Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц)
Ушла и оставила гостей пораженными ее смелостью
– Ты слышал? – спросил хивинец Кабула.
– Слова не пропускаю, уважаемый, – захихикал гадливо Кабул. – Теперь вслед за Мухаммедом Рахим-ханом могу сказать: вы действительно удачливый джигит. Полог-то в женскую половину сам раздвигается…
Ждал удачи и мечтал о ней хивинец, но о такой легкой не думал. Сердце его зажглось в счастливом волнении.
– Слышал, значит… И не побоялась твоих ушей, видно, невмоготу молодухе одиночество.
– Наши степнячки – как кобылицы весной, не удержишь на привязи.
– И не надо держать, аркан на горячую кровь не накидывают. Ей воля нужна.
Кабул опять хихикнул:
– Ночь нужна…
– Истинно.
Ночь уже наступила. В степи лежал черный туман:– спала степь. В юрте еще теплился свет. Жалкий чирак желтым глазком глядел на гостей, мешал им. Кабул поднялся и задул его. Тьма стала непроглядной.
Спать. Время такое, что и в ауле, и за аулом не сыщешь бодрствующего. Надо бы и гостям Кумар забыться во сне, отдохнуть перед новой дорогой. А не идет к ним сон. Лежат, посапывают, покряхтывают, постанывают, будто упиваются покоем, и глаза у них зажмурены. Только напрасно все это – не нужен им покой, не до него им. Иного ждут.
Свершится зло – не помешает никто, некому помешать. Похоже, что все хотят здесь торжества зла. Даже Али хочет – устал он от ожидания, измучился. Он замирает, будто сон и в самом деле сковал его.
Поверил хивинец, что спят его спутники. Выждал время, почти неслышно сполз с ковра и подушек и, эфой черной извиваясь, хватая руками паласы, упираясь ногами в курпачи, стал выбираться из юрты. А там, на воле, уже поднялся и, пригибаясь, пошел, шурша песком и сухими травами.
Можно было проснуться тем, кто в юрте. Теперь-то играть ни к чему – зло выпустили. Нет его в юрте. Но страшно было признаться, что играли. И они, Али и Кабул, сопели, как прежде. Обманывали себя, обманывали судьбу и бога.
Только разве обманешь! Сердце Али колотилось. Он задыхался, звал на помощь всевышнего, слал страшные проклятия всем распутницам мира.
Но дыхание его было ровным, как и у Кабула.
Сколько прошло времени, неизвестно. Али казалось, что миновала вечность. А миновали всего лишь какие-то минуты.
Застучали легкие торопливые шаги – явно не хивинца. Тот ступал спокойно и тяжело. Откинулся полог, и вырос в проеме на фоне синего неба и звезд силуэт Кумар.
Она сказала спокойно и устало:
– Уберите хивинца с моей постели. Он мертв…
10
Али прискакал в аул, когда совет на высоком холме уже закончился. И хорошо, что закончился. Переполошил бы своим появлением и своим видом Айдосов помощник: был он черен. И конь был страшен – изошел пеной, ноги его дрожали от смертельной усталости. Пал бы тут же на холме, да плеть седока не давала пасть. Гнала и гнала.
На тревожный топот коня из юрты выскочил Айдос:
– Что, Али?
– Беда, мой бий.
Али хотел слезть с пегого, но не смог, повалился через седло, и Айдос подхватил своего помощника, как подхватывают падающий хурджун.
– Враги, что ли, напали?
– Ой, не знаю, бий. Могут и напасть… Убит хивинец!
Злые желваки заходили на скулах Айдоса:
– Не уберег! Застонал Али в отчаянии.
– Не смог, мой бий.
– Кто посмел?
– Кумар, сноха ваша.
Другое бы какое имя назвал помощник, принял бы Айдос. С болью или без боли, а принял. У него и самого вертелись на языке всякие имена. А вот красавицу Кумар, жену Мыржыка, принять не мог. Что-то нежное, чистое и доброе было рядом с этим именем. И вдруг! Не путаешь, Али? Ее ли это рук дело?
– Да. Вошла к нам в юрту и сказала: «Уберите хивинца с моей постели. Он мертв».
Айдос взял за руку помощника, повел в сторону от юрты, в которой дремали задержавшиеся гости из рода кунград, трое или четверо, велел опуститься на жухлую траву. Спросил:
– Кто знает об этом?
– Кабул.
– А где он?
– В ауле Мыржыка. Стережет тело хивинца. Спрятали мы его в хлеву.
– Не убежит Кабул?
– Ручаться не могу, мой бий. Боится хана. Гость-то был племянником правителя. Казнят нас всех.
Большой тяжелой рукой Айдос тронул плечо Али. Будто похлопал. То, что была тяжела рука, стремянный не почувствовал, а что спокойна – понял.
– Если казнят, то одного меня, – сказал Айдос.
– Зачем же тебя, великий бий? Она виновата. Она, Кумар!
– Нет, Али. Сноха не виновата. Поступила, как должна поступать каждая степнячка, защищая честь семьи и рода. Хвала Кумар!
– О великий бий…
Али хотел сказать, что Кумар сама заманила хивинца в свою юрту, обольщая улыбками и взглядами. Но не сказал. Если бий оправдывает сноху, значит, так нужно ему. Ведь он послал хивинца в аул Мыржыка к этой проклятой Кумар! Не в другое место, не к тому же Кабулу…
Али посмотрел на бия, желая понять его, утвердиться в своих подозрениях, но сделал это так робко, так неясно, что Айдос не заметил ни сомнений, ни любопытства своего помощника.
Он думал о Кумар, думал о себе, о судьбе главного бия.
– Все на себя беру.
Успокоиться бы надо Али. Снял с него бий вину за гибель хивинца. Со всех снял. Даже с этого ничтожного двуликого Кабула. А не явилось спокойствие. Не скажет же Айдос хану, что сам убил его племянника. Да и как такое скажешь! Не поверят, начнут дознаваться, и выйдет, что зарезала хивинца все же Кумар, а рядом были Кабул и Али. Сообщники вроде.
– Великий бий! – протянул руки к Айдосу стремянный, не зная еще, что просить у господина своего: защиты или наказания.
Айдос отстранил их.
– Нет на тебе крови, и не пытайся смыть ее. Чист ведь…
– Гость, однако, мертв?
Не сразу ответил бий, и ответил не то, что ждал Али: Так, может, и лучше.
Голос его не дрогнул при этом. Достоин, значит, был смерти племянник хана или нужна была эта смерть для чего-то великого, о чем не знал Али.
– Остались ли в тебе силы? – спросил Айдос.
– Сколько их надобно, бий?
– Столько, сколько требуется степняку, чтобы пересесть на другого коня.
– Малого требуешь, бий. Сяду.
Тогда садись и скачи обратно в аул Мыржыка. Заройте хивинца в загоне, как падаль, заткнув в его рот кизяк коровий… Кабулу передай: в четверг поедет со мной в Хиву и подтвердит все, что скажу я хану о гибели его племянника. Для других пусть язык его будет немым. Молчащему сегодня даруется жизнь завтра.
– Великий бий! – снова простер руки к Айдосу стремянный, – Хватит ли у меня сил доскакать до Хивы?
– Бедняга… – грустно улыбнулся Айдос. – Разве я требую от тебя невозможного? За аулом Мыржыка тебя сменит Доспан.
11
Когда Кабул увидел мертвого хивинца, смерть вроде бы коснулась его самого. Ни шевельнуться, ни слова сказать он не мог. Уставился в открытые глаза мертвеца и будто окаменел.
Мысль, однако, работала и была торопливой, Бежать!
И он побежал бы, наверное, да не дала убежать Кумар. Стояла, проклятая, в дверях и ждала, когда Кабул и Али поднимут мертвого с постели ее и вынесут во Двор.
Можно было убежать потом, после того как выволокут за ноги хивинца и бросят в хлев.
Но пришла иная мысль, иная, осторожная: куда бежать? В свой аул? Так он не за степью, не за Аралом. Найдут ханские нукеры, выволокут бия из собственной юрты, как выволокли сейчас этого безмозглого хивинца, накинут аркан и – в Хиву. А там – на плаху.
Бежать нельзя. И оставаться в ауле Мыржыка тоже нельзя. Что делать? Самому накинуть на шею веревку и удавиться? С бездыханного какой спрос!
Застонал, заскулил, как затравленный волк, бий Бежать нельзя, и умереть в собственной петле не хочется. Стал клясть Айдоса. Заманил все-таки в силок, обхитрил. Теперь живым отдаст хану. И посмеется еще Прежде Кабул хотел посмеяться над старшим бием, а получилось наоборот: старший бий смеется над Кабулом. Сидит на своем высоком холме и хохочет. Впрочем, как знать… Прискачет Али, объявит о смерти хивинца – подавится своим смехом Айдос.
Подавится не подавится, смех не камень, в глотке не застрянет, а застрянет, что проку Кабулу… Хивинца-то убили не на холме совета, а здесь. И привел его сюда Кабул.
«Ойбой! Где были мои глаза, когда правил коня на холм Мыржыка? Где были уши, когда Айдос уговаривал хивинца ехать к младшему брату своему, обещая покой и радость? Вот он, покой, вот она, радость!»
Волк затравленный кидается на охотника. Кабулу хотелось вцепиться в горло Айдоса и перегрызть его. Он даже выглядывал из юрты, приближая встречу со старшим бием. Смелости Кабулу, однако, хватило ненадолго: представив рядом с собой Айдоса, он тут же сникал, уходил обратно в юрту, прятался в самый дальний край ее. Так уходит волк, который уже не собирается загрызть охотника, когда он боится, как бы не загрызли его самого.
В темноте, среди одеял и подушек, увидела бия Ку-мар, внося в юрту утренний чай.
– Кайнага, – сказала она, – позавтракайте. Сказала так спокойно, ласково, будто ничего не случилось этой ночью и в хлеву не лежит мертвый хивинец.
Налила в пиалу чаю и протянула ее Кабулу. Той самой рукой протянула, которой убила своего гостя.
«Великий аллах! – ужаснулся Кабул. – Это не жена Мыржыка, это подруга самого сатаны».
– Доченька, – произнес жалостливо Кабул, – до еды ли? Гнев хана ждет нас.
Она подняла высоко свои тонкие, как крылья ласточки, брови, будто не понимала, о чем говорит бий, будто со сна плетет он несуразицу.
– Ешьте, кайнага!
– Сношенька, мы не виноваты. Все Айдос. Он послал на наше несчастье хивинца, он велел принять его в доме Мыржыка.
Снова нес несуразицу бий.
– Язык-то ваш, кайнага, не слуга вам. То зовете меня дочкой, то сношенькой. И почему об Айдосе говорите? Хивинца-то привели сюда вы.
– Что городишь, сестричка?! Я по пути здесь оказался, домой ехал…
– Путь в ваш аул лежит в другой стороне.
– Как же бросить гостя на полдороге?
– Бросили же сегодня… В хлеву он.
Не Айдосу, оказалось, надо было грызть горло, а этой дьяволице.
– Проклятая! – завизжал Кабул. – Заодно с Айдо– сом ты. Вместе вы погубили племянника хана.
Вздрогнула Кумар. Наконец-то вздрогнула, покинуло ее спокойствие. Но не страх сменил его. Не знала, видно, беспутная, страха. Негодование пришло к ней.
– Сам погубил себя хивинец. Перешагнул порог, охраняемый шариатом, коснулся запретного…
– Ха, нашлась защитница шариата…
– Что ж, если бии не способны оградить нас от надругательств, пусть сделают это дочери биев.
– Ты, значит?
– Я.
Кабул вылез из своих курпачей и подушек, как из норы волчьей, оскалил зубы. Зачихал, закашлял, пытаясь посмеяться над несчастной блудницей.
– Пусть тебя и казнит хан.
Она посмотрела ему в глаза. Дерзко и смело посмотрела. Не встречал он такого взгляда у степнячек.
– Готова к этому. Надену на свою шею петлю. Не на вашу, кайнага. Вашей больше подойдет ярмо ханского вола.
Взвизгнул опять Кабул: оскорбила, унизила его проклятая Кумар.
– Убери свое угощение!
Носком сапога он опрокинул чайник, расплескал все по коврам и паласам. Вышел из юрты. Злой, готовый снова перегрызть чье-нибудь горло. Чье бы только? Айдоса!
Не было за юртой Айдоса. Был Али.
По бийскому холму, погоняя нещадно плетью лошаденку, – не ту пегую, на которой уехал, другую, чалую, такую же неказистую, как и прежняя, – поднимался стремянный старшего бия.
Екнуло сердце Кабула. Забыл он про Кумар, обиду свою отбросил: пустое все. Крикнул вниз стремянному:
– Что сказал Айдос?
Конь у того трудно шел: холм хоть и пологий, а все же высота. Ноги чалого едва передвигались.
– Что сказал Айдос? – снова в нетерпении крикнул бий.
Но Али весь в своего хозяина. Молчит, негодный, и, лишь когда поднялся и стал слезать с коня, сказал:
– Захвати лопату и иди в хлев!
Выругался Кабул: не то хотел узнать от Али. В лопате ли дело? Однако взял лопату, стоявшую у юрты, пошел в хлев.
У дверей его нагнал Али.
– Что Айдос сказал? – в третий раз спросил Кабул. В голосе его было такое нетерпение, что Али поспешил ответить:
– Сказал: закопайте хивинца в навозе, суньте в рот кизяк коровий.
– Э-э, будто кизяком мы заткнем рот глашатаю, который объявит о нашей казни…
– Не объявит, – успокоил бия Али. – Все берет на себя Айдос. Давай поторопимся, надо успеть спрятать хивинца до приезда Мыржыка. Он уже близко…
Кабул воткнул лопату в навоз, разворотил его и, обнажив землю, влажную, мягкую, стал копать. Что еще сказал Айдос?
– Вместе поедете в Хиву.
Что?! – Лопата выпала из рук Кабула и с глухим стуком опустилась на землю, – Зачем ехать мне, когда Айдос все берет на себя?!
– Копай, копай! – сунул снова в руки бия лопату Али. – Не на казнь поедешь, а на праздник. Забыл разве приглашение хивинца? В Хиве той по случаю окончания молодыми муллами медресе… Повеселитесь…
Тьфу, будь он неладен, этот хивинец! До веселья ли тут! Если угодно богу, повеселюсь в своем ауле.
– Прежде сделаем, что велит Айдос. Ему за нас отвечать перед ханом. Копай, бий! Не себе роем могилу, а этому нечестивцу.
Покряхтывая и поругиваясь, Кабул взялся за дело. Лопата вонзалась в землю и откидывала ее на край ямы. Али отгребал ее, смешивал с навозом, чтобы было чем засыпать покойника. В навозе приказал Айдос похоронить хивинца.
– Пора! – сказал Кабул. – Готова могила. Неглубокую яму вырыл Кабул, ну да так получилось уж второпях… К тому же, по обычаю, могиле и положено быть мелкой.
Али втянул хивинца в углубление, усадил, стал заталкивать в рот мертвецу кусок кизяку.
– Закопаешь сам! – сказал Кабул. Оставил лопату и вышел из хлева.
Вовремя вышел. Волк чует, когда надо покидать опасное место. Почуял и Кабул.
У юрты уже стояли кони Бегиса и Мыржыка. Спешиться собирались братья. И спешились бы, вытянули бы ноги из стремян. Помешал Кабул. Удивил братьев своим появлением. Откуда взялся?
Гость – прошеный, непрошеный – все же гость. Закон степи – открой двери и сердце путнику. Однако, если оказался в доме, поприветствуй хозяина, объяви о цели приезда.
Этого ждали братья.
Не подошел к ним Кабул, не произнес слов, достойных случая. Направился прямиком к своему коню, привязанному к жердям загона, распутал повод, влез в седло и, уже проезжая мимо братьев, бросил наконец:
– Во всем виноват брат ваш Айдос.
Острыми оказались шипы, впились в Бегиса и Мыржыка. Какая вина? И почему названо имя брата?
Крикнуть надо бы было вслед бию: «Эй, Кабул, объясни!» Или ожечь плетью коней, помчаться за Кабулом, догнать его: «Что стряслось? Почему виноват Айдос?»
Не крикнули, не ожгли коней, не помчались вслед. Не успели. Вышла из юрты Кумар, взяла повод из рук Мыржыка. Сказала:
– Не тревожься, господин мой! Не виновен кайнага Айдос. Виновата я. Слезай с коня, иди в юрту!
Случилось, значит, что-то в ауле, а может, в самом доме… Двое поведали об одном и том же. Беспокойно стало на душе у Мыржыка. Самого сердца коснулись острые шипы. Терпеть невмоготу.
Однако, больно не больно, слезай с коня, иди в юрту. Принимай беду, коли она раньше тебя вошла в дом.
Не летают черные птицы в одиночку. Говорят же степняки: увидел ворона утром – днем жди стаи. Стаи еще не было, а второй ворон уже появился.
Вышел из хлева Али. Из той же самой двери, что и Кабул. Только не повернул, как тот, к коновязи, к чалому своему, чтобы отвязать и умчаться в степь, а направился к Бегису и Мыржыку. Поклонился им. – Сноха верно сказала, не виновен Айдос-бий. Опять Айдос, опять вина какая-то. Что к чему, объяснять Али не стал. Во дворе такое не делается. Вошел вместе с братьями в юрту. Там, когда опустились на паласы, поведал Бегису и Мыржыку о печальном событии минувшей ночи.
Братья выслушали Айдосова помощника молча. Онемели у них языки, но взгляды были красноречивы. Все, что чувствовали, что хотелось сказать и что надо было сказать в такую минуту, говорили глаза Мыржыка и Бегиса. Несчастье-то из несчастий, случалось ли такое в степи! Жена убила гостя. Самому посланцу хана всадила нож в сердце. Бог на небе и тот, поди, содрогнулся. Братьям бы рыдать, кричать, биться головой о землю, а не закричишь, не ударишься головой о землю. Все в сердце, все внутри. Снаружи только сжатые губы, смеженные веки – зрачков не разглядишь – и на супленные брови.
Однако разжать губы надо. Вызнать надо все. У того вызнать, кто убил гостя.
Вошла с чашами Кумар. Принесла Мыржыку и Бегису горячий бульон. Разогрела то, что подавала вчера гостям. И в тех же чашах, наверное.
Прекрасна была Кумар. Страдание измучило ее, но не обезобразило. Напротив, глаза вроде стали темнее, и огонь в них горел ярче. Рдели малиновым цветом щеки, на губах играла улыбка.
– Правда ли? – спросил со стоном Мыржык. Сказала бы «нет», поверил Мыржык и не стал бы наступать далее. Но не сказала «нет» Кумар. Сказала другое, отчего зашлось болью сердце Мыржыка:
– Правда, мой господин.
Ему, однако, не нужна была эта правда. Другую искал.
– Проклятый Кабул! – произнес он. Отвергла Кабула Кумар:
– Нет, мой господин, человек этот не виновен.
– Значит, Айдос?
– Ни при чем тут дедушка-бий.
– Тогда кто же? – Я.
– Заманила, выходит? – злорадно прошипел Мыржык.
Али весь сжался, как тогда вечером, когда Кумар словами и взглядами дразнила хивинца. Боязно ему стало: вдруг признается сноха, обрушит на себя гнев Мыржыка? А зачем? Ведь заманивала не прихоти ради, не о радостях думала. Сказал же Айдос: «Так, может, и лучше. – И похвалил сноху:– Хвала Кумар!» Чему-то великому послужила смерть племянника хана. А если великому, то не наказывать надо женщину, поднявшую на хивинца руку, а награждать похвалой! И Али мысленно стал просить Кумар не сознаваться в грехе, требовать стал: «Не смей, сношенька! Прикуси язык-то!»
И она услышала Али. А может, не услышала, догадалась сама, что надо сказать мужу…
– Гостеприимной была. Разве хорошо закрывать дверь перед путником. Несчастен тот дом, из которого убегает гость. Я следовала обычаям степи, мой господин.
Мыржык сжал руками голову, закачался, стараясь унять боль сердца.
– Да, гость не убежал… И не убежит теперь. Оставила ты его в моем ауле навечно.
Бегис, молчавший все время, добавил:
– Айдос оставил.
Поднял голову Мыржык: верно ведь! Брат старший прислал хивинца сюда. Прислал, чтобы убили. Вот кто истинный виновник.
– Нет! – закричала Кумар. – Я… я оставила…
– А-а! Сообщница Айдоса! – Мыржык поднялся и занес руку над Кумар. Ударить хотел, но не ударил, ругнулся:– Пошла вон, беспутная…
12
В непогоду оказался Айдос и его спутники перед ханским дворцом. Над Хивой висели тяжелые тучи, грозящие вылиться дождем, разразиться молнией и громом. Народ попрятался во дворах, боясь гнева небесного, как и гнева ханского. Улицы, по которым ехали степняки, были пустынны; тишина лежала над городом, только из– за стен дворца доносились говор и музыка.
Опоздали к началу праздника бии. Торопились, гнали коней, но путь далек, не одолеешь дороги за день. Остановились у ворот, когда пиршество было в самом разгаре.
Айдос спрыгнул с усталого коня, бросил повод До– спану, черенком плети постучал в толстую узорчатую дверь.
Стук был громким и эхом пронесся за стенами. Даже если бы спала стража, то проснулась бы. Но не отозвался никто.
Тогда Айдос крикнул:
– Откройте!
Не спала, оказывается, стража и не отходила от ворот. Ленивый, гнусавый голос спросил:
– Кто ты?
– Айдос!
– Что тебе надо?
Званого гостя спрашивали, что ему надо. Не бывало такого прежде в ханском дворце. Знала стража старшего бия каракалпаков, пропускала его беспрекословно и еще улыбалась приветливо. Иногда ворота открывались загодя, как только бий появлялся в конце улицы. Видно, новый хан сменил стражу, поставил к дворцовым воротам невежд и грубиянов.
Будь Айдос один, накричал бы на стражников, заставил открыть ворота. Но рядом стояли люди его, и унизить себя руганью он не мог. Решил обратить все в шутку. Сказал весело:
– Еду стать ханом.
Сонная одурь мигом оставила стражников. Они залились смехом. И смех был гадливым, оскорбительным для бия. Гнусавый голосок пропел стишок, сочиненный, видно, только что:
Ханский надень венец,
Иди пасти овец!
Пастуха удел таков:
Эмир среди скотов.
Плетью вроде бы хлестнули этими словами по лицу Айдоса. Коня так не хлещут, даже в ярости. Ответить бы тем же, но недостойно главного бия вступать в перепалку со стражниками. Повернулся он к спутникам своим, сказал растерянно:
– Поезжайте обратно, родные.
Без грома, без молнии начался дождь. Не густой, но лица и руки степняков обмыл разом.
– Поедем, пожалуй, – охотно согласился Кабул. Не по собственной воле, по понуждению Айдоса приехал он в Хиву и теперь легко покинул бы ее. – Погода сопутствует нашей судьбе. Вся в слезах.
Кадырберген поддержал Кабула. Не нравилась ему Хива, как и погода. Стесняла душу.
– Да, бог прибавляет к нашим слезам слезы небесные, а вот убавить забывает… Самим об этом надо заботиться…
Ладонью, рукавом чекпена стал стирать с лица холодную влагу.
– Посланец Хивы, пригласивший нас, оказался бродячим псом, – сказал Кабул. – Пролаял на ветер. Вернемся в свои аулы, насытимся у собственных котлов.
– Вернуться придется, – согласился Айдос. – Однако обидой нашей какую гору разрушим, какую птицу поймаем? Хозяин-то во дворце, а мы на дороге. Не узнает хан, что на сердце каракалпаков, не услышит их печальных слов. А должен узнать, должен услышать. Не для того скакали за солнцем, чтобы не увидеть ут pa… Поезжайте-ка на базар, купите по барану на двоих и ждите меня у Маман-шенгеле. Там, в зарослях, и дождь не страшен.
Айдос кинул Кабулу мешочек с деньгами, и тот схватил его на лету, как ястреб ласточку. Ловка была рука охотника.
– Будь по-твоему, Айдос! Когда ждать тебя у Маман-шенгеле?
– Если войду во дворец с поднятой головой, то до заката солнца, если с опущенной, то после заката, – ответил Айдос.
– С опущенной идут не к трону, а на плаху, – усмехнулся Кабул.
Кадырберген замахал руками, будто хотел отогнать страшную мысль Кабула:
– Не склоняй голову, Айдос!
– Желание ваше – закон! Достойно ли вольного степняка склонять голову!
Айдос взял из рук Доспана повод, повел своего коня к дворцовым воротам. Крикнул, прощаясь с биями:
– Светлой дороги вам, родные!
Первым повернул коня от дворца Кабул. Поддал под бока своему вороному бедуину, послал вперед. И тот повел за собой всю стаю биев по пустынной хивинской улице. Застучали копыта, отозвались дробью за стенами дворца.
Один остался Айдос. Собрал все мужество свое, всю волю. С поднятой головой надо было войти во дворец: не просить, не уговаривать, не унижать себя.
В двух шагах от ворот Айдос замер. Замер, как ту-рангиль в затишье. Пусть увидят бия стражники, пусть распахнутся створки! Сами распахнутся перед главным бием каракалпаков.
Чуда требовал Айдос.
Существует ли оно, чудо это, в подлунном мире? Является ли оно тому, кто ждет, требует его?
– Что же ты медлишь, войди! – прозвучал голос. Не из– за ворот, не из– за стен дворца прозвучал. За спиной Айдоса. И был он слабым, старческим, ничтожным. Однако дерзким. – Покажи свое могущество!
Надо было оглянуться, посмотреть на смельчака, посмевшего сказать такое бию. Но не оглянулся Айдос. Он узнал Есенгельды и догадался, что старик как тень долго скакал за ним и настиг у стен дворца.
– Возомнивши себя ханом каракалпаков, стоишь у ворот настоящего хана как раб.
Такое уже не стерпишь: Есенгельды поносил Айдоса похуже стражников. И Айдос бросил с раздражением через плечо:
– Господином ли сам оказался здесь? Есенгельды заверещал, будто ему наступили на ноги кованым копытом.
– Я стар! И это делает меня господином над такими, как ты. Оглянись, Айдос, посмотри на человека, снявшего с тебя, как с коня, путы и пустившего по тропе величия. Поклонись тому, кто открыл тебе глаза на истину! – Старик задыхался в своей злобе, в своем отчаянии.
И Айдос оглянулся. Хотел увидеть немощного, согбенного, умирающего врага своего, а увидел статного, крепкого, хотя и совсем седого степняка. Есен-гельды и не собирался умирать. Он думал жить долго.
Ты жаждешь увидеть мою смерть! – сказал Айдос. – И с этой целью пришел в Хиву. Велико же твое желание, Есенгельды.
– Да, мое желание велико. Но не смерти твоей желаю я, а твоего спасения. Не к той двери подошел ты, Айдос. Не откроется она перед тобой!
– Откроется! – уверенно сказал Айдос. Так уверенно, что смутил старика.
– Что ж, если ты силен и откроешь дверь, возьми меня с собой к хану.
Насмехался, что ли, старик над уверенностью Айдоса или в самом деле хотел попасть во дворец? Не к хану, конечно, – не станет говорить с каким-то Есенгельды правитель. Но, может, старик позор Айдоса хотел увидеть? Весть о гибели посланца хана небось уже долетела до Хивы, и над старшим бием нависла угроза расправы…
– Войдешь во дворец, как и я! – произнес тот.
– Вместе войдем. Без меня не переступишь порог! – настаивал Есенгельды.
– Не переступлю.
Приоткрылась дверь, в щель высунулась голова стражника. Должно быть, того самого, который пропел насмешливые стихи об Айдосе.
– Эй, эмир овечий! Войди один, – разрешил милостиво он.
Чаша унижения, оказывается, не была выпита до дна. Глумиться продолжали над Айдосом слуги хана. Но только ли они? Кажется, сам хан решил унизить каракалпакского бия.
Тяжелые ворота заскрипели, раскрылись. Входи, Айдос!
Он стоял в двух шагах от порога. Сделай два шага эти – и окажешься во дворце.
Стражники смотрели на бия и ждали. Смотрел и Есенгельды и тоже ждал.
Обманул их ожидания Айдос. Повернулся, потянул за повод коня, пошел прочь от дворца. А когда отошел, крикнул Есенгельды:
– Поедем в Маман-шенгеле! Там ждут нас джигиты.
Не старику Есенгельды предназначались эти слова, а стражникам. Пусть услышат и запомнят: Маман-шенгеле!
Сели оба на коней. Погнали их неторопливо по пустым улицам Хивы.
Улицы Хивы длинны, как хвост варана; конца им, кажется, нет; переходят одна в другую, сворачивают то влево, то вправо, переплетаются, возвращаются назад. Пока выберешься на окраину, собьешь копыта коня. По городу ехали – дождь лил, сеялся нехотя. За город выехали – стих дождь. Под ветром стала сохнуть земля, мелели лужи.
Ехали молча. Айдосу было не до разговоров, да и говорить с врагом не о чем. Злое все сказано, доброе не родилось еще. Думал о своем, и думе этой не было конца.
Может, так до самого Маман-шенгеле и не открыли бы ртов. Да вот споткнулся конь Айдоса. Ничего вроде не встретилось – ни ямы, ни камня, однако сбился с шага конь.
Досада вырвалась с языка Айдоса:
– Дурная нога и на гладкой дороге подворачивается.
Есенгельды только и ждал повода, чтобы вытянуть из своего хурджуна целую горсть слов и рассыпать их перед старшим бием:
– Гладка ли дорога в Хиву? На ней и конь и седок дуреют.
Слова – все равно что рассыпанные зерна джугары: не затопчешь, не перешагнешь, собирать надо.
– Будто в Кунград дорога глаже… – покачал уныло головой Айдос. – И на ней конь и человек дуреют. Ты совсем уже потерял разум, навещая кунградского хакима.
– Не скажи, – миролюбиво возразил Есенгельды. Спрятал старик подальше свою спесь и свою гордость, затевая нелегкий разговор с Айдосом. Никогда прежде не спускал обиды, а тут будто не заметил ничего. – Не скажи, мудр Туремурат-суфи, общение с ним полезно и молодому и старому, глаза будто по-новому глядят на мир.
– Что же увидели нового в этом мире твои глаза? – с усмешкой спросил Айдос.
– Дела старшего бия.
– Опять за свое! – махнул рукой Айдос. – Не ново то, что делает старший бий. Деды и отцы начали это. Или забыл Мамана?
– Помню. Только не твоих дел то начало. Одной семьей жили каракалпаки, теперь – многими семьями. Был аул трех братьев, стало два аула трех братьев. Разошлись берега.
– Поусердствуете со своим суфи, будет и третий аул.
– Зачем так, Айдос? – обиделся вроде бы за суфи Есенгельды. – Туремурат, наоборот, хочет соединить два расступившихся берега, быть мостом…
– Верно, быть мостом, по которому мы все пойдем в одну сторону: к кунградскому хакиму. Сначала он увел Бегиса и Мыржыка, теперь пытается увести Айдоса. За мной прислал тебя? Признайся, Есенгельды.
– За тобой.
– Напрасно старался. Не лежит моя дорога через мост Туремурата-суфи.
– Пусть ляжет. Другого моста нет, Айдос. Кунградский лишь. Это все поняли.
– Плохо у тебя с памятью стало, Есенгельды. Есть еще хивинский мост.
– Заказан он для Айдоса. На нем зиндан и виселица. А на кунградском мосту жизнь и свобода.
– Что-то вы с Туремуратом-суфи все мне смерть пророчите, – тревожно повел плечами Айдос. – Или задумали черное дело?
– Астапыралла! – замахал руками Есенгельды. – Не думай такое. Грех подозревать великого суфи в низменных намерениях. Чист он как ангел. Смерть-то тебе уготовил хай хивинский. Предостеречь брата своего и послал меня суфи.
– Лжешь, старик!
Всевышний свидетель тому, что в сердцах наших добрые намерения.
Лгал Есенгельды. Чувствовал это Айдос. Но повторенное трижды слово «смерть» все же напугало старшего бия. Будешь звать постоянно смерть, так она и в самом деле явится. Торопит же ведь, каркая, ворон непогоду, так накаркает несчастье и Есенгельды. Вороном злым сидит на коне, сгорбился, насупился. Мечется на ветру его белая бородка, костлявой рукой пытается поймать ее и не может. Еще больше хмурится, еще больше злится.
– Зачем же хотел войти вместе со мною во дворец? – спросил Айдос. – Там ждала меня виселица.
– суфи сказал: «Если не остановишь Айдоса перед ханскими воротами, проводи его до ханского трона, будь ему опорой в последнюю минуту. Ведь все отвернулись от старшего бия».
– Отвернулись?! – удивился Айдос.
– Отвернулись, брат мой. На холме совета бии приняли тебя, а спустились с холма – отвернулись. Каждый выбрал свою тропу. На Айдосовой тропе ты один.
Опять лгал Есенгельды. Не отвернулись от Айдоса бии, не могли отвернуться. Верил он в это. Но как слово «смерть», обдало его холодом и слово «измена». Повтори старик трижды его – поверишь, пожалуй, и в это пророчество. Накаркает злой ворон.
Айдос хлестнул коня, словно хотел хлестнуть проклятого ворона. Сказал на скаку:
– Одинокая тропа не страшна, была бы верной. Доберемся по ней до цели.
13
Кустарниковые заросли Маман-шенгеле такая чащоба, что ни человек, ни конь не в силах сквозь нее пробиться.
Чистые от кустарника поляны редки, и не пройдешь к ним: топором прорубать тропу надо. Станешь же прорубать – жизни не хватит. Но кто знает тайны Маман-шенгеле, пройдет к чистому месту, не прорубая тропы. Да, немногие ведь знают и с другими своими секретами не делятся. Как Айдос, к примеру.
К заветной полянке надо идти по кругу, огибая заросли и спускаясь к берегу канала. Отсюда, защищенная водой, начинается неприметная для чужого глаза дорожка. По ней, тревожа птиц и тишину, дойдешь до чистой поляны, на которой растет большой турангиль. Такой большой, что не всякая юрта своей крышей сравнится с шапкой его ветвей. Под ней и горячее солнце не солнце, и холодный дождь не дождь. Как кошма толстая – от всего защитит.
По хитрой тропе прошел к турангилю Айдос. Привел с собой Есенгельды.
