Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)

Пошла через Аму, стуча тысячами копыт, конница хана. Сверкая медью и железом доспехов, она напоминала чудовищного дракона, опоясывающего белую гладь реки рыжим хвостом. Хвост этот извивался, то укорачиваясь, то удлиняясь. Голова торопилась к берегу – высокому, обрывистому – и порой отрывалась от туловища, и тогда сотники, орудуя плетками, подгоняли нукеров, соединяли разрозненные части дракона.

Рыжим был хвост чудовища, а голова черная. Во все темное оделся, отправляясь в поход на каракалпаков, Мухаммед Рахим-хан: шуба цвета вороньего крыла, папаха из черного каракуля. Коня выбрал тоже вороной масти.

Медленно переползал дракон через Аму и еще медленнее поднимался на берег. Скользили копыта на крутом, заснеженном спуске, ругались нукеры, хлестали бедных коней. Лишь конь хана влетел на высоту легко, как птица. Добрый был конь. За ханом вынеслись рысью знаменосцы. Зеленые полотнища бились на ветру, едва не срываясь с древков. Сильный был ветер, морозный. Бросал в лицо белую колючую пыль.

Уставшие, запыхавшиеся, обожженные ледяным ветром, выбрались наконец нукеры на правый берег и здесь остановились. Ровная голая степь, белая до рези в глазах, раскинулась перед ними. Ни юрты, ни шалаша. Несколько всадников на посеребренных инеем конях медленно приблизились к хивинскому дракону. Оружия у всадников не было. Был в их руках хлеб. Они держали его, подняв над головами лошадей, угощая вроде бы воинов хана.

Шагах в ста от передней цепи нукеров всадники остановились: побоялись, видно, копья, что могло полететь в них по приказу хана. Остановились и поклоном приветствовали правителя Хорезма.

– Айдос-каракалпак?! – узнал в переднем всаднике старшего бия хан. – Приблизься.

Спрыгнул с седла всадник и, приложив руки к сердцу, зашагал в сторону знаменосцев. Там под зелеными полотнищами чернела шуба правителя.

Тысяча лет великому хану! – крикнул Айдос. – Земля каракалпаков у ног ваших, властитель мира!

Перед знаменосцами, шагах в пяти от правителя, он замер в низком поклоне, показывая этим и свое уважение, и свою преданность хану.

На каменном лице правителя не появилась даже тень удовлетворения. Он строго, с неприязнью посмотрел на старшего бия. Неприязнь была и в словах, брошенных бию:

– Земля ваша, оказывается, холодная…

Не разгибая спины, подняв лишь голову, Айдос ответил:

– Под солнцем доброты вашей она потеплеет, великий хан. Сегодня взошло это солнце над каракалпаками.

Возвысил хана Айдос и, возвышая, попытался пробудить ту самую доброту, которой всегда недоставало правителю Хорезма. Однако ни восторг, ни лесть бия не смягчили сердца хана.

– Нужна ли доброта наша каракалпакам? – усомнился в правдивости слов старшего бия правитель. – Огнем и мечом встретили они весной моих посланцев. Немало полегло сынов Хорезма в вашей земле, Айдос.

– Безрассудство одной овцы делает ли безрассудным всю отару? – заметил, оправдывая сородичей, Айдос.

– Одна ли была безрассудная овца? – снова подверг сомнению сказанное старшим бием хан. Братьев Айдоса имел он в виду, не Туремурата-суфи, не Орынбая.

Болью отозвалось сердце Айдоса на укор хана. Несправедливым был укор. Искупил ведь все старший бий кровью братьев. Она и сейчас еще на руках его.

Головами поплатились безрассудные, – грустно произнес бий. – Умиротворена степь. К ногам вашим бросаю судьбу народа своего, великий хан.

Отчаяние лишь способно породить подобное унижение. В отчаянии и был Айдос. Руки его потянулись к полам ханской шубы, губы искали сапог хана, чтобы облобызать его.

Избавил правитель Айдоса от унизительного шага, хотя падение степного бия было ему приятно. Приятное же надо оставлять на конец, сейчас же было только начало. Он поднял руку, останавливая Айдоса.

– И жанадарьинцы умиротворены? – спросил хан. Не мог сказать «да» Айдос. Долго увещевал он

Орынбая и Мамана, слов одних израсходовал тысячу. Сломил вроде упрямство биев, но надолго ли – не знал. В души их не сумел заглянуть. Не смог увидеть, что в этих душах.

– Дали слово встретить воинов Хорезма хлебом, – не очень твердо ответил Айдос.

– Слово… – поморщился хан. – Узнаем, что стоит слово каракалпака. – Он тронул позолоченную рукоять сабли своей, давая этим понять, что намерен продолжать поход. – И ты, Айдос, узнаешь. Садись на коня, веди нас по умиротворенной земле каракалпаков!

Аул за аулом становились на колени перед войском хана. За сто, за тысячу шагов от селения выходили степняки, чтобы встретить правителя Хивы, теперь и их правителя, и объявить о своем желании быть его рабами.

Не обманул Айдос: умиротворенной оказалась степь. Бросал ее к ногам хана бий каракалпаков. Властвуй, Мухаммед Рахим! Распоряжайся судьбой степняков!

Айдос ехал рядом с правителем. Разрешил ему хан быть в свите, касаться иногда ногой стремени своего, слышать речь умнейшего из умных, справедливейшего из справедливых, добрейшего из добрых.

Речи, правда, звучали редко. Не утруждал себя хан общением с подопечными. Да и кто из великих снисходил до того, чтобы бросать слова без надобности! Болтливость унижает, молчание возвеличивает, потому редко слетали слова с уст хана. А те, что слетали, не удивляли, не радовали, не огорчали бия. Скупыми были эти слова, зато взгляды – красноречивыми.

Часами не сводил глаз с бия Мухаммед Рахим-хан. Нет, он не следил за Айдосом. Он старался угадать, чем живет сердце бия, что думает каракалпак, двигаясь с чужим войском по родной земле.

– Жалко отдавать свою землю Хиве? – спросил Мухаммед Рахим старшего бия, когда конница прошла уже несколько аулов и приближалась к Жанадарье.

Вид у Айдоса был унылым, а глаза печальные. Еще более постарел бий за эти несколько дней похода, еще сутулее стала его спина, и, хотя сидел он твердо в седле, казалось, что путь, избранный ханом, ему не по силам. И он рад бы сойти с коня.

Не сразу ответил Айдос. Искал слова, которые и чувства его раскрыли бы, и хана не обидели бы. Нельзя было обижать хана. Милости ждал от него бий.

– Нет у нас своей земли. Не подарил ее нам бог, только место показал, где можно поставить юрты.

– А чья же тогда это земля? – удивился хан.

– Всевышнего.

Не казахов, не эмира бухарского назвал Айдос, а бога самого. А у бога нельзя ничего отнять, нельзя и завоевать его. Поразился уму и хитрости старшего бия правитель Хивы. И не только поразился, насторожила его мысль Айдоса: нет величия, оказывается, в поступке хана, завоевывающего никому не принадлежащую землю. Нет подвига в покорении безлюдного и нищего народа.

Настороженность и прозвучала в голосе хана, когда он задал новый вопрос:

– За что же вы боретесь, если нет у вас ни своей земли, ни своего дома?

– За единство свое, великий хан. За то, чтобы жить одной большой семьей.

– И под одним ханом… – добавил Мухаммед Рахим.

– Конечно, под одним ханом, как же иначе!

Так понял правителя Хорезма старший бий. Имя будущего хана – Мухаммед Рахима – он не назвал, но это в его руках окажется судьба каракалпаков и самого бия каракалпаков.

Дорога степная, которая до этого казалась Айдосу черной, посветлела чуточку. Когда бросят в тебя, как дождинку в знойный день, надежду, легче становится идти, движется свободнее.

Земля жанадарьинцев лежала за грядой высоких холмов, с вершин которых можно было увидеть и реку, уходящую на север, к Сырдарье, и берег моря, и казахскую степь. Увидеть можно было аул Орынбая, к которому шло войско Хорезма.

Вороной конь занес хана на гребень Борши-тау. Хотел Мухаммед Рахим почувствовать тебя властителем мира и, когда остановил скакуна и глянул вдаль, верно, испытал то, что испытывали и Чингисхан, и Тимур, покоряя чужие земли. Степь вся была под его ногами. И пусть аул жанадарьинцев еще не признал хана своим хозяином, мысленно Мухаммед Рахим уже присоединил его к владениям Хивы. Всего лишь какой-нибудь час нужен, чтобы закричали жанадарьинцы «алла!» и пали ниц перед правителем Хорезма.

Щедрым оказался хан. Часа не понадобилось на завоевание аула Орынбая. Со стороны реки уже скакала стайка всадников с поднятым на копье белым флагом.

– Сдаются без боя! – воскликнул Айдос. Не мог он скрыть своей радости: выполнили обещание жанадарьинцы, не подвели старшего бия. Встают на колени перед ханом Хорезма.

– Кто это? – спросил Мухаммед Рахим.

– Орынбай. Хан усмехнулся:

Тот Орынбай, который просил у Бухары помощи?

– Он.

Не допросился, значит? А то пришлось бы моим нукерам укоротить хвост эмирской лисе, чтобы не охотилась за зайцами в чужих угодьях.

Хвастливой была речь хана. Легко грозить Бухаре, когда стоишь на вершине Борши-тау, в тысяче верст от столицы эмира, и когда известно тебе, что лиса и не замышляла покидать свою нору.

Верховые между тем стали подниматься на Борши-тау и стегали коней, понуждая их вскарабкиваться по крутому заснеженному склону. Плохо удавалось это лошадям. Бедные, они выбивались из сил, стараясь угодить всадникам.

– Айдос, – сказал хан, – встретьте посланцев «бухарского бия». Засекут они невинных коней.

То ли не хотел говорить с Орьшбаем правитель и тем унизить себя перед сторонником эмира, то ли действительно жалел лошадей… А может, и не то и не другое. Нужно было помучить Орынбая, сделать его путь к ногам хана долгим и тернистым.

Айдос спустился с вершины на тропу, что огибала холм, и оказался перед разбойным бием и его спутниками.

Икнул Орынбай от удивления и неожиданности. Ему нужен был хан Хорезма, а не бий степной, не проклятый Айдос.

Ты, Айдос? – спросил Орынбай и выпучил на старшего бия глаза. – Почему ты?

– Не то спрашиваешь, – ответил спокойно Айдос. – Спроси, разрешит ли тебе хан приблизиться и покаяться в грехах своих…

В каких грехах? – рявкнул разбойный бий.

– В тех, из которых соткана вся твоя жизнь. Не занесена еще снегом тайны тропа, не остыли еще кони, носившие тебя к эмиру Бухары с черными словами измены.

– Мы свободные степняки, – снова попытался возразить Орынбай, но сын его, Мулла Давлетназар, тронул коня своего и заслонил отца от Айдоса. Сказал:

– Дедушка-бий, эмир и хан произнесли по одному слову, обращаясь к каракалпакам. Слова эти разные: одно – «умри», другое – «живи». Мы выбрали последнее, сказанное правителем Хивы.

– Не торопись, сынок! – схватил руку Давлетназа-ра разбойный бий. – Не давай хану конец аркана, которым мы привязаны к Жанадарье. Не поноси Бухару, уши эмира везде.

– Молчи, отец. Уши хана тоже везде.

Мулла Давлетназар хлестнул коня и поспешил следом за Айдосом на вершину Борши-тау.

Хан встретил молодого бия приветливой улыбкой. Понял: ловок джигит, решителен, а с ловким и решительным проще иметь дело, чем с неповоротливым и осторожным. И еще понял, что Орынбай отдает под его власть род мангыт и сообщить об этом торопится молодой бий.

– Кто умеет видеть, тот быстрее достигает цели, – сказал хан, когда Мулла Давлетназар приблизился к нему. – Кто умеет слышать, быстрее познает истину.

– Я весь внимание, великий хан! – склонил голову сын Орынбая. – Повелевайте!

– Ты мудр, хоть и юн. Оставляю за биями рода мангыт все их права и-все привилегии до конца дней. Теперь вы – дети мои. А какому отцу не хочется быть ближе к своим сыновьям? Сократите путь от аула вашего до Хивы. Переселяйтесь за Айдос-калу, ближе к Амударье.

– Быть ближе к вам, великий хан, наше желание. Начнем перекочевку.

С каждым новым словом, произносимым молодым бием, светлело лицо хана. Нравился правителю Давлетназар, и, желая поощрить юношу, он вынул из коврового хурджуна неизвестно для кого предназначенный нож с золотой рукоятью и протянул Мулле Давлетназару:

– Пусть этот нож, как и вы, служит делу возвеличения Хивы.

Не слез – скатился с седла Давлетназар, обнял ноги ханского коня, трижды коснулся лбом заснеженной земли, взял нож из рук Мухаммед Рахима и поцеловал голубое лезвие. Раз и другой поцеловал, громко чмокая и приговаривая:

– Клянемся в верности… Клянемся в верности… Все клялись в верности хану, все называли себя его рабами. Но никто не падал под копыта его коня. Первым упал Давлетназар. Не руки, не голову отдавал хану – сердце свое молодое отдавал. Как не оценить такое? Как не приблизить юного бия к себе?

– Вы молоды, но мудры. Поможете нам дойти до последнего аула каракалпаков и там закончить поход.

Давлетназара попросил – не старшего бия своего на каракалпакской земле. Задохнулся Айдос от обиды. Ведь он провел хана по умиротворенной земле до самой Жанадарьи, бросил к его ногам народ свой, а на последнем шаге отказался Мухаммед Рахим от услуг бия, отдал место советника и друга этому безусому юнцу, врагу Айдоса и самой Хивы. Нет справедливости в подлунном мире.

– Последний аул каракалпакский Маман-бия, – сказал Давлетназар, входя торопливо в роль друга и советника хана. – Дойти до него легко, взять его – трудно. Двести нукеров собрал бий, сто прислали казахи. Войско целое.

– А русские? – с издевкой спросил хан. – Прислали русские своему «русскому бию» нукеров?

Видно, донесли хану лазутчики, что Маман отправил послов в Россию. Поиздеваться решил он над наивностью жанадарьинского бия.

– Не прислали, великий хан, – в тон правителю ответил Давлетназар.

– Может, еще пришлют?

– Если пришлют, то только косточки послов. Небось волки уже обглодали их.

Все больше и больше нравился хану смелый, острый на слово молодой бий. Будь у него в хурджуне еще один нож с золотой рукоятью, он и его подарил бы Давлетназару.

– Веди, веди нас, юный бий, к последнему аулу каракалпаков. Хочу видеть кости послов.

Хан тронул своего вороного и пустил его вниз, к подножию Борши-тау. Там ждали правителя уже озябшие на зимнем ветру нукеры. Пора было двигаться к последнему каракалпакскому аулу.

50

Дорога войны не всегда орошена кровью. Прошли нукеры хана от Амударьи до Жанадарьи, а мечей из ножен не вынули. Земля каракалпакская отдавала себя Хиве безропотно. Под копытами тысячи коней не заропщешь, горе и боль не выкажешь.

Не вынули бы из ножен мечей нукеры и на краю каракалпакской земли, не окажись там аул «русского бия».

– Покорись, Маман! Склони голову перед ханом Хорезма! – сказал посланный для переговоров с «русским бием» Айдос. Вместе с соседом Мамана, разбойным Орынбаем, он приехал в аул за час до появления конницы Мухаммед Рахима. – Кровь-то степняков не вода, не даст она взойти семенам жизни. Не проливай ее!

– Кровь врагов наших вода, – ответил Маман. – И чем больше будет ее пролито, тем свободнее станет наша жизнь…

– Но и кровь твоих аульчан прольется, – вмешался Орынбай. – Сила-то какая идет! Растопчут хивинцы и аул твой, и тебя самого. Бери белый флаг и иди навстречу Мухаммед Рахим-хану!

Верно, сила шла великая. Земля гудит и под сотней копыт, а тут тысячи топтали ее. Слышен был гул, далекий пока, но с каждой минутой он приближался, становился все явственнее.

Ни слова Орынбая, ни топот копыт не напугали Мамана. Может, и напугали, но не выказал он этого. Ответил спокойно и Айдосу, и Орынбаю:

– Когда говорит Айдос, я слышу голос его сердца. Оно отдано Хиве и отдано давно. Не лжет Айдос. Когда говоришь ты, Орынбай, сердце твое молчит. Не любишь ты Хиву, на Бухару молишься. Меня же зовешь в стан ненавистного тебе Мухаммед Рахим-хана.

– Что говоришь?! – взвился Орынбай. – Сам лезешь в могилу и нас за собой тянешь. Вырвать надо твой черный язык!

– Не торопись! – остановил соседа Маман. – Будет еще время вырвать язык мой и снести мою голову. И если суждено мне умереть, то пусть жизни меня лишит прямой меч Айдоса, а не кривой нож Орынбая…

Кипело все внутри разбойного бия. Не хотел он ждать, когда наступит время расправы над Маманом, в эту минуту надо было отрезать язык «русскому бию» И Орынбай выхватил из ножен меч:

– Поторопим желанную тобой смерть!

Плечом своим могучим заслонил Мамана старший бий.

– Не вершить суд над Маманом послал нас хан, а показать ему тропу к воротам священной Хивы.

– В ад ему дорога, а не в священную Хиву! – прорычал разбойный бий.

– Дорогу в ад или в рай укажет аллах, а не грешный Орынбай. Поостынь, братец!

Айдос выехал вперед и обратился к Маману со словами, переданными ему ханом:

– Знает правитель Хорезма о намерении твоем защищать аул. Известно ему и число защитников. Капля эта малая против моря. Захлестнет это море аул твой, землю твою и землю друзей твоих. Ты мудр, Маман! Подумай! Приняв власть Хивы, замкнешь цепь, соединяющую все роды каракалпакские. Единой семьей станем жить в степи. Это ли не желание дедов и отцов наших!

– Деды и отцы наши, верно, мечтали о единой семье каракалпаков, – ответил «русский бий». – Но о семье вольных каракалпаков, а не о семье рабов. Говоришь, если я подчинюсь власти Хивы, то замкну цепь нашего единения? Нет, Айдос, это не цепь единения, это цепь неволи. Закует в нее каракалпаков хан хивинский, а расковать забудет. С опущенной головой станут жить и дети, и внуки наши. Не помогай, Айдос, загонять народ наш в ворота священной Хивы. Обратно выйти им не удастся…

– Режь ему язык! – завопил Орынбай. – Руби поганую голову!

Айдос отмахнулся от разбойного бия:

– Свой язык придержи. Не больно крепко он привязан. Оторвется не ровен час.

Маман поднял руку, останавливая спорящих биев:

– Братья, вы зовете меня в семью каракалпаков, а мира-то в вашей семье нет. Готовы друг другу глотки перегрызть. Не хочет такой семьи род оймауыт. Не хочет братства волков.

– Гонишь нас, Маман! – сказал огорченный Айдос. – Не внемлешь словам предостережения. Беда У твоего порога. Слышишь, стучат копыта?

– Слышу.

– Ветер смерти летит к Жанадарье. Склони голову, Маман! Буря минует павшего ниц.

– Нет! – ответил Маман.

Бии повернули коней и поскакали навстречу ханскому войску. Оно уже развернулось двумя крыльями, подобно черному дракону, и ползло к аулу.

Долгим был бой.

Трижды призывал к молитве правоверных мулла. Трижды полагалось оставить седла, опуститься на молитвенный коврик и произнести неизменное: «Аллах акбар! – Велик аллах!», а воины не слезали с коней, не опускались на молитвенные коврики. Они рубили и кололи, и каждый считал, что творит угодное – богу. Ведь хан объявил жанадарьинцев кяфирами – неверными. Кровь же неверного смывает все грехи и открывает пролившему ее ворота рая.

Кровь лилась обильная. Вся низина перед аулом окрасилась в цвет весеннего мака, и мак этот цветет торопливо на белом морозном снегу.

Жанадарьинцы и пришедшие им на подмогу казахи из аула Ата-бия бились отчаянно. Как ни старались хивинцы, не могли прорваться к высокому земляному валу, окружавшему «русский аул».

– Если впустим хивинцев, – кричал Маман, – впустим смерть свою!

Да, за земляным валом не оставили бы нукеры ничего живого. Не пощадили бы ни женщин, ни детей, ни стариков. Исчез бы род оймауыт.

Он и исчезал. Редели ряды жанадарьинцев. Рядом с земляным валом рос вал из человеческих тел. Быстро рос.

Защитники аула были разделены на две части. Одну возглавлял Аяпберген– сары, то есть Аяпберген-рыжий, вторую – Айтуган-батыр, сын Ата-бия. Оба славились на всю округу силой своей и своей ловкостью. Айтуган-батыр мог поднять годовалого бычка. Аяпберген– сары валил с ног коня. Знали об этом хивинцы и в одиночку не подходили к богатырям. Мечи с ними не скрещивали, копья и то бросали издали. Аяпберген отвечал тем же и никогда не промахивался. Настигало его копье и бегущего, и скачущего хивинца.

Айтуган-палван орудовал мечом, отсекал вражьи головы, как метелки камыша.

«Удержимся, – думал Маман. – До заката солнца немного осталось. Оно уже на краю степи. Погаснет закатный луч – уйдут хивинцы».

Однако как ни мало было времени до заката солнца, хватило все же его хану, чтобы задушить «русский аул». Бросил он еще одну сотню нукеров к земляному валу – лихую, отчаянную сотню. Засверкали на солнце мечи, огласилась степь криком: «Бей!»

На каждого батыра налетело по десятку нукеров. Взяли они в кольцо Аяпбергена, вырвали из его рук копье, чтобы не мешало орудовать мечами. Пришлось и батыру вынуть меч. Тяжел и остер он был, но все же один против десяти. Ловко наносил удары Аяпберген, но и ему их наносили. Толстая шуба спасала богатыря, однако мех не железо, пробьют и его. И пробили. Почувствовал Аяпберген спиной своей холод стали.

Зарычал Аяпберген. С еще большей яростью кинулся он на врагов, на мечи их злые. И тут уже не холод – тепло собственной крови почувствовал. Смерть увидел.

И когда увидел ее, близко совсем, прозвучал чей-то голос:

– Нужна ли тебе смерть, богатырь? Нужна ли смерть твоим джигитам? Брось меч!

Не понял Аяпберген, чей голос обращался к нему, но подчинился велению. Разжал пальцы, меч скользнул по гриве коня и упал на снег.

– Скачи за мной!

Кольцо нукеров распалось, будто его перерубили, и выпустило Аяпбергена.

Теперь он увидел того, кто приказал: «Брось меч!» Это был Орынбай.

– Хан ждет тебя, – сказал разбойный бий. – Он дарует жизнь смелому батыру и его джигитам. Поспеши к ханскому шатру!

Ускакал Аяпберген со своими джигитами, открыл правую часть земляного вала хивинским нукерам. Стали они обходить аул с запада.

– Ночь, где ты? – шептал Маман. – Скрой нас от врага!

Ночь была где-то рядом, но еще не накрыла темным пологом степь. Нукеры хана успели обойти аул, сбить джигитов Айтуган-батыра и ворваться в зимовку.

На колени бросились перед врагом степняки. Но это не избавило их от смерти. Озверелые нукеры убивали все, что возвышалось над землей. Аульчанам надо было лечь, надо было уткнуться лицом в снег, казаться мертвыми, только тогда их не трогали.

Маман не опустился на колени, не пал ниц. Кто-то сунул ему в руку белый платок, и он стоял с ним, как с флагом. Лицо его было мокрым от слез. Они стыли, превращаясь в серебристые, ледяные зерна.

Мухаммед Рахим-хан уходил за Амударью, в Хорезм.

На высоком берегу он остановился, чтобы проститься с провожавшими его каракалпакскими биями. Их было много, и все смотрели на хана с подобострастием и благоговением. Им, отдавшим себя, свой народ под власть Хивы, нужна была награда. И они ждали ее, облаченную в высокие и красивые слова.

Хан стоял под знаменами, победными теперь, и яркий шелк трепетал на легком ветру. Голова его была гордо поднята, и весь он олицетворял собой торжественность и неприступность.

– Дети мои! – произнес Мухаммед Рахим молитвенно. – Небу угодно было, чтобы каракалпаки объединились под властью Хивы и обрели наконец мир и покой. Вы вошли в нашу семью добровольно и потому заслужили право на почет и уважение своего народа, на защиту Хорезма. Вы остаетесь теми, кем были, все, кроме Мамана, проклятого богом. Земля, на которой вы стоите, теперь ваша земля. Пользуйтесь ею, ставьте на ней свои юрты, разводите скот, растите хлеб. Живите богато под солнцем Хорезма.

Молча выслушали бии правителя. Слова были сказаны красивые, но не порадовали они степняков. Не щедрой оказалась рука хана, мало дал, много потребовал новый правитель. Бросить обжитые места – значит разорить хозяйство, осесть рядом с Хивой – значит лишиться воли.

Выразить свое недовольство, однако, никто не решился. Хвалить же хана, благодарить за подаренную землю было как-то неловко. Не нужна была эта земля каракалпакам.

Айдос стоял впереди остальных биев. Считал себя главным, а место главного бия рядом с ханом. В походе забыли про Айдоса, приблизили к правителю других, недостойных. Теперь, когда поход закончился и покорена степь, пора вспомнить старшего бия, воздать ему должное. Не орынбаи, не давлетназары, не аяпбергены принудили каракалпаков к повиновению, не они бросили степь к ногам хана, а старший бий Айдос. И пусть это знают все.

Снял малахай Айдос, в знак уважения приложил его к груди и обратился к хану:

– Солнце вселенной, справедливость мира, мудрость мудрости! Отец и благодетель наш! Вы соединили каракалпакские роды в одну семью, назвали вечно гонимый, обездоленный народ детищем своим. Как любящий отец, вы пожелали видеть каракалпаков рядом с собой, захотели приблизить юрты наши к стенам священной Хивы. Пусть осуществится это ваше желание! К дням навруза степняки поставят свои юрты на земле Хорезма.

Клятву дал Айдос. Не от своего имени – от имени всего народа. Так может поступить только глава племени, старший бий, хан каракалпаков.

Дерзким было это напоминание о себе. Не понравилось оно биям. Не понравилось и хану. Но принять его пришлось. Слова-то были нужными правителю. Без них не мог властитель мира расстаться с подданными, не мог уйти спокойным.

Хан посмотрел на Айдоса. И увидел старого и седого человека, измученного душевной болью, сожженного огнем тщеславия. Огонь этот еще теплится в степняке. Он мог быть еще полезен хану.

– Айдос-бий, – сказал правитель, милостиво склонив в его сторону голову, – вы поняли желание мое. А тот, кто понял, способен и выполнить его. Будьте здесь строгим глазом и твердой рукой Хивы. Надеюсь в дни навруза увидеть на этой земле юрты каракалпаков и мирные дымы над ними.

Великое и трудное дело доверил Айдосу хан. Не знал старший бий, печалиться ему или радоваться. Сумеет ли он переселить степняков на новую землю? Будут ли мирными дымы юрт, поставленных насильно?

«О хан, сколько еще испытаний ты припас для меня? – с болью подумал бий. – Сколько еще ступеней выложил к вершине моих надежд? Дойду ли?»

Он сомневался: дойдет ли? Мысль боязливая остановила его, сердце же решительное требовало действия. И Айдос, низко поклонившись правителю, сказал:

– Будет исполнено, великий хан!

Время прощания бия с ханами истекло. Заревели карнаи, затрещали барабаны. Войско стало спускаться на лед Амударьи. Снова рыжий дракон, опоясав хвостом реку, пополз на противоположный берег. Голову его украшали знаменосцы и вороной конь Мухаммед Рахим-хана.

51

До весеннего равноденствия оставалось не так уж много времени, хотя только началась зима и впереди были долгие буранные месяцы. Мало времени оставалось, потому что расходовал его Айдос щедро. На каждый аул, который он посещал, уходила неделя. Говорить с аульчанами вроде бы не о чем, а говорить надо, и много. Одним словом «Собирайтесь!» не обойдешься, нужны сто слов. И хитрых слов. Пообещать надо землю плодородную, ветра теплого, воду кристальную, траву высокую. Рай надо пообещать. А где он, рай? Есть ли рай в степи или в пустыне?

Пока шумели метели, ревели бураны и весеннее равноденствие было где-то далеко-далеко, аульчане спокойно слушали старшего бия. Пусть говорит, пусть тешит себя словом красивым. Даже обещание давали, как потеплеет – сняться с зимовки, уйти за Айдос-калу в сторону Амударьи.

«Не уйдут, – опасался бий. – Не выполнят обещания. Я им лгу, и они мне лгут. О перекочевке за Айдос-калу и не думают».

Думать, однако, надо было. Бежало время. Видя, как темнеет снег в степи, тревожиться начал старший бий. Искал глазами едущий к Амударье караван, груженный жердями для юрты, кошмами, нехитрой степной утварью. Но не было каравана. А снег темнел и темнел. В солнечные дни у подножия холмов появлялись ручьи, склоны бурели, сбрасывая с себя зимний наряд.

– Пора, пора! – шептал Айдос. – Что же вы медлите, братья?

Стремянный, сопровождавший старшего бия в его зимних поездках по аулам, успокаивал хозяина:

– Не оттаяла еще земля под юртами, не выдернешь из нее жерди.

– Захочешь – выдернешь, – отмахивался Айдос, – Видно, желания нет.

– Нет желания, мой бий, и не будет. Перекочевка не по собственной воле – несчастье. Кто ищет его?

Некстати бросил Доспан это слово-«несчастье». Ни к чему оно было Айдосу. Упрямством аульчан объяснял все старший бий и не знал уже, как сломить его. Теперь придется спрашивать сердце: что делать? По слезам человеческим ступать не больно хорошо, а слез будет море.

Давно поселилось в душе Айдоса ожесточение. Когда – и сам не заметил. Но поселилось и диктовало старшему бию: не жалей, не щади. Жалость – удел слабого.

– Не переселив степняков на землю Хорезма, объединим ли их? – рассудил Айдос. – Великое в боли рождается…

…Боль и начал сеять во имя великого Айдос. Снег еще лежал в степи – теплый, мартовский, и по этому снегу погнал старший бий степняков на новое место. Погнал, не жалея кулаков своих, не давая передыха плети тяжелой.

Появившись в дальнем ауле на рассвете, он тут же приказывал готовить арбу.

– Не хотят люди ехать, – протестовал аульный бий.

– Охота придет в дороге, – отвечал Айдос. Распахивал дверь ближней юрты, стаскивал с постели хозяйку, молодую ли, старую ли, и бросал на арбу.

– Гони к Амударье!

Визг и крик стоял в аулах. Женщины просили защиты у мужчин, и, если те пытались заступиться, Айдос отвешивал заступнику затрещину, да такую, что тот валился с ног. Упрямых сек плетью у юрты бия Сек до крови.

Там, где аульчане наотрез отказывались переселяться, старший бий поджигал хлева, угонял из аула скот.

– И юрты спалю, и самих поджарю, как баранов, – грозился он.

Война, и только! Никогда не видели степняки Айдоса таким злым. Будто дьявол вселился в старшего бия.

Весь месяц, пока шло переселение, Айдос не спал, не ел, кажется. Исхудал до того, что шуба валилась с его плеч. Лицо обросло, не поймешь – человек это или зверь. По– звериному и смотрел на людей бий.

Последний аул Айдос переселил за неделю до на-вруза – мусульманского Нового года. Не переселил – перегнал степняков, как скот, с одного пастбища на другое. Бия аула, связанного, вез на арбе, а троих упрямцев волок на аркане.

В равноденствие – двадцать первого марта – степняки жгли костры на новой земле. Большие костры, чтобы высокий огонь был виден на другом берегу Аму-дарьи. И не только на другом берегу, но и в самой Хиве.

Весь день и всю ночь стоял на холме прибрежном Айдос, ожидая хана. Хотел ведь правитель увидеть на своей земле аулы каракалпакские. Вот они – аулы! Взгляни, великий хан! Айдос-каракалпак сдержал слово. Мирные дымы поднялись над нашими юртами.

Не приехал хан. Не увидел дымы каракалпакских аулов.

Утром Айдос сказал Доспану:

– Сын мой, перейдем на тот берег. Возьмем то, что обещано нам богом.

– Бог наградит вас, мой бий.

– Нет, сын мой, награду неба в этом мире вручает великий хан.

Они сели на коней и переправились на левый берег Аму. Поскакали в Хиву.

Долга жизнь человека, много в ней дорог и троп. Легких и трудных. Первых и последних. На последнюю тропу свою вышел Айдос, старший бий каракалпаков.

Он считал ее длинной, последнюю тропу свою. Должна была пролечь она по земле Хорезма, свернуть на землю туркмен и казахов, на русскую землю. И виться потом долго-долго по родной каракалпакской степи. Среди холмов и озер, среди рощ джангиля и зарослей камыша, вдоль берега моря синего…

А оказалась она вдруг короткой. Уткнулась в ворота ханского дворца и оборвалась.

Стражники остановили старшего бия у порога окриком:

– Не велено пускать!