Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)
Но добрые кони и у других степняков есть.
Редко одному всаднику удается победить в этой быстрой, запутанной и суровой игре. Редко. Уж и не помнят степняки, когда последний раз такое случилось. Давно очень. Без помощи товарищей, без взаимной выручки не прорвать кольца. Подсобят друзья – разорвет его, уйдет с «козлом».
Но Бегис надеялся лишь на себя и на своего лихого коня.
– Э-э, глупец! – осуждал брата Айдос. – Брось кокмар соседу, он вернет его тебе, когда сам окажется в окружении. Вместе-то вы и победите!
Не слышал старшего бия Бегис, а если бы и слышал, все равно не принял бы совет Айдоса – гордыня мешала. Не тот советчик для него Айдос. Отверг давно старшего бия Бегис и старшего брата отверг. Поступал по собственному уразумению. Пришло время слушать самого себя – так решил Бегис. И слушал во всем только себя. Надо бы по примеру узбекских и казахских наездников соединиться с кем-нибудь, вести игру втроем или хотя бы вдвоем. А как соединиться, если сердце говорит: «Покажи степи только свою ловкость, свое умение, свою смелость»… Сердце говорило, а руки не слушались. Не удерживали кокмар. Другие, более сильные, выхватывали у Бегиса «козла», едва только он овладевал им. И все же Бегис слушал свое сердце.
Как ястреб кружил и кружил он около кокмара. Наконец схватил добычу, вонзил пятки в бока коня, погнал прочь от стаи всадников. Путь к помосту был открыт, – кажется, наконец повезло молодому бию. Верховых нет ни сбоку, ни впереди, перекрыть дорогу некому, догнать лишь могут. Вся надежда на коня, на его быстрые ноги. Полетел чубарый, ветром степным полетел, не догнать никому.
«Победил! Я, Бегис, победил!»– шептал в упоении молодой бий. И хлестал, хлестал коня. Все хотел взять от него, даже то, чего невозможно было взять. И взял бы, не появись вдруг перед самым помостом туркмен на свежем ахалтекинце. Возле стаи всадников его не было, не дрался он за «козла», выжидал, пока вырвется один и поскачет к помосту, и вот выждал.
Поскакал наперерез Бегису. Тот попытался было свернуть, обойти туркмена, но не простачок был джигит в огромной текинской папахе, гнаться за чубарым не стал, а оберегал помост. Не пускал молодого бия к судьям. Влево, вправо подался Бегис – не помогло. Хоть назад поворачивай, да поздно: нагнала его стая всадников, окружила, и не заметил он, как вырвали из его рук «козла». Вырвали и понеслись опять в степь. «Козла» держал, кажется, все тот же Юсупджан.
– О-о! – застонал в отчаянии Бегис. – Нет мне удачи сегодня. Наваждение какое-то. – И стал проклинать Айдоса:-Все беды от него. Черную тень несчастья бросил на свой народ. Не видят люди радости с ним… Упал бы, ослеп бы, оглох бы!.. Избавил бы нас от своей тени…
Злые слова не дождь, не коснулись они Айдоса. Но чувствовал он, что брат кидает их не скупясь. И почудилось Айдосу, что смерти его желает Бегис. Тоска охватила старшего бия. Подумал: «Для того ли явились мы на этот свет, чтобы поразить друг друга копьями? Копья-то отец в наши руки не вкладывал. Зарекал нас не обнажать оружие против своих». И еще подумал: «Когда оказались копья вражды в наших руках? Раньше ведь их не было. О всевышний, неужели прольется кровь сыновей Султангельды?!» И под халатом, там, где сердце, стало вдруг горячо, и боль родилась под левой лопаткой. «Глядя мне в глаза, ударят братья? – спросил Айдос судьбу. – Или ударят сзади, в спину, и я только услышу удар, но не узнаю, кто нанес его: Мыржык или Бегис? Только бы не Мыржык». Не хотел Айдос думать о Мыржыке плохо. Не верил, что поднимет руку на него добрый Мыржык.
А игра продолжалась. Кружили всадники, рвали друг у друга «козла», кричали, визжали. Правда, крик был уже не такой громкий, как вначале. Время-то близилось к вечеру. Тень от холма ползла в степь, накрывала всадников. Приближалась пора заканчивать козлодрание.
Айдос уже считал, что пора бросить кокмар на помост. От шкуры, поди, ничего уже не осталось, растрепали ее игроки. Но не бросали наездники «козла». Никак не удавалось одному из них завладеть надежно кок-маром и принести его к ногам старейшин. А если так, то будут кружить они по степи, пока не зайдет солнце. А в темноте какая игра! Не случалось степнякам видеть козлодрание при свете звезд.
Вспыхнули костры на холме. Аул готовился к пиршеству. Какой праздник без обильного угощения! Какое веселье на пустой желудок! Сало уже легло на дно котлов, и потек пряный запах по склону холма в степь, где сидели и стояли гости.
Да, игра затянулась, и надо было кончать ее. Айдос хлопнул в ладоши.
Трое джигитов вскочили в седла, поскакали к играющим, заорали что было сил:
– Бросьте кокмар! Бросьте кокмар!
Распалось кольцо всадников, осадили игроки разгоряченных коней. «Козла», однако, не бросили. «Козел», истерзанный, разодранный, оставался в руках все у того же лихого джигита Юсупджана. Неведомо, на чем держались его ноги и хвост. Иначе и не могло быть, слишком долго тянулась игра.
Глашатаи окружили Юсупджана и направились к помосту.
Так, с истерзанным «козлом» на стремени, Юсупджан предстал перед старшим бием. Прискакали и остальные участники козлодрания. Те, кто держал кокмар несколько раз за время игры, протиснулись вперед к помосту. Они кричали, что победителя нет и что каждый владел кокмаром. «Продлите игру, – говорили они, – и Юсупджан потеряет шкуру». Протис нулся к помосту и Бегис. Он не кричал, но всем своим видом показывал, что тоже имеет право на награду, поскольку трижды вырывал «козла». Зло, требовательно смотрел Бегис на брата, будто говорил: «Отдай мне награду! Не гневи близкого. Не превращай меня в вечного врага твоего!»
Встретил взгляд Айдос. Ожег он его. Понял: уже враг ему Бегис – и враг вечный. И прольет кровь Айдоса. Ударит, глядя в лицо, не в спину.
– Победил умный джигит Юсупджан, – сказал громко Айдос. – В его руках кокмар был дольше, чем в руках других джигитов. Играл не один, соединил свои силы и свою ловкость с силой и ловкостью товарищей. В единении и победа! Слава Юсупджану!
Зашумели недовольно старейшины: не понравилось им решение Айдоса. Награда за дружбу! Так не бывает на козлодрании. Награждается доблесть одного. Самого ловкого, самого быстрого называют победителем.
Один из старейшин сказал:
– Айдос-бий, ты поступаешь не так, как принято в степи. Народ не поймет тебя.
– Разве желание объединить людей чуждо степнякам? – спросил Айдос.
– Не чуждо, но в игре поощряется соперничество, а не дружба. Отмени свое решение, Айдос-бий!
– Нет! Победа присуждается объединившим силы. Пусть люди подумают об этом.
Всадники стали слезать с коней, отводить их к коновязи. Бегис не покидал седла. Он молчаливо смотрел на брата. Злой огонь, как прежде, горел в его глазах. «Теперь мы враги навечно! – говорил Бегис. – Я проклинаю тебя! Хочу смерти твоей!»
Айдос услышал это молчаливое проклятие. Сердце его похолодело. Оно могло остановиться: брат проклял брата. Что страшнее для человека? Только смерть. Но и ее нарекал брату Бегис.
– Обратимся к всевышнему! – сказал Айдос. – Подошло время вечерней молитвы.
Теперь-то Бегис должен был сойти с коня, но не сошел. Повернул его и погнал в степь, вслед уходящему солнцу. Безумие или страх перед богом заставили его податься прочь от Айдоса.
Костры разгорались. Яркое пламя поднималось к вечернему небу и будто бы лизало его своим розовым языком.
Самый большой и самый яркий костер пылал на вершине холма. Он освещал широкую лужайку, покрытую густой весенней травой. Трава была тем ковром, на котором расселись гости после вечерней молитвы. Здесь им подадут угощение, здесь усладят слух легендами сказители. С кобызами, дутарами в руках поэты расположились у самого огня, ожидая начала состязания.
Сказочным казался холм, освещенный кострами. Словно огромный факел горел он в ночной степи, бросал причудливые тени на склон, на долину. Такой, должно быть, представала путникам степь в далекие времена, когда пировали предки и на священном холме жгли жертвенные костры. Герои дастанов начинали отсюда походы против врага, сюда возвращались после победы. Здесь, на вершине, пели девушки величальную смелым богатырям, сказители складывали дастаны о их верности и бесстрашии.
Далекое прошлое напоминал нынче праздник на высоком холме. Гудела вершина сотнями голосов, светился огонь, озаряя высокое небо. Пел кобыз, звенела домбра.
Царствовал на холме Айдос. Красный, ярче пламени костров, ханский халат его пылал, словно был соткан из живых лепестков майского тюльпана. Золотой воротник вспыхивал в отблесках огня. Могучий, красивый, молодой – что степняку пятьдесят лет! – Айдос привлекал к себе взоры всех: и тех, кто восхищался им, и тех, кто ненавидел его. Восхищались гости, ненавидели соплеменники, хозяева аула.
– Отцы, братья, сыновья! – сказал старший бий, успокаивая своим душевным словом степняков. – На этом холме родился человек. Он пришел в мир наш, и мы счастливы, что семья каракалпаков увеличилась. Может быть, ему уготована судьба великого степняка, который сотворит дело, завещанное нам предками. Объединит нас, построит город каракалпаков, созовет со всех земель наших соплеменников, поставит им юрты на этой доброй земле. Пусть всевышний даст ему силу богатыря, разум мудреца, долголетие чинары.
Сельчане вокруг костра закричали:
– Сто лет Ерназару! Тысячу лет Ерназару!
– Да, тысячу лет человеку, творящему великое дело, – повторил Айдос.
Лицо Мыржыка, что сидел рядом со сказителями, засветилось радостью. Хотели люди счастья его сыну. И брат, должно быть, хотел этого. Начал здравицу-то Айдос, подтолкнул гостей, бросил в праздничный костер охапку сухого янтака. Разгорелось пламя.
Бросил в праздничный костер янтака Айдос, верно. Однако он не был бы Айдосом, если бы не добавил в огонь и второй охапки, не для прославления младенца Ерназара предназначенной.
Айдос сказал:
Город каракалпаков – вот с чего начнется слава Ерназара и выполнение заветов предков. Пока будет расти сын Мыржыка, пусть растут и стены города.
Орынбай, этот переменчивый мангит, не замедлил бросить в старшего бия кусок сухого кизяка:
– О себе думаешь, Айдос.
– Нет, я думаю о вас, бии, о детях и внуках ваших. О тех думаю, чьи отцы век назад, в годину белых пяток, когда джунгары согнали народы с родных мест, ушли в страну афганов или в Китай. Если захотят люди эти присоединиться к братьям своим, где они их найдут, где обретут родину?
– Каракалпакское ханство, что ли? – спросил, гнусавя, Кабул. Не спросил – ужалил. Знал, что ханство – мечта Айдоса. В нее и впустил яд.
– Называй, как умеешь. Лучше назвать родиной, землей каракалпаков, – ответил Айдос. – А земля лежит вокруг города. Город вроде шапки нашей – кураша. Без кураша каракалпак – не каракалпак. Я думаю, и гостям, откуда бы ни прибыли, приятней остановиться не в степи, а за стенами города. Расстелить коврик для молитвы не у куста джангиля, а у алтаря мечети. Встретить Ерназара, первенца Мыржыка, не на перекрестке дорог, а на пороге дома. Пусть же растет город каракалпаков вместе с Ерназаром.
– Сто лет Ерназару! – снова крикнули гости. Тысячу лет Ерназару!
Путаться стали мысли Мыржыка. Говорил ли старший бий то, что следует говорить на празднике? Вроде славил сына его – и в то же время себя славил, дело свое. Люди кричали: «Сто лет Ерназару!», а выходило – тысячу лет городу каракалпаков, ханству каракалпакскому! «Зря избрали Айдоса главным на празднике», – подумал Мыржык. Устроил той Туремурат-суфи, а хозяйничал старший бий. Поворачивал степняков не в сторону кунградского ханства, а в сторону каракалпакского ханства. Город суфи заменил степным городом. Это он только называет его домом Ерназара. Дом-то будет Айдоса.
Словами о ханстве каракалпакском Айдос не насытился. Мало ему оказалось ханства. Заговорил о доброте людской. Хитро заговорил:
– Дом Ерназара будет гостеприимным домом. Слышали, дорогие, как утром плакал первенец. Плакал громко, потому что медленно съезжались мы на его праздник. Торопил гостей Ерназар. А когда начался той, замолчал. Мы спросили у отца малыша, славного степняка Мыржыка: что успокоило его сына? Он сказал: подарки гостей. Каждый из нас подарил первенцу люльку. Казахи – казахскую, туркмены – туркменскую, каракалпаки – каракалпакскую, узбеки – узбекскую, русские – русскую. Какая же из них пришлась по душе Ерназару? «Все», – ответил славный степняк Мыржык. Мать Ерназара, дочь мудрого Есен-гельды, уважая гостей, дала возможность сыну своему подремать в каждой люльке. Вроде в наших руках спал малыш. В родных, добрых руках.
Не сразу уловили степняки, куда ведет их своими речами гладкими Айдос. Хороши были слова. Суть, однако, оказалась колючей. Звал-то старший бий опять в каракалпакское ханство. И было это ханство по желанию Айдоса раем для людей.
– Пусть останутся наши руки добрыми, пока растет Ерназар. В добрых руках он и сам станет добрым. Праздник в честь него назовем Днем взаимного уважения. День станет неделей, неделя месяцем, месяц годом. Покой воцарится в нашей многострадальной степи.
Такими словами закончил свою речь Айдос. Удивил ими так, что онемели все, кто сидел вокруг костра. Дурманом вроде опоил их старший бий. Что наплел? Покой в степи. Вечный покой. И это тогда, когда ножи у всех наточены, копья заострены, арканы сплетены и руки чешутся – подраться бы! Разорить соседа, угнать у него скот, как угнал у того же Айдоса разбойный Орынбай, спалить чужой аул. Род против рода борется с давних пор. Так предопределено с давних времен. Так предопределено судьбой, так завещано предками. А Айдос хочет покоя, устанавливает День взаимного уважения.
Остановить бы его, крикнуть: «Что дурманишь головы степнякам! Нет покоя на земле. И не нужен покой людям!» Да не кричится. Глупые степняки уши развесили, рты пооткрыли, пьют этот дурман, как молоко те лята. Гости тоже сосункам уподобились. Соглашаются с Айдосом, головами покачивают, языками поцокива-ют – довольны. Тут не остановишь Айдоса. А остановишь, так недругом прослывешь, возмутителем спокойствия.
Хочется биям отрезать язык Айдосу. Ой как хочется! Но никто нож не вынимает, даже разбойный Орынбай. Молчат бии, зло посапывают, лишь в мыслях укорачивают язык Айдосу.
Маман-бий, правда, такого и в мыслях не держит. Ему День взаимного уважения не в тягость. Пусть будет покой. Только не Айдос, не Хива, не Бухара, не Кунград установят его. Слабы, вероломны, эгоистичны они. Иная сила нужна…
И Маман-бий добавляет к сказанному Айдосом:
– Добры наши руки, верно, Айдос-бий. Но не всё мы можем сотворить ими ради блага степи. Пусть же сотворит это Ерназар: выполнит завещание предков наших. Тропа в Россию еще не заросла. Доброго коня и доброе седло Ерназару даст степь.
«Этот Маман-бий не умнее простых степняков, – подумали бии. – Дурман его хоть и не такой едкий, как у Айдоса, но все же дурман. Россия живет своей заботой, и нет ей дела до каракалпаков, и далека она. Доскачет ли Ерназар до нее – неизвестно. Мы-то не доскачем наверняка. Разговором же о России обидим Бухару, Хиву. Обидим великого суфи, устроившего этот праздник. Простит ли нам правитель Кунграда опрометчиво сказанное? Ой не простит! Потому остановить надо говорливого Мамана».
– Айдос-бий, правом главного восстанови порядок тоя, – сказал Кабул. – Лица гостей повернуты в сторону сказителей. Иные речи нам хочется услышать на празднике.
– Да, да, – поддержал Кабула Орынбай. – Это не холм совета биев, это холм Ерназара. Пусть звенят кобызы и дутары, пусть звучат песни! Усладим свои сердца словами прекрасными!
Вскипел Айдос:
– Есть ли слова прекраснее, чем слова, сказанные во славу своего народа, во славу родной земли! Ими надо услаждать сердца, дорогие бии. – Он повернулся к сказителям, державшим в руках кобызы и дутары: – Воспойте народ, воспойте землю родную, златоустые.
– Э-э, – проворчал Орынбай, – портит праздник нам этот Айдос.
И многие поняли его слова. Не давал Айдос биям погулять так, как душе хотелось. Норова показать не давал. Внутри-то у биев все бурлило, рвалось наружу, как в нагретом котле. А крышку Айдос придерживал.
«Все зло от него, – думал Орынбай. – Мало я сделал, что угнал его скот. Надо было аул спалить».
Запел первый сказитель. Кобыз каракалпака стонал, а сам каракалпак будто плакал. Над горькой долей степняка лил он слезы. Плакали степняки, жалея себя искренне. Лишь Айдос не плакал. Хмурый сидел, покусывая кончики усов и поглядывая исподлобья на певца. О народе пел поэт, да только безрадостной была эта песня. Нет и лучика надежды в ней.
Смолк сказитель. Не сразу остановились слезы степняков. Жалость к самим себе сладка по– своему, что прогонять ее, пусть потешит сердце…
Загремела домбра казаха. Весело загремела. Со слезами эта домбра была не в родстве. О героях повел рассказ сказитель. О тех, что сражались за справедливость, защищали свой народ, прославляли родную землю. Были они красивыми, молодыми. Юношей певец сравнивал с солнцем, девушек с луною. Цветами была покрыта степь, по которой скакали герои на сказочных конях. Звал певец на эти вольные просторы людей…
Забыли степняки о страданиях, вспыхнула радость в глазах. Хорошо, оказывается, в степи, ой как хорошо!
Едва смолкла домбра, Айдос поднялся со своей кур-пачи и подошел к сказителю.
– Мы полюбили ваш край! – сказал он душевно. – И людей ваших полюбили. Смелые, добрые люди. Песня ваша прославила народ казахский.
Сказал так Айдос и тем присудил победу казахскому певцу.
Доспан, стоявший за кругом и предупрежденный заранее старшим бием, подвел к певцу коня – тонконогого, белогривого красавца. Сбруя на нем сверкала медной насечкой, новенькое седло поскрипывало доброй кожей. Не просто конь, а сказочный конь из песни, которую пропел сказитель.
Не увидели справедливости в поступке Айдоса степняки и вознегодовали. Не посчитались с тем, что у костра сидели гости, стали бранить старшего бия.
Орынбай потрясал кулаками:
– Несчастный! Ты говоришь о верности народу, а сам предаешь свой народ. Чем песня радости лучше песни печали? Каракалпак плачет, потому что ему больно за соплеменников: он душу свою открывает в слезах.
Кабул злорадствовал:
– Я говорил, он ненавидит нас. Говорил, а вы меня не слушали. Теперь увидели, каков этот защитник каракалпаков.
Весь день налетали на Айдоса вихри несчастья. Он чувствовал их, но не запахивал халат, не отстранялся. Что ветер степняку? Эка невидаль! Тишины-то никогда не бывает на просторе. А тут подул такой, что запахивать халат надо и подпоясываться, не то сорвет с плеч. Будто не весна, а осень. Да что осень! Зима!
– Братья, – сказал Айдос, – слезами спасем ли свой народ? Рыдая, оградим ли его от бед? Стоном укрепим ли силы и веру степняков? На что толкаете меня, братья? С кобызом ходить по аулам и жаловаться на горькую судьбу нашу, взывать к состраданию? Да, мы несчастны, мы обездолены, но несчастье не пыль, его не смоешь слезами. От него мы избавимся лишь желая счастья. Говорят ведь: желание – половина богатства. И тот, кто позовет к счастью, достоин не одного белогривого коня. Тысячи коней достоин. Звезд небесных. Самого солнца!
Высоко поднялся Айдос, восхваляя певца счастья, – не дотянешься. А надо бы дотянуться, сбросить с высоты старшего бия. Не певца хвалит, себя. Он, Айдос, зовет народ к счастью. У него желание объединить степняков. Значит, ему тысячу коней белогривых. Ему звезды. Ему солнце…
Ненавистны биям слова Айдоса, ненавистен сам Айдос.
– Много ты счастья добыл своим желанием?! – захохотал Орынбай. – Поделись с нами!
Ещан-бий взвизгнул:
– Отдай полханства!
Какой-то парень из задиристых, из свиты Орынбая, должно быть, подскочил к Айдосу и протянул руки к его лицу. Ударить хотел старшего бия или только попугать – неведомо.
Обомлел Айдос: джигиты поднимают руку на бия, хана каракалпаков. «Кажется, я слишком мягок и добр, – подумал с болью Айдос. – Растопчут они меня нынче. Не копытами коней растопчут, сапогами своими, в навозе испачканными…»
Задиристый парень смотрел на Айдоса и цедил сквозь зубы:
– Где твоя совесть, Айдос-бий? Не позорь наш народ этим ханским чапаном! Не твори дела, угодные врагам степняков!
Напоил кто-то джигита настоем из черной травы. Напоил злобой до одурения. Безумство горело в его глазах, не погасить ничем.
– Прочь, ничтожество! – прорычал Айдос и ударил в лицо джигита могучим кулаком. Ударил так, как ударяют взбесившегося быка. А этот был не бык, телок всего лишь. И он отлетел в сторону, перевернулся несколько раз, прежде чем распластаться на траве и затихнуть.
Джигит затих, и бии затихли. Орынбай смотрел на Айдоса растерянно, Кабул испуганно, Ещан заискивающе, Маман восхищенно. Маману нравилась решительность старшего бия.
Айдос подошел к джигиту, пытавшемуся подняться с травы.
– Я ударил тебя не как хан каракалпаков, – сказал он. – Не как старший бий и не как главный на празднике. Я ударил тебя как сын Султангельды. Отец, умирая, завещал нам: кто осквернит сыновей и внуков моих своим прикосновением, не должен жить. Ты лишь хотел прикоснуться и потому жив. Понял, глупец?
Джигит безвольно кивнул.
Старший бий повернулся к гостям, которые все еще настороженно смотрели на главного, и произнес то, что произносят все распорядители праздников, когда гаснут вечерние костры и загораются ночные звезды:
– Мир этому дому, где звенит голос нового степняка! – Он сделал омовение лица. – Аминь!
Они ехали в ночную тьму, навстречу новой беде. Не знали они еще, что беда уже на пороге их аула и предотвратить ее они уже не смогут. Не знали и потому были спокойны, и неторопливо, как бывает в дороге, когда и бодрствуешь вроде, и дремлешь, текла беседа. Слова вдруг вспархивали потревоженной птицей и так же вдруг исчезали.
Говорил больше Доспан. Накопился у него в чужом ауле целый хурджун впечатлений, и он ворошил их, вытаскивая по одному.
– Маман-бий хороший бий. – Это было первое. Айдос лениво ответил:
– Хороший.
– Кабул плохой бий. – Это было второе. И снова Айдос лениво ответил:
– Плохой.
– Орынбай совсем плохой бий. – Это было третье, последнее.
– Совсем плохой, – согласился Айдос.
С версту ехали молча. Задремали. Дурной сон, должно быть, привиделся Айдосу. Очнулся он вдруг и спросил Доспана:
– А что, сынок, тебя больше всего удивило нынче?
– Ха! – откликнулся охотно Доспан. – Удивило меня, мой бий, как ударили вы глупого джигита. Сильная у вас рука, мой бий.
Только-то? – разочарованно вздохнул Айдос. – А то, что недругов у нас много, не удивило тебя?
– Нет. Люди говорят, что вся степь против нас. Что же тут удивляться, мой бий…
– Когда все против одного, куда же деваться одному? – спросил грустно Айдос.
– А некуда ему деваться, мой бий. Он должен родиться снова, как Ерназар.
Не думая, видно, сказал стремянный.
«Таким, какой я есть, не примут меня степняки, – решил Айдос. – Каким же примут?»
Явившись снова в мир, как Ерназар, чей облик он мог бы принять? Чью душу взять? Стал Айдос перебирать биев. Не тех, кто нравился ему, а тех, кого принимали степняки. Вот, к примеру, Кабул. Лисье в нем что-то было. Не угадаешь, откуда появится и что сотворит. Ещан-бий – тот жалок. Как неразумный щенок, лает вместе с большими псами, когда они рядом. А уйдут – тут же прячется в свою нору. Орынбай, напротив, решителен. Смел даже, но переменчив. Сегодня пойдет за одним, завтра – за другим. Вот Маман-бий – тот постоянен, и постоянству его позавидуешь. Не изменит, не предаст.
Доведись Айдосу снова родиться, душу бы принял Мамана. Светла и добра она у него. И захотелось старшему бию походить на «русского бия». Представил на какое-то мгновение, что он Маман и едет в его тулупе по берегу Арала, с верными людьми едет, а впереди тянутся к небу тихие дымы «русского аула». И легко стало Айдосу, и покойно. Но тут же отмахнулся от наваждения: «Нет, нет! Не могу в этой тишине быть и не видеть цветущую степь, не скакать по ней, догоняя ветер, не рубить плетью стебли гулкого камыша».
– А нельзя родиться вновь? – спросил, будто очнувшись от сна, Айдос.
Доспан не сразу ответил. Потрудиться пришлось ему: нелегкий вопрос задал ему Айдос. А когда ответил, то еще больше огорчил бия:
– Можно, но тогда надо умереть.
«Вот ведь как рассудил пастух! – ужаснулся Айдос. – Места мне в этом мире нет. Айдос-бию, хану каракалпаков, нет места».
– Значит, все, что мы делали на тое, не примут степняки?
– От бия не примут, – пояснил стремянный.
– А от хана?
Доспан опять задумался и сказал:
– От хана примут.
– Разве хан разумнее бия?
– Нет, сильнее бия. Айдос невесело засмеялся:
– Выходит, мне вновь надо родиться, и родиться ханом.
– Да, мой бий.
«Пастух все же Доспан, – подумал Айдос. – Не видит он ничего, кроме стада, и не знает ничего, кроме посоха. Степь только та, что за тырлом, небо только то, что над тырлом».
– Всегда ли ханы рождаются во дворце? – спросил стремянного Айдос.
«Конечно, ханы рождаются во дворце, иначе зачем нужны дворцы, если младенцев будут держать на голой земле…»– подумал Доспан и сказал:
– Да, мой бий. Засмеялся весело Айдос.
– Сынок, великие ханы рождаются в юрте, дворцы же для себя они строят сами.
Не знал таких ханов Доспан. Мир-то его был прост и узок: то, что за тырлом, и то, что над тырлом. Но если дедушка Айдос говорит, значит, есть такие ханы.
И Доспан согласился:
– Да, мой бий, великие ханы рождаются в юрте… На том они и порешили. Иных слов у путников не было, и дальше они ехали молча.
25
Перед рассветом кони вдруг вошли в воду. Не в реку и не в озеро – не было на пути ни реки, ни озера. Копыта потонули в мокрой траве, такой мокрой, что зачавкала она, захлюпала. Брызги холодные полетели во все стороны.
– Беда! – крикнул Доспан.
Бий вздрогнул, как от удара плети.
– Что, сынок?
– Вода в степи.
Доспан спрыгнул с коня и попал сапогами в глубокую лужу, глубокую и широкую. Что она широкая, это он понял, когда прошел вперед и не увидел края ее. Сапоги утопали в воде уже по щиколотку. Дальше, наверное, было еще глубже.
– Пропал аул…
– Э-э, зачем лить слезы прежде времени! – рассердился Айдос. – Поспешим-ка лучше.
Доспан влез в седло, и они погнали коней. Не напрямик через воду, а в обход ее.
Слезы лить, верно, рано еще было: не затопило аул. Но старая насыпь, преграждавшая путь паводку, едва сдерживала напор. Прибавится воды пальца на два – и перекатится поток через гребень, зальет землянки и юрты, понесет в степь жалкое добро аульчан.
Бегали по аулу женщины, словно куры, спугнутые с насеста, кричали дети, мычал встревоженно скот. Животные лучше людей и раньше людей узнавали о приближении несчастья.
– Где мужчины? – спросил степнячек Айдос. Убирают юрты. Бежать пора.
– Глупые, далеко ли убежите от воды… Догонит быстрее коня. Аул спасать надо. Эй, степняки! – Он стал сзывать мужчин, подъезжая то к одной, то к другой юрте:– Все на дамбу! С лопатами, мотыгами, мешками.
На зов старшего бия выходили из юрт мужчины и тут же возвращались обратно. Айдос стал срывать пологи.
– Вы что, оглохли? Дамбу размоет, если не поднимем ее на ладонь.
– Не о дамбе, о себе надо… – отвечали ему. Рассвирепел Айдос: людское недомыслие выводило его из себя. Да и кого бы оно не вывело из себя в такую минуту! Вот-вот паводок перекинется через насыпь и пойдет крушить аул. Не бежать, а плыть тогда придется.
– На дамбу! – завопил неистово бий. – На дамбу, глупцы!
Он и другие слова произнес – покрепче и пообиднее.
Однако не торопились аульчане к дамбе.
– Скорее! – звал Айдос.
Как козы, потерявшие хлев, кружились степняки у юрт, то собирались идти к дамбе, то, передумав, возвращались обратно.
Айдос раскрутил плеть и кинулся на упрямых аульчан.
– Доспан! – крикнул бий. – Гони их на дамбу! Растерялся стремянный. Не приходилось ему поднимать руку на людей, да еще с плеткой.
– Гони!
Айдос, первым увидя рядом спину какого-то джигита, протянул по ней плетью, так протянул, что съежился степняк, кинулся бежать в степь.
– Не туда! – зарычал Айдос. – На дамбу! Доспан только махал плеткой над головой, как змеей, и кричал:
– На дамбу! На дамбу!
Побежал наконец к дамбе один степняк. А если побежал один, побегут и остальные. А плетка все гуляет по спинам. Не устает рука старшего бия, хлещет страшными словами степняков Айдос. Стаей черной летят они над аулом. Куда от них спрячешься?
Потянулись наконец к дамбе люди с лопатами, мотыгами, мешками. Айдос лишь подгонял их:
– Скорее!
Женщины тоже пошли. Плача, причитая, но пошли и детишек повели.
Уже перед дамбой Айдос бросил свои злые слова на землю, растоптал их копытами коня, сказал душевно:
– Братья, если не спасем аул, не спасем себя. Сообща-то отстоим свой дом.
Вроде винился перед аульчанами и примирения искал. А они не видели вины бия. Плеть его была знакома им: не раз гуляла по спинам. Налог-то всегда собирался с помощью плетки. Коня не столько хлестала, сколько степняков. Злой бий – это привычно и понятно, добрый бий – непривычно и непонятно. Потому, слушая сейчас ласковые слова Айдоса, степняки дивились перемене. Доверия, правда, к этим словам не было, но принимали их охотно. Хорошо, когда человек говорит тихо. Как ветерок весенний летят слова, не жалят, ласкают.
Не до ласки, однако, сейчас было. Несчастье нависло над аулом. А когда несчастье, осенний или весенний ветер – все одно. Спасать себя надо, детей и скот свой. Сообща спасать им никогда не доводилось. Чужое – оно далекое всегда. Что соседское горе, когда сам в беде! Кому протянешь прежде руку: сыну своему или сыну соседа? Своему сыну. Бий же требует, чтобы ты протянул прежде руку соседскому сыну. Странный бий! Глупый бий. Беда издали вроде и не беда. Бежали к дамбе аульчане, потому что гнала плеть, подгоняли слова, а прибежали, глянули через насыпь и обомлели. Вода-то доверху дошла. Вот-вот перекатится через гребень, хлынет, как дикий табун, на аул, сметет его.
И как много воды! Взгляд края не отметит. А она все прибывает и прибывает. Ветерок, тот самый ласковый весенний ветерок, трогает гладь, волны легкие гонит к дамбе. Страшно.
Повернуть бы назад, лететь что есть мочи к своим юртам и землянкам, спасать, что еще можно спасти!
И повернули бы, да стоял за спиной конь бия. На коне бий – не то ласковый, не то злой; в руках плеть, горячая, беспощадная.
– Бросайте на насыпь землю! – кричал бий. – Бросайте скорее!
Вот ведь как поворачивает судьба степняка: сам погибай, а выполняй волю бия.
– Ойбой! – шептали люди.
Кричать боялись. Даже плакать боялись. Вонзали лопаты и мотыги в землю податливую, сырую по весне землю, несли землю на дамбу, клали по гребню. Клали прежде туда, где насыпь ниже, где легче воде перекатиться. И стала расти дамба. Не очень быстро, правда, но росла. И вода, к счастью, поднималась медленнее, чем дамба. А потом и вовсе остановилась. Хоть дик и неистов вольный табун, но и он когда-то устает, иссякает его сила, гаснет злоба. Угасла она и в паводке.
