнялся с конем хакима, как двое джигитов спешились, сняли Орынбаева сына с седла и на руках поднесли к суфи. Тот что-то сказал, должно быть очень ласковое, протянул руку и коснулся ею лица юноши. Потом Даулетназара посадили на свободного коня, украшенного бархатной попоной и серебряной сбруей, повели за узду, как водят коня вельможи. Так, рядом с суфи, возвращался в аул Орынбаев сын.
«Что за почести? – недоумевал бий. – Великая лиса этот Туремурат-суфи! Теперь хоть ковер стели под ноги его коня…»
Но ковра не постелил. Крикнул аульчанам:
– Эй, выходите встречать! К нам пожаловал высокий гость.
Из юрт и шалашей повыскакивали люди. Не желание увидеть высокого гостя поторопило их – страх перед бием. Орынбай не любил нерасторопных. Для них у него была всегда наготове плеть.
Высокого гостя бий встретил на дороге за аулом. Ввел его в зимовку, к минарету. Лучшего места в ауле не было. Башней этой славилось селение Орынбая.
Люди тотчас окружили всадников, взяли поводья коней, помогли джигитам слезть с седел. Оружие их не трогали, хотя оно и гнуло плечи кунградских нукеров. Да и сами джигиты не допускали к мечам и копьям аульчан. Таков был приказ Бегиса. «Приехал к друзьям, а остерегайся их как врагов», – наставлял он их.
Суфи ввели, нет, внесли в юрту Орынбая. Ноги-то его не двигались после трехдневной скачки. Будто мертвого внесли. И положили около очага на курпачи и подушки. На подушках уже он открыл глаза и прошептал:
– Всевышний привел нас в эту обитель. Благодарим
Ему налили горячего чая, и первый глоток он выпил из рук Бегиса. Даулетназар протянул суфи разогретый хлеб, обильно смазанный маслом. Хлеб он взял сам. Стал жевать одними губами, высасывать из него масло.
Слаб был суфи и несчастен. Орынбай смотрел на него, как смотрят на уходящего из этого мира, не столько печалясь, сколько радуясь тому, что сильные люди, стоящие над ним, уходят. Легче будет жить Орынбаю. Не придется поднимать голову, глядя на них. Останутся те, которые вровень и ниже его.
Но обманывал себя Орынбай.
Выпил чаю суфи, пожевал хлеб горячий, высосал масло из него. Перестал быть похожим на суслика. Открыл глаза, чистые, озаренные небом, глянул на Орынбая и сказал:
– Оказывается, у тебя есть сын – ангел Даулетназар! Дай бог, чтобы жизнь его была долгой и дела праведными…
Не знал Орынбай, что все юноши у суфи ангелы и что всем им он нарекает долгую жизнь. Теплом обдали эти слова душу бия. Радостно стало ему: любил своего сына Орынбай. Поклонился суфи и произнес тихо:
– Пусть ваши слова сбудутся…
Не услышал суфи сказанного хозяином и не увидел его благодарного поклона. Он спал уже, посапывая и похрапывая сладко.
Оберегал сон великого суфи Бегис. Сидел над ним, как кулик над птенцом. Вегиса-то и увидел суфи, когда проснулся. Не удивился, что молодой бий бодрствует после трехдневной скачки по степи, не спросил о самочувствии его, а приказал:
– Ангел мой, не проведать ли тебе наших джигитов?
– С ними Айтмурат Краснолицый, – ответил Бегис.
– Айтмурат хороший человек, но не военачальник.
– Повинуюсь, – понял Бегис желание суфи остаться наедине с Орынбаем. Встал, нацепил на пояс меч, вышел из юрты.
– Умный и догадливый джигит, – сказал суфи, когда дверь за Бегисом закрылась. – И брат его, Мыржык, тоже толковый джигит. Будь они в Кунграде, не одолели бы нас хивинцы… Возможно, не здесь находился бы я сейчас, а по дороге в Хиву. Не мы бежали бы, а хивинцы.
Орынбай молча слушал суфи, не зная, как относиться к его словам: одобрять или отвергать их. Мало верил он в силу братьев Айдоса. Вряд ли они защитили бы Кунград. А уж о преследовании хивинцев не могло быть и речи. У нукеров хана ружья, а у джигитов хакима мечи и копья. В рукопашном бою они, возможно, и устояли бы против хивинцев, а в дальнем явно не удержались бы.
– Почему не спрашиваешь, бий, кто виновник нашего несчастья? – поднял глаза на Орынбая суфи.
Не спрашивал Орынбай, потому что не хотел узнать имя виновного. Назовет суфи имя, вроде бы покажет рукой: вот он, враг, бей его, Орынбай, уничтожай моего недруга! А зачем Орынбаю бить чужого врага, у него свои есть, для них кулаки беречь надо. Промолчал по тому Орынбай. Хочется гостю объявить имя врага, пусть объявит. Язык-то у него развязался и, должно быть, не скоро замолкнет.
– Все зло от Айдоса, – назвал недруга суфи. – Он виновник нашего несчастья. Натравил хана на Кунград, продал своих братьев за халат золотой…
«Ну, положим, ты не брат Айдосу, – подумал Орынбай. – Сам копаешь для него яму. Но натравил на Кун-град хивинцев, наверное, все же Айдос. Был у хана, сказал, кто противится власти Хивы. А суфи противился, не платил налога и других подбивал на то же. Свое царство кунградское хотел создать…»
– Все степняки рождены женщинами, – распалялся суфи, – а этот Айдос рожден сукой бездомной. Нет у него ничего человеческого, все собачье. И живет по– собачьи, и поступает по– собачьи. А кто хочет быть в родстве с псом? Только псы. Ушли от него Бегис и Мыржык, потому что люди. И нам не по дороге с Айдосом. Камнями и забить его надо, бешеного…
Голос суфи окреп в гневе. Слова ложились одно к одному, как камушки. Бросал их суфи яростно, и они громко щелкали, оглушая того, кто был рядом.
Оробел, слушая суфи, бий. Камушки, нет, не камушки, а уже камни падали на его голову… «Э-э, так он погонит меня бить Айдоса, – подумал ошарашенный бранными словами Орынбай. – Привязать бы его язык. Слишком злой он».
Сам Орынбай любил бросать камни. И тоже целил в голову, но не в доме хозяина и не для забавы. И злости у бия было не меньше, чем у этого суфи. В драке лютым становился и мог убить противника. Был бы противник. Но что лютовать, когда бой окончен и тебя самого прогнали из собственного дома!
Смотрел Орынбай на исходящего яростью суфи, и казался он бию ястребом с подбитыми крыльями. Клюет, царапает все, что перед ним. А перед ним-то трава да песок. И пожалел Орынбай то тепло, что отдал несчастному, пожалел мяса, которым насытил его. Несчастные всегда вызывали в Орынбае брезгливость, и, если приходилось поневоле прикасаться к ним, он отирал руки о полу чекпена или сплевывал. Запах мертвечины мешал ему жить.
«Замолчал бы! – раздраженно подумал бий. – Кому теперь нужны твои слова!»
Смолкнув неожиданно, суфи вздохнул. Веки его устало опустились, и почти незрячим он произнес:
– Однако нет у нас сил бросить камень. А если и соберем силы воедино и бросим камень в Айдоса, то попадем в хана хивинского. Породим ветер Хивы, и снесет этот ветер все живое в степи.
Не собирался открывать рта Орынбай, – пусть гость изливает горе свое, а тут, услышав о ветре Хивы, спросил:
– И нас сметет?
– И нас, – подтвердил суфи.
– Нечем разве защититься? Джигиты есть, мечи ес. ть, кони есть…
Суфи грустно улыбнулся. Смешон этот воинственный Орынбай, размахивающий тупым мечом перед пушками хана.
– Что наша сотня коней! Жалкий ветерок против бури в тысячу коней, – сказал суфи. – Буран может остановить только буран.
– Откуда же ему взяться, бурану? Из Бухары.
– Япырмай! – обрадовался бий, будто в кромешной тьме увидел дорогу. – Ветер Бухары сильнее ветра Хивы. Бухара – ханство из ханств.
– В этом ханстве мы и найдем силу против Хивы, – назвал наконец суфи место, где должен родиться ветер мщения. Ему-то нужно было не защитить степняков от беды, а отомстить за собственное унижение. – Вместе отправимся к средоточию могущества и справедливости – эмиру бухарскому. Готовы ли, бий, в дальнюю дорогу?
Раздумывать было незачем Орынбаю. Сердцем он давно соединился с Бухарой и ждал только случая, чтобы протянуть к ней руки. Готов, великий суфи!
Жалость к этому несчастному беглецу и даже брезгливость, что жили только что в Орынбае и мешали с должным вниманием относиться к сказанному, вдруг сменились восхищением перед мудростью суфи. Бий готов был тут же сесть на коня и скакать в Бухару.
Однако скакать в Бухару было еще рано. Суфи остановил бия словами:
– Хорошо, если бы вместе с нами поехал Маман. Степь должна предстать перед очами светлейшего из светлейших хотя бы тремя правителями.
– Поедет, – заверил Орынбай. – Маман-бий не любит Хиву.
– Не любит… – задумчиво посмотрел куда-то в невидимое суфи, словно там был аул Мамана. – Не любит? Должен ненавидеть, должен проклясть и хана, и Айдоса!
Способен ли Маман проклясть хана и Айдоса, бий не знал. Не произносил Маман страшных слов. Мягок и рассудителен был. Но если суфи нужны страшные слова, пусть возьмет их.
– Проклянет! – твердо сказал Орынбай. Усомнился суфи в решительности Мамана. Дважды
посылал он Мыржыка к «русскому бию», и дважды тот вернулся ни с чем. Попытать третий раз счастья, что ли? Вместе с Мыржыком отправить Бегиса? Тот похитрее и потверже. Против мягкости твердость нужна.
– Где ангелы мои? – спросил суфи неведомо у кого. На Орынбая не посмотрел он, да и мог ли с просьбой своей обратиться к бию… Мог ли обидеть хозяина поручением, достойным лишь слуги. Таинственную силу вроде на помощь призвал. И она тотчас выполнила его желание.
В юрту вошли Бегис, Мыржык и Даулетназар. Сын Орынбая тоже стал ангелом суфи, услышал слова кунградского хакима.
«Святой, что ли? – удивился Орынбай. – Может, и настоящие ангелы с ним в родстве?»
– Мыржык, конь твой утомился в дороге, и ты измучился, – произнес суфи едва слышно, будто не конь нес молодого бия по степи, а сам хаким и сил осталось лишь столько, сколько нужно на эти несколько слов, обращенных к Мыржыку. Глаза полузакрытые смотрели на джигита с состраданием, грустно смотрели. Мог ли не воскликнуть Мыржык:
– Я весь в вашей воле, великий суфи!
– Знаю и все же не решаюсь приказывать тебе. Только просить, ангел мой!
Говорите, суфи!
– В третий раз придется съездить к Маману. В третий раз обратиться к его совести и мужеству. Настоящий сын своего народа не может не откликнуться на мольбу народа, не может не встать на его защиту. Призови к этому Маман-бия.
Мыржык вскинул голову, желая, видимо, объяснить суфи, что призывал Мамана и что старания его не нашли отклика. Но не пожелал объяснения суфи. Продолжил начатое, повысив голос, и тем остановил порыв Мыржыка:
– Чтобы понял всю важность нашего обращения Маман, вместе с тобой поедет Бегис. Он подтвердит сказанное мною здесь, в юрте Орынбая, и напомнит бию о быстро бегущем времени и о не слишком великом терпении нашем. На ожидание ответа нам дано лишь несколько дней… – Суфи медленно повернулся к Орын-баю и сказал:– Всякое дело, кроме смерти, надо выполнять, не откладывая на завтра. Пусть твои люди готовят коней в дорогу. Нам надо побыстрее добраться до Бухары.
– К утру кони будут готовы, суфи.
– Вот и хорошо. Два дела начнем сразу. А третье, – Туремурат-суфи глянул на сына Орынбая, – третье возложим на Даулетназара. Ангелочек соберет джигитов аула и раздаст им оружие. Мои парни научат их рубить головы. К нашему возвращению хочу видеть моего третьего ангела если не жузбаши, то хотя бы елик-баши…
– Будет выполнено, великий суфи, – гордо ответил Даулетназар.
– Верю, верю, ангел мой.
Слова как неожиданно возникли на губах суфи, так неожиданно и исчезли. Он склонил голову на подушку и сразу уснул. Ровный храп разнесся по юрте.
Джигиты осторожно поднялись с паласа и так же осторожно вышли. Остался один Орынбай.
Сумасшедший день выдался для мангытского бия. Было тихо, мирно в его ауле. Прилетела вдруг птица с подбитыми крыльями, раненая будто. Смерть настигала ее. Обогрелась, насытилась и простилась со смертью. Стала крепнуть на глазах, стала махать крыльями, кричать стала. Мала оказалась для нее юрта Орынбая. Подай ей аул, степь всю подай, весь мир.
«Вот ведь как бывает! – подумал Орынбай. – Приютишь несчастного – и рабом становишься: куда несчастье, туда и ты, на край земли уведет».
С этой нерадостной мыслью лег спать Орынбай. Долго ли спал, не заметил. Разбудил его суфи в полночь. Одеваться стал и принудил бия подняться с курпачи.
– Позавтракаем? – спросил гостя сонный Орынбай.
– Э-э, пустое, – дороге… Собирайся! ответил суфи. – Пища волка на дороге… Собирайся!
22
Миновал в этот день ветер смерти аул Айдоса. Прошел стороной и стих где-то в степи, а может, и за степью уже, в море или в горах.
Поблагодарил Айдос всевышнего за спасение, велел заколоть барашка и угостить безродных. Верил, что, помогая бедному, творит дело, угодное богу.
В тот день он был спокоен. И на следующий день не испытывал тревоги. На третий же покинула его безмятежность. Будто услышал он далекий топот копыт или учуял дым пожарищ. Стал выходить из юрты, вслушиваться в голоса степи, всматриваться в даль: не мчатся ли к аулу разбойные стаи, не поднимается ли в небо огонь пожарищ…
Вести из дальних аулов поступали неутешительные. Какой-то степняк рассказал, что в ауле Орынбая братья Айдоса собрали сотню джигитов и вооружили их. Сам Орынбай вместе с Туремуратом-суфи поскакал в Бухару за помощью.
Рассказывал и про Кунград. Разграбили город ханские нукеры, навьючили награбленным добром караваны и ушли в Хиву. Остались десятка два стражников, которым не терпится бросить город. Бражничают, курят дурманную траву.
Не утихомирил, значит, хан враждебные Айдосу племена, не погасил угли, а только разворошил их. Занялась теперь огнем степь, и тысячью нукеров не загасить пламя. Из дальних аулов оно перекинется сюда, к аулу Айдоса. Гореть зимовке старшего бия.
Палкой и плеткой хотел объединить степняков Айдос. Напугал тем Доспана, да зря напугал. Не оказалось у старшего бия ни палки, ни плети. Да если бы и оказались, не осуществил бы своего намерения. Враги вот и мечи в ход пустили, но не добились ничего. Рассекли только степь на сто кусков, а как теперь соединить их?
Обо всем этом думал Айдос, глядя тревожно вдаль. Сна почти не знал, выходил и ночью из юрты, всматривался в темноту, вслушивался в тишину. Все ждал, не донесет ли ветер топота коней.
Доспана посылал на холм совета. С высоты виднее, что делается в степи.
– Мой бий, – робко затеял разговор Доспан, – увидеть врага сможем, а сможем ли остановить его? Мало осталось в ауле джигитов. Правда, если наточим ножи сделаем копья…
– Нет, Доспан, – возражал Айдос. – Если падем мы безоружными – победим врага, если падем с оружием – победит враг.
Мудрость бия была недоступна Доспану.
– Кто же признает победу павшего? – удивлялся стремянный, – Павший безмолвен^ потому что мертв, а живой безмолвен, потому что молчит от страха.
– Не у всех этот страх. Не все боятся нукеров, – объяснял Айдос помощнику. – Мы-то с тобой не склоним головы перед тем, кто с оружием. Отчего же другие склонят?
Потому что слабы, мой бий. Бежал ведь наш народ из Туркестана, когда поднялась на него сила…
– Нет, сынок, он бежал, не будучи слабым, а будучи сильным.
Как всегда, непонятно говорил бий. Надо бы принимать это непонятное, не ломать голову над загадками, да вот сам бий приказал спрашивать, доискиваться до истины. Сделал шаг, сделай и второй, чтобы ясно все стало.
– Сильные… и все же бежали?
– Разобщена была эта сила, Доспан. А соединить ее в одну великую не догадался никто…
– А можно соединить, мой бий?
Праздный был этот вопрос. Не раз задавал его бию стремянный, и не раз отвечал бий. Однако не сердился, услышав вновь, а даже радовался, что понуждает его Доспан говорить о великом деле, которому посвятил себя.
И сейчас загорелся Айдос, посветлел лицом, печаль и тревога исчезли вроде. Стал он рисовать перед Доспа-ном картину счастливой степи, умиротворенной, соединенной братской любовью.
– Соединимся в День взаимного уважения, сынок, – сказал Айдос. – Без мечей, без копий придут друг к другу степняки. С хлебом, с добрым словом…
Доспан вслед за бием представлял себе праздничную степь, устланную живым ковром весенних тюльпанов, оглашенную веселыми песнями. Недолго, однако, длилось это видение.
Все порывался Доспан рассказать бию о встрече с его братьями на степной дороге. А ведь надо было бы поведать бию правду. Не с улыбками принимают степняки известие об установлении Дня взаимного уважения. Великим обманом считают его. Не верят, что в степи может воцариться мир по желанию старшего бия. Да и желание ли это старшего бия? Может, ханская выдумка, ловушка коварной Хивы? Соберут людей, чтобы еще один налог содрать…
Так радовались и так печалились Айдос и Доспан, думая о грядущем, а глаза и уши их были настороже. Не миром жила степь, а войной, и каждый час могла стрястись беда.
В томительном ожидании прошла неделя, другая. Не вспыхивал огонь пожарищ, не раздавался топот коней, летящих к аулу. «Может, и минует аул несчастье…» – стал было думать Айдос. И тут несчастье свернуло к аулу Айдоса.
Лежал старший бий на ковре. Забылся, усталый, в короткой дреме. Вдруг вбежали в юрту сыновья бия, малыши Рза и Туре.
– Отец, всадники в степи!
Застонал Айдос: «Вот оно, несчастье!» Вскочил, бросился к двери, распахнул ее. Степь открылась перед ним. И вдали сотня верховых. Скачут к аулу, спешат.
Впереди Орынбай. Малахай лисий мечется на ветру рыжими отворотами, сенсеи, тулуп из крашеного меха, распахнут, и полы взлетают над крупом коня как крылья. Беркут – не всадник. И злой такой же. И беспощадный такой же.
Ждал Айдос Туремурата-суфи, хитрого, осторожного, богобоязненного, ждал братьев своих, оказавшихся в стане врага, но хитрее хитрого оказался Туремурат-суфи. Не прилетел сам и братьев старшего бия не послал. Кинул на главный аул джигитов Орынбая, давнего противника старшего бия. Не юзбаши своего, а недруга Айдоса. Бии вечно враждуют, вражда и ведет Орынбая.
«Несчастье!»– снова застонал Айдос.
Всадники приближались, словно не кони несли их, а быстрый ветер. Орынбай уже влетел в аул и несся по нему, размахивая плетью.
Айдос вышел на тропу перед своей юртой. На плечах его был чекпен, на голове – легкий кураш. В домашнем был бий, как и положено всякому хозяину, принимающему гостя. Без плети в руках, без ножа на поясе. Ладони соединены на груди, словно собирается поклониться путнику, оказавшемуся в ауле.
Осадил коня перед старшим бием Орынбай. Удивил его вид Айдоса. Вместо того, чтобы ударить плетью «хана», как велел суфи, повалить наземь, истоптать копытами, он уставился на Айдоса большими рыбьими глазами, словно на ровном месте наткнулся на холм.
«Бей, топчи!» – звучало в ушах приказание суфи. Но он не бил, не топтал – ждал чего-то. Может, грубого слова Айдоса или усмешки оскорбительной? Но не услышал грубого слова, не увидел усмешки. Услышал совсем другие слова.
– Сойди с коня, Орынбай! – сказал Айдос. – Будь гостем.
Напугали Орынбая эти слова. Мир, значит? Покой? А он прилетел жечь и топтать, убивать прилетел. Как оправдается перед великим суфи, пославшим его начать войну со старшим бием?
– Не гость я тебе, Айдос. Слишком велика для тебя честь видеть Орынбая пешим. Через голову коня надо с тобой разговаривать…
– Что ж, если считаешь себя выше старшего бия, говори через голову коня.
«Нет, лучше ударить его плетью, чем словом, – подумал с досадой Орынбай. – Язык-то у Айдоса железный и наточен как нож. Ушибешься, обрежешься». Ушибиться же Орынбаю никак не хотелось, да еще при народе. Джигиты-то стояли табуном за спиной его…
Однако без разговора не обойтись. И Орынбай сказал:
– Выбирай, Айдос, новый арык. Брось Хиву, поворачивай к Бухаре. Прогнали мы ханских нукеров из Кунграда, как ящерицы от огня бежали. И хан скоро побежит. Перед силой Бухары не устоит никто – ни Мухаммед Рахим, ни его беки.
– Эх, Орынбай, Орынбай! – покачал головой Айдос. – К лицу ли знатному бию похваляться победой над ящерицами! Тысяча джигитов одолела десять сонных нукеров. Ты и против меня одного привел сотню джигитов.
