Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)
Когда кидали землю на насыпь, зла и сильна была вода, людям обуздать ее нелегко было. Вздувались жилы на их руках, пот глаза застилал. А когда накидали земли достаточно, смирилась вроде вода, ласковой стала. По глади заискрились блики солнца – веселые, добрые.
И люди подобрели. Умылись в рыжей, мутной воде, попили ее.
Айдос сказал:
– Спасибо, братья! Спасибо, сестры! Аул родной спасли вы.
И только что битые плетью бия, униженные было его бранью, степняки заулыбались светло, будто ничего и не было, а если и было, то так давно, что забыто все уже и изгнано из сердца. Так бы и ушли в аул, довольные собой. Но добавил к сказанному еще несколько слов Айдос-бий – таких, что удивили и смутили степняков. Сказал он:
– Спасибо, что спасли город каракалпаков! Стоять ему теперь тысячу лет…
Город, оказывается, они спасли. Что за город? Видеть не видели, слышать не слышали про город каракалпаков. Знают они: есть Бухара, есть Хива, есть, наконец, Кунград, а каракалпакского города нет. Бий, однако, называл его, вроде бы стоял он уже где-то рядом. Неужели их аул превратился в город? Где же его стены? Хоть и не на холме были степняки, а на дамбе всего лишь, но и с насыпи аул как на ладони. Те же юрты, те же мазанки, те же землянки. Даже сараи и загоны для овец те же.
Чудной бий! Непонятный бий!
Когда людям говорят: «Ешьте хлеб, пейте воду, гоните скот, хороните мертвых», – все понятно и все ясно сердцу, и оно бьется ровно. Но скажут: «Не пей воду, не хорони мертвых», – и сожмется сердце или вовсе остановится. Спасать несуществующий город – это все равно что не хоронить мертвых. Безумство какое-то!
Удивленные, с недоумением и опаской поглядывая на старшего бия, пошли степняки в аул. В тот самый аул, что назван был теперь городом.
Доспан сказал, когда вместе с Айдосом поехал за аульчанами:
– Глухи люди к словам вашим, мой бий. Утром им привычнее молитва. Крик азанчи они хорошо слышат.
Айдос и сам понимал, что не трогают аульчан его слова и желания его далеки от желаний степняков. Не ищут они ни ханства, ни города ханского. Им бы только не умереть с голоду, детей своих раньше времени не положить в могилу. Потому Айдос ответил стремянному, как отвечал самому себе:
– Что привычно для них, то ярмом зовется. И если не снимет с них Айдос-бий это ярмо, ходить будут в нем до скончания века.
– Должно быть, не трет ярмо им шею, – сказал До– спан. Не замечал он у волов ран на коже. В удобное ярмо волы влезают охотно, как человек в чапан.
Трет, – отверг объяснение стремянного Айдос. – Только привыкли, огрубела кожа, не чувствует ни дерева, ни железа.
– А если не чувствует, значит, хорошо им, – настаивал на своем Доспан.
Айдос усмехнулся осуждающе:
Тебе-то хорошо было босому и нагому?
– Хорошо, – вдруг признался стремянный. Признался и огорошил признанием своим бия: прошлое, выходит, лучше настоящего.
Остановил коня Айдос, глянул на помощника своего как на помешанного: что несет? Нарочно, что ли, противоречит бию? Дразнит его, как дразнят пса, желая услышать его лай?
– Хорошо… – повторил Айдос, сдерживая вскипающую злость. – Почему же хорошо?
– Да потому, что босого не замечают, не завидуют его сапогам с бычьей подошвой, его чекпену из крашеной шерсти, его лисьему малахаю. У босоногого отнять нечего. Он друг всем, и ему все друзья.
– Ну, если завидуют чекпену стремянного, то зависть к золототканому халату бия во сто крат сильнее. Так, сын мой?
Так, дедушка-бий.
– Ярма, значит, снимать не надо. Ярму-то кто завидует…
Хотел сдержать злость бий, а не смог. Вспыхивали гневом глаза, насупились, как у филина, брови. Так бы, кажется, и испепелил взглядом своим огненным стремянного Айдоса.
Робость охватила Доспана. Пожалел он, что пошел наперекор бию, однако отступать не умел. Упрямство сидело в нем и порой показывало свои острые рожки. Вот и сейчас они выглянули:
– Верблюжий чекпен на теле, золототканый на душе. Его как снимешь?
– Э-э! – поразился услышанному Айдос. – А ты не прост, сынок.
Конь, остановленный бием, нетерпеливо подергивал повод: на пороге дома для чего, мол, задерживаться? Пегий Доспана тоже беспокойно водил ушами, ловя привычные звуки аула: манили они его.
Тронул коня Айдос. Прежде чем тронуть, сказал стремянному:
– Пася скот, человек пасет и мысли свои. Так, что ли?
Сказал стремянному, а обратился-то к себе, к своему сердцу, которое все томилось сомнениями и тревогами. Есть ли мудрость в словах юного Доспана? И его ли это мудрость? Не отца ли, слепого Жаксылыка? Тот в темноте вечной думой тешил себя. Мрак чем осветишь? Мыслью только.
И еще спросил себя Айдос, погоняя и без того торопящегося коня: «Сумею ли снять золототканый халат с души своей? В халате ханском примут ли меня степняки?»
Спросил и стал ждать ответа сердца. Не ответило оно Айдосу, хотя и было всегда послушным. И понял Айдос: сердцу-то хорошо в золототканом халате. Ханское дорого ему. «Прав, значит, Доспан: не снимешь ни с души, ни с плеч ханский халат… Не Мухаммед Рахим, видно, надел его на меня, а сам всевышний».
26
Не снял с себя золототканый халат Айдос, не смог снять. Да и Мухаммед Рахим-хан не позволил бы скинуть с плеч то, что было им подарено. А дарил правитель Хивы с умыслом: в парче-то сердце степняка изменится, податливым и угодливым станет. Не дикими порывами тешить себя будет, а тихим и сладостным томлением.
Ждал этой перемены Мухаммед Рахим-хан долгие месяцы. Посыльные хана, рыща по степи каракалпакской, не находили следов перемен в желаниях и намерениях Айдоса. Не находили и честно признавались в том правителю священной Хивы. Решил хан, что мало для старшего бия халата, хоть и с золотым воротом он.
Еще спала вода весенняя и подсохли тропы степные, в ауле Айдоса появились люди хана: двое на конях, двое на ослах. Те, что на конях, одетые в дорогие халаты, объявили старшему бию:
– По велению великого хана на твоей земле, Айдос бий, должен быть возведен город. Помнишь ли ты обе щание Мухаммеда Рахима и его визиря Кутлымурат инаха?
– Всевышний не отнял у меня памяти. Живу надеждой повелителя правоверных. Да пошлет ему аллах многих лет жизни!
Айдос дважды поднялся и дважды присел, приветствуя дорогих гостей.
Джигиты во главе с Доспаном помогли посланцам хана спешиться и ввели их в бийскую юрту.
Пока гости устраивались на паласах и курпачах, Айдос объяснял сбежавшимся аульчанам:
– На нашей земле будет город. Радуйтесь, родные! – И первым поднимал руки, размахивал ими, смеялся громко и весело. – Радуйтесь, родные!
Люди тоже смеялись, тоже поднимали руки, хотя не знали, что за город должен быть на их земле, и счастье ли это – иметь свой город?
– Идите и расскажите всем: строится город каракалпаков! Скачите в аулы, в ближние и дальние, кричите на всю степь: наш город! Наш город! Тысячу лет быть ему, городу!
Весь день и всю ночь он повторял это: «Наш город!» Потчуя гостей, советуясь с ними о ширине и высоте стен крепости, размере дворца и главной мечети, он вслух или про себя произносил: «Наш город!» Да и поправлял зодчих, когда они упускали это слово, называя будущую столицу каракалпаков просто городом. Старшему из гостей подсказывал, повторяя его мысль и добавляя свое «наш». Когда тот сказал: «В городе будет двое ворот: одни в сторону Хивы, южные, другие в сторону Жанадарьи, северные», – Айдос повторил:
– В нашем городе будет двое ворот. Через одни будем впускать караваны из хивинского ханства, через другие – из русского и казахского ханства.
Когда старший зодчий сказал: «Мечеть поставим у южных ворот, чтобы гости-мусульмане видели, где им совершить утренний и вечерний намаз», – Айдос повторил:
– Нашу мечеть поставим у южных ворот.
Так он утверждал будущее – как свое, как общее, и хотел, чтобы поняли это посланцы великого хана и там, в Хиве, внушили повелителю: «Не считай новый город просто городом, подвластным хивинскому ханству, считай вольным городом каракалпаков. Называй его городом степняков, городом Айдоса, а не городом Мухаммед Рахим-хана».
Ночью Айдос мечтал. Строил мысленно стены крепости, дворец строил. И радостная это была работа. Стены-то возводились легко, мгновения какие-то нужны были всего лишь, чтобы поднять минарет или поставить купол на мечеть, голубой как небо, купол с золотым месяцем на маковке. Ночи хватило и на перестройку города. Не все нравилось из сотворенного Айдосу. Сделав поначалу улицы прямыми, он в полночь повел их кольцами вокруг дворца, а сам дворец поставил на насыпной холм. С балконов дворца теперь был виден город, а из любого дома – дворец.
Бессонная ночь не утомила Айдоса. Творя радостное, разве устанешь! Утром он вышел к гостям свежий, помолодевший, веселый, будто в самом деле построил город, мечту свою осуществил.
– Наш бий так радостен, – сказал старший зодчий, будто на плечи его опустилась птица счастья.
– Опустилась, опустилась, – ответил смеясь Айдос. – И послал ее великий Мухаммед Рахим-хан, сдержав слово, данное бедным степнякам.
Старший зодчий не слишком, видно, чтил хана и не больно восторгался его человеческими достоинствами, потому что не закивал одобрительно, выслушав похвалу в адрес Мухаммед Рахим-хана, и счел нужным добавить к имени правителя Хивы имя его визиря.
– Помнят о вас, достойнейший Айдос-бий, Мухаммед Рахим-хан и его правая рука Кутлымурат-инах.
– О, Кутлымурат-инах – яркая звезда на небе священной Хивы! – понял гостя Айдос. – Да будут его дни долгими, а путь в этом мире светлым!
Обменявшись любезностями, на которые последнее время Айдос стал великим мастером, гости направились в юрту совета.
– Где будем строить город? – спросил хозяина старший зодчий.
Такого вопроса, признаться, всерьез не задавал себе Айдос. Он вообще не очень-то задумывался о месте столицы каракалпаков. Потрепав растерянно бороду, он стал прикидывать, где действительно мог бы быть город… Это не юрта, которую ставь где хочешь и переноси куда хочешь. Стены городские кладутся навечно.
– Не посоветоваться ли вам со стариками? – предложил старший зодчий. – Уходящие из жизни больше знают о ней, чем входящие в нее.
Айдос позвал Доспана:
– Сынок, собери седобородых. Пусть идут в юрту совета. А тех, кто не сможет добраться, посади на осла и доставь сюда.
Доспан вскочил в седло и помчался в аул.
Пока гости проглатывали горячие баурсаки, приготовленные еще на рассвете женой Айдоса, – всякое дело, как известно, надо начинать на полный желудок, а чем лучше его наполнить, как не облитыми в скоромном масле галушками! – стремянный обскакал аул и вытащил из юрт и мазанок стариков. Вытащил и погнал их на холм, в юрту совета. Осла нагружать не пришлось. Собственными ногами обошлись седобородые, даже палки с собой никто не взял: и на склоне жизни полны сил степняки.
– Родные мои! – обратился к старикам Айдос, когда седобородые вошли в юрту и самый последний из них опустился на палас. – Богу угодно, чтобы появился на свет город каракалпаков. Повелитель правоверных великий Мухаммед Рахим-хан прислал к нам своих мастеров, искуснейших из искусных, мудрейших из мудрых, прозорливейших из прозорливых, и наказал украсить степь башнями цитадели, минаретами мечети, стенами дворца. Готовые приступить к славному делу, зодчие спрашивают: где бы мы хотели видеть свой город? Подумаем же вместе, родные, и ответим мастерам.
Всякие задачи решали на своем веку седобородые: и большие и малые, и легкие и трудные, и умные и глупые, а такой задачи решать не приходилось. Потому сложили руки на коленях и стали думать: где поставить город каракалпаков?
– На берегу Арала, – предложил кто-то из стариков. – Есть там песчаная коса, вдается далеко в море, не подступится к городу враг, а если и подступится, так только с суши. С суши короткую стену и поставим.
– Нет, – сказал другой старик, – у переправы через Аму, где сто лет ходят караваны, поднимать город надо. Ни один купец не минует его базара.
– Э-э, – усмехнулся третий, – караваны пользуются переправой не в одном месте, а в четырех местах. Городские стены возведем в одном месте, а купцы пройдут в другом. Значит, надо строить четыре города.
За третьим стариком пожелал высказать свое суждение четвертый, за четвертым пятый, за пятым шестой. А всего в юрте оказалось двенадцать седобородых. Бороды у них были короткие, языки же длинные, а длинный язык опасен не только в сплетнях и пересудах, на совете он тоже опасен. Затянулся бы до полудня спор о том, где лучше стоять городу каракалпаков, не вмешайся в разговор долговязый Кадырберген. Очередь его была последней, потому что сидел он с самого края. Но уж таков был нрав неполноправного бия – никак не мог смириться с потерей власти в ауле и нет-нет да и показывал себя главным среди почетных степняков.
Сказал долговязый Кадырберген:
– Объявили мастера, что в городе должно быть двое ворот. Одни открываются на север, другие на юг. В одни входят караваны из Хивинского ханства, в другие из русского или из казахского. А если входят, то и выйти должны. Кое-что оставят у нас, кое-что возьмут и отправятся дальше в Хиву или к Жанадарье.
Слушали старики и дивились разумности того, что произносил Кадырберген. Оказывается, долговязому степняку многое виднее и все понятнее, чем остальным степнякам. Правда, о том, что караван в одни ворота входит, а из других выходит, и они догадывались, но догадка-то его была не просто догадкой, – за ней следовала та самая мудрость, которая всех удивила и обрадовала.
– Где делает привал караванщик? – спросил Кадырберген у стариков и сам ответил: – На половине пути. И верблюд устает, и караванбаши устает. Значит, милые мои, город с двумя воротами должен стоять посредине, между Хивой и Жанадарьей.
Нет, этот неполноправный бий, долговязый Кадырберген, в самом деле хорошо все видел. Напрасно не сделал его своим советником хан Елтузер-инах. Сделал бы, не помер бы так рано и не оставил бы после себя казну пустой.
– А где находится половина пути между Хивой и Жанадарьей? – снова спросил стариков Кадырберген и снова за них ответил:– В нашем ауле. В том самом месте, где мы с вами сидим.
– Ха! – воскликнули седобородые. – Ведь верно, наш аул – это пуповина каракалпакской земли. Сам бог избрал подножие холма для аула Айдоса. Пусть город встанет на месте юрт и мазанок.
Айдос тоже воскликнул:
– Ха!
Ему-то город мнился иногда именно на этом месте, у своенравного Кок-Узяка, злого по весне и доброго по осени, подле холма, с которого видна вся степь чуть ли не до самого Арала.
Осталось сказать «Ха!» зодчим. Если не всем четырем, то хотя бы одному – старшему. И он, наверное, сказал бы, да высокая ученость не позволила ему так по-простецки повторить вслед за неучеными слово одобрения. Он должен был посмотреть аул и подумать. Посмотреть не как гость, а как зодчий.
Он поднялся с ковра и пошел к выходу.
– Желание почтенных аульчан ценно, как золото, но истинность золота определяет ювелир, – сказал он.~ Глянем на землю, которая должна принять камень городских стен.
Старики поспешили вслед за старшим зодчим на склон холма и здесь остановились, молчаливые и торжественные. Им хотелось услышать подтверждение тому, что сказано было Кадырбергеном. Услышать то самое «Ха!», без которого не положат зодчие на землю камень. И немножко боязно было: а вдруг непригодна их земля родная для возведения на ней дворцов и мечетей, для великих строений не предназначена?
Не сразу покинула седобородых тревога. Долго думал старший зодчий. Мысль его текла, как песок с бархана, потревоженный легким ветром: то тронется, то замрет. Видно, мастера, создающие все на тысячу лет, и в думах не умели торопиться.
Не выдержал Айдос, сказал, горячась:
– Вон та поляна будто создана для ступеней дворца. По ней легко восходить к резным дверям ханских покоев. А на той высоте минарет будет виден из всех далей нашей земли. Голос азанчи услышат и в ауле Мыржыка, и в ауле Мамана. Рядом с минаретом встанет медресе, и через год-другой выйдут из его келий просвещенные пастыри нашего народа и понесут в степь славу и мудрость великого пророка.
Айдос двигал рукой то в одну, то в другую сторону, будто пускал стрелы, и они летели и падали там, где должны были возникнуть дома, рынок, караван– сарай. Он строил город, как делал это в бессонную ночь, и строил торопливо, радостно. Перед глазами аульчан возникали стены, улицы, арыки, хаузы. И не только перед глазами аульчан…
– Земля эта примет камни стен, – сказал старший зодчий, но сказал так, будто собирался строить не дворец, а загон для скота, будто отвешивал на весах нехалву, а обыкновенный песок.
Ну да как сказал, так сказал. Признал землю каракалпакскую пригодной для создания на ней города, а это главное. Ученые люди, видно, всегда говорят о прекрасном скучным голосом.
– Да благословит вас всевышний на великий труд! – произнес проникновенно Айдос-бий. – Пусть каждый камень на этой земле лежит тысячу лет! Пусть буря не покачает его, а дождь не размоет! Положим сегодня этот камень, как вы прикажете, усто, и тем начнем дело, угодное богу.
Айдос сотворил омовение, и вслед за ним сотворили то же и остальные.
Старший зодчий сказал:
– Прежде чем класть камень, нужно очертить границу города. Для этого достаньте тысячу кулашей веревки и пятьсот кольев. Нарубите их высотой в два локтя, шириной в пол-ладони.
Напугались аульчане. Если для обмера только требуется тысяча кулашей веревок – а кулаш это не шаг воробья и не размах его крыльев, это размах рук человеческих, – то сколько понадобится камней? Тысячу тысяч. Боже праведный!
Однако делать нечего. Взялись строить город, о ногах и о спине не думай.
– Веревка и колья будут завтра, – пообещал Айдос. – Камень же первый надо положить сегодня. Великий мастер, глазом прикиньте место и укажите перстом: здесь!
Зодчий улыбнулся. Наивным показалось ему желание бия. Колдовское было что-то в этой почти детской затее. Вроде ворожил бий на песке: будет или не будет город. Положат камень сейчас, значит, будет. Хочет увидеть цитадель сейчас. Глаза его горят какой-то неземной страстью, радостью ожидания горят. Умрет, если не положат камень. Так пусть положат.
Старший зодчий протянул руку и показал на тропу, что вела из аула на тырло Доспаново. Здесь должны были стать южные ворота, Хивинские ворота. Зодчий вкладывал в свое решение особенный смысл. К Хиве, владычице этих земель, обращались створки будущих ворот, и камень говорил об этом.
Не угадали мысль зодчего старики, не угадал этого и сам Айдос. Ему необходимо было место для камня, а какое оно и куда глядит – не интересовало вовсе.
На склоне холма лежал огромный валун. Десятки рук ухватились за него, столкнули с места и покатили вниз. Воинственными возгласами сопровождали старики этот спуск, будто не город закладывать собирались, а шли в наступление против невидимого противника.
Камню не давали остановиться. И когда склон кончился и легло впереди ровное место, камень все равно катился и катился.
– Здесь? – спросил зодчего Айдос.
Зодчие стояли на холме и наблюдали с веселыми улыбками за игрой бия. Затея с камнем казалась им всего лишь детской игрой взрослых степняков.
– Здесь, – ответил старший.
– Притопчите траву! – приказал степнякам Айдос. – А лучше вырвите ее с корнем.
Старики бросились выполнять распоряжение старшего бия. В какие-то минуты было очищено место шириной в два кулаша и длиной в три кулаша. Траву сложили стожком у обочины тропы: пройдет вечером скот, полакомится.
– Да благословит нас бог! – сказал Айдос. Старики снова ухватились за камень. Перекатили
его на очищенное от травы место и, покрутив, установили так, как велел старший бий: узким краем на юг, широким на север.
– Кол дайте! – потребовал Айдос.
Кола не было. Не было обычной палки, которая сгодилась бы для дела.
– Принеси свой посох! – обратился Айдос к стремянному. Знал старший бий, что хранит Доспан пастуший посох.
Замешкался Доспан. Не хотелось ему расставаться с тем, что было дорого сердцу.
– Неси!
Побежал Доспан в свою мазанку и через какую-то минуту вернулся с посохом.
– Втыкай рядом с камнем!
Воткнул Доспан посох в землю. Не без труда воткнул: земля-то у тропы твердая, прибитая копытами. Но приняла все же она посох пастуший: чувствовала, что не простои это посох, что суждено ему стать отметиной великого дела.
Айдос снял с себя поясной платок, развернул, привязал уголком к посоху, и ветер тотчас подхватил цветной шелк, заиграл с ним, как с крылом птицы. И весело вился он над степью.
27
Всего лишь камень положил Айдос на краю своего аула, и стук-то камня был негромок, но степь этот стук услышала и заволновалась:
– Айдос строит город каракалпаков. Удивились степняки: ханство, что ли, будет? Слова,
оказывается, не просто произносились Айдосом. За ними дело началось – и какое дело! – невиданное.
Прежде чем долететь до дальних аулов, новость заглянула в Кунград, в ханский город Туремурата-суфи. И заглянула странным образом – из Хивы.
В этот день в Кунграде был базар. По пятницам там всегда собирался торговый люд из ближних аулов и кишлаков. Везли в Кунград всякую всячину. Народу собиралось тьма-тьмущая, не протолкаться ни пешему, ни конному. Уважаемый человек пускал впереди себя толкалыциков, которые, сидя на ослах или лошадях, пробивали хозяину дорогу криками: «Берегись! Берегись!» И не только криками – мордами ослов и лошадей, кулаками, если надо – плетью тяжелой расчищали путь.
Сквозь такую толпу и с такими же криками пробиралась свита Туремурата-суфи к городским воротам. Толкалыциков у него было больше, чем у самого знатного кунградца. Он ведь считал себя ханом, а хан не хан, если впереди и сзади его меньше тридцати сопровождающих. Эти тридцать джигитов хором орали: «Берегись!»– и хлопали зазевавшихся кунградцев плетками по головам.
– Дорогу хану!
– Дорогу великому суфи.
В белоснежной чалме, как и подобает воину ислама, на белом коне, как и подобает правителю города, Туре-мурат плыл над толпой, и она шарахалась в разные стороны, уступая дорогу мудрейшему из мудрых, могущественнейшему из могущественных. Так именовался теперь правитель Кунграда.
За воротами базарного люда поубавилось, а аскеров – вооруженных джигитов – прибавилось. Они сновали по дороге, осматривали идущих в город, дознавались, откуда те прибыли и какой товар несут. После нападения на Кунград хивинского войска Туремурат-суфи утроил бдительность. Всех, кто появлялся у стен города, обыскивали, допрашивали и, если путник вызывал подозрение, сажали в зиндан. Боялся суфи лазутчиков Мухаммед Рахим-хана. Боялся нового нашествия хивинцев.
Вдоль дороги, через каждую тысячу шагов, стояли двое-трое стражников. Их кони паслись рядом. И если случалась опасность, один из стражников вскакивал тогда в седло и несся в город поднимать тревогу.
Туремурат-суфи лично проверял посты, выезжая утром на дорогу, ведущую к Хиве. Во время таких поездок правитель знакомился и с ходом военных занятий. В трех верстах от Кунграда Бегис готовил джигитов к будущим сражениям. Война-то должна была вот-вот начаться. Не успокоился хивинский хан на том, что разорил Кунград и заставил суфи прятаться в дальних степных аулах. Жив был Туремурат, а живой враг и из пепла восстанет. Значит, надо убить его.
Первый же пост объявил правителю, что ночью джигиты задержали человека, скакавшего в Кунград, и нашли у него в хурджуне камышинку, заклеенную с двух сторон тыквенной корой. Что внутри камышинки, стражники не знали, но думали, что она не пуста.
Туремурат-суфи разломал камышинку и убедился, что она действительно не пуста. В камышинку был вложен листок бумаги, исписанный сверху донизу мелкими буквами.
Написано на бумаге было вот что:
«Душа моя, Туремурат!
Тревога, которая должна родиться в твоем сердце при виде этого письма, пусть уляжется. Не с черной мыслью я обращаюсь к тебе, а со светлой. Не грозит тебе опасность со стороны Хивы. Хан собирается в поход, только не на Кунград, а на каракалпакские и казахские аулы. Хочет усмирить их и переселить на эту сторону горы Борши, сделать дикие табуны степняков, грызущихся между собой, покорными, накинуть на них узду. Взнузданный конь, сам знаешь, удобен и в упряжке, и под седлом. С этой целью решил хан поставить город между Хивой и Жанадарьей как защиту от северных недругов Хорезма. Город уже заложен и назван именем Айдоса – Айдос-кала. Станет этот город и защитой от тебя, дорогой Туремурат. Видит хан, что ты собираешь вокруг себя этих безродных и беспутных степных коней, ханство создаешь степное, и спешит опередить тебя. Не дай осуществиться этому. Будь первым. Кто выступает первым, того надо догонять. Конь же твой резв, душа моя, нет ему равного на всей земле междуречья, отпусти повод, дай ему волю.
Приснился мне сон, душа моя. На вершине могучей чинары сидел ты в парчовом халате победителя. Под твоими ногами распластался мир с его степями, морями, реками, с его городами, аулами, с его дворцами, мечетями. И мне было радостно за тебя, твое величие наполнило мое сердце гордостью. Находиться у ног великого брата – счастье.
Дай сбыться этому сну, душа моя. Поторопи коня удачи своей, зажги звезду счастья!
Твой брат по крови
Ходжамурат».
Суфи прочел письмо, свернул его и спрятал за поясной платок.
– Кто видел эту бумагу? – спросил он стражников. Их было двое: один тощий и чернолицый, будто его неделю держали над дымным костром; второй – тоже темнолицый; но его, должно быть, держали всего один день, и лицо не успело как следует почернеть.
– Я не видел, – ответил чернолицый. – Клянусь. Он приложил острие копья ко лбу и тем выразил свою готовность принять смерть, если слова его окажутся лживыми.
– И я не видел, – поклялся второй стражник. – А увидел бы, так не прочел. Меня выгнали из школы за то, что «алиф»– первую букву алфавита – назвал палочкой.
Туремурат-суфи поднял глаза к небу, спрашивая совета бога: верить или не верить стражникам? Всевышний всегда охотно откликался на просьбу суфи и сейчас торопливо откликнулся. Но сам суфи не торопился с ответом. Ему нужно было, чтобы слуги его и слуги всевышнего видели, сколь трудна и сколь торжественна встреча с богом и как высок их правитель, поднимающийся мыслью до божьей обители.
– А где человек, доставивший письмо? – спросил Туремурат-суфи стражников, когда разговор с богом окончился и взгляд правителя вернулся на землю. – Где конь его?
– Конь пасется, а человек лежит в кустах связанный.
– Развяжите, посадите на коня и отправьте туда, откуда явился. Скажите: правитель Кунграда благодарит его за добрую весть и жертвует золотой. – Суфи вынул из поясного платка монету и бросил на дорогу. Монета подпрыгнула несколько раз, прежде чем чернолицый накрыл ее рукой и поднял. – Голова утаившего мой подарок гонца покатится по земле так же, как эта монета, – строго предупредил суфи и погнал коня в долину, где шли военные учения.
Издали, уже видел он, как по широкой поляне носятся его нукеры, как рубят лозу, воткнутую в землю. Рубить учил их Бегис. С обнаженной саблей он гарцевал на иноходце и время от времени подлетал к лозе, срезал ее одним взмахом, показывая джигитам и свое умение, и свою ловкость. В числе нукеров был Мыржык. Его сразу узнал суфи по могучим плечам и высокому росту. Узнал, но не обрадовался. Подумал с досадой: «Прибыл, а меня не навестил. Не показал себя благодетелю своему, не поклонился до земли, не поцеловал полу халата моего. Счастье-то свое получил из моих рук, той-то сыграл на мои деньги!»
Досада еще горше стала, когда от отряда нукеров отделился один лишь Бегис и поскакал навстречу суфи. Мыржык будто не увидел правителя: как был в общей цепи, так и остался, не тронул повода, не показал своего желания погнать коня вслед за братом.
«Безумец! – мысленно обругал Мыржыка суфи. – Тебе ли восставать против меня! Петушок! Если и клюнешь, то только сапог мой. Сапогом я тебя и придавлю».
Мысль была обидчива, зла была мысль, но лицо суфи озарилось приветливой улыбкой. В глазах – смирение и доброта!
– Ангел мой! – произнес он, когда подъехал к нему на горячем коне Бегис. – Успешно ли идут учения? Старательны ли джигиты?
– Успешно, великий суфи! – ответил Бегис и приложил ладонь к сердцу. Так приветствовали в Кунграде старших по положению и возрасту. – Джигиты достигли умения беркута бросаться на добычу и разить ее одним ударом.
– Беркуты! – покачал одобрительно головой суфи. – Это хорошо, ангел мой. Беркуты могут высоко летать, быстро летать.
– И далеко, – добавил довольный Бегис.
– Далеко пока не надо, – усмехнулся Туремурат-суфи. – Город Айдоса в одном дне пути от нас.
– Я не ослышался, великий правитель, город Айдоса?
– Не ослышался, ангел мой. В степи заложен город Айдоса-кала.
Бегис всплеснул удивленно руками:
– Боже праведный, небо видело все это и не обрушило на дерзких строителей гром и молнии, не испепелило город огнем!
Ты слишком нетерпелив, ангел мой. Все, что должно было сделать небо, всевышний повелел сделать нам с тобой.
– Мы готовы. Ничто не устоит перед смелостью моих джигитов. Прикажи, великий воитель, за веру беркуты полетят на Айдос-калу и разгромят ее. Головы врагов сложим у ног твоих.
Суфи сделал печальное лицо, как бы сожалел о том, что именно ему придется принимать решение о походе против Айдоса и именно ему уготована тяжелая роль судьи чужих судеб. Головы опять-таки покатятся к его не прикоснувшимся к крови живого существа ногам.
– Что велено богом, то должен исполнить раб его, – оправдывая не сотворенное еще, произнес скорбно суфи. – А мы – рабы божьи.
– Дело, угодное богу, свято, мой повелитель! – согласился Бегис. Сожаления или грусти в голосе его не было. Войну с братом он не считал позорной или несправедливой. Ненависть заглушала все.
Суфи, однако, счел нужным доиграть до конца роль скорбящего. И когда время игры истекло, он спросил Бегис уже другим тоном:
– Вижу в рядах нукеров ангела моего, Мыржыка. Раскрывает ли он силу свою и храбрость, учась воинскому делу?
– Раскрывает, великий суфи. Он самый выносливый, самый старательный, самый сильный.
– Сможет ли он положить голову врага своего к ногам моим?
Хитроумен был в плетении узоров словесных суфи. Не всякий и не сразу мог уловить суть. Бегис же уловил сразу. А уловив, опешил. Не простого врага имел в виду правитель – Айдоса! И голову-то его должен был положить к ногам кунградца Мыржык, любимец Айдоса.
Опешить-то опешил Бегис, но тянуть с ответом нельзя было. Молчащий думает. А если думает, значит, колеблется. И он сказал:
– Положит.
Посмотрел суфи в глаза военачальнику своему: правдив ли? Знал, что самый лютый враг – это враг единоутробный, враг до последнего издыхания. Только враг ли Айдосу Мыржык? Есть ли из– за чего враждовать им? Бегису надобен «трон» старшего брата. А Мыржыку что? Ни в ханы, ни в военачальники он не годен. Ему ковер борца всего лишь нужен, и то пока молод. Потом затяжелеет, заленится, в обнимку с котлом дни проводить станет, от масла и сала губы не ототрет.
