Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 26 страниц)
– Родные мои! – крикнул старший бий, – Ответьте на мой последний вопрос. Какая жизнь и какая смерть служит примером народу?
Прежде громким был голос бия. Рев бури заглушить мог. Теперь ослаб, не услышишь его. Потому лишь ближние поняли Айдоса. Понял Кунходжа и, вскочив, стал говорить о жизни человеческой:
– Как весна должна быть жизнь. И как весна родить должна другую жизнь, творить новое, великое, прекрасное. – Он пел – не говорил, этот юный поэт. – Приносить людям счастье, радость, как весна, должна жизнь…
Затаив дыхание, слушал Кунходжу старший бий. Каждое слово применял к себе. Спрашивал: может ли жизнь человека быть похожей на весну? Весна чиста. Человек же, как зимнее небо, то в черных тучах, то в голубизне. То добр, то зол. То нежен, то жесток. Жизнь другому, верно, подарил он. Оставляет после себя двух сыновей Айдос. Принес ли счастье и радость людям? Хотел принести, бог тому свидетель. О народе своем думал всегда. Не сумел, однако, осуществить желаемое, не создал ханство каракалпакское.
– А смерть? Смерть какая служит примером? – спросил Айдос у поэта. Смерть старшего бия еще впереди. Волен избрать он конец свой.
– Подобная осени, – ответил Кунходжа. – Посаженное человеком дает плоды осенью, и если он сам соберет урожай дел своих, то расстанется с миром поздней осенью. Не успеет собрать, покинет мир ранней осенью. Печальное это расставание, но мудрое. Людям останется все. И дело, и плоды, и память об ушедшем. Кто ушел рано, тот останется среди людей.
«О смерти Кунходжа сказал правильно, – решил Айдос. – Дело ушедшего рано продолжат люди. Торопиться поэтому надо. Я собрал юных, чтобы проститься с ними, сказать напутственное слово тем, кто остается после меня».
Он посмотрел на степняков. Все еще возбужденные, они переговаривались друг с другом, не обращая внимания ни на старшего бия, ни на поэта Кунходжу. Пора!
– Братья!
Его не услышали. Или голос бия стал совсем тихим, или не ко времени прозвучал он. Наверное, не ко времени. Стук копыт, тревожный, напористый, привлек внимание степняков. Со стороны Аму мчался всадник. Мчался прямо к аулу старшего бия, торопился вроде бы на состязание молодых степняков.
Издали трудно было разобрать, кто скачет. Но что свой, каракалпак, догадались сразу. Чернела на голове всадника меховая шапка.
Тревога охватила степняков. Если нахлестывает неистово коня всадник, значит, беда гонит его к людям. Помощи ищет у них. С радостной вестью так не спешат, в радости не загоняют коня.
Недоброе предчувствие сжало сердце Айдоса. Судьба опять шлет ему испытание, продлевает небо тропу его жизни. А нет у него сил идти по ней, нет желания бороться.
Раздалось кольцо, пропустило верхового в середину, где стоял старший бий.
Верно, несчастье привело степняка в аул Айдоса. Он был бледен, губы его дрожали, в глазах стоял ужас. Степняк вез мертвеца. Окровавленное тело, как переметная сума, свисало по обе стороны седла.
– Ата-бий, мы убили главного сборщика налогов Музафара! – сказал всадник.
Айдос всмотрелся в обезображенное лицо мертвого. Не узнал: Музафар это или нет? Не поверил степняку и спросил:
– Вы убили его, спасая котлы свои или защищая честь семьи?
– Честь семьи, – ответил всадник, – Он глумился над очагами предков наших.
– Джигиты! – позвал молодых Айдос. – Прибейте тело Музафара к южным воротам. Пусть все знают, как наказывает народ своих притеснителей.
Десятки рук стянули труп с лошади и понесли к воротам Аи дос-калы.
– Брат мой! – вмешался Маман. – Вывешивая тело слуги хана на воротах, ты объявляешь войну самому хану.
Взыграла спесь в бие. Почувствовал он себя прежним Айдосом. Ответил задиристо:
– Если ты понял это, Маман, значит, поймет и правитель Хорезма. – Крикнул вслед джигитам:-Прибейте тело повыше, чтобы и в Хиве было видно!
Всадник, привезший труп Музафара, спросил робко: Кому теперь платить налог-то?
– Никому, – ответил Айдос. – Твой аул и все аулы степи освобождаются от уплаты ханского налога.
Маман опять вмешался:
– Не дадите хану двадцать тысяч тилля, он возьмет двадцать тысяч жизней. Понимаешь ли ты это, Айдос?
Охладить должны были Айдоса слова Мамана. А не охладили. С решимостью прежней он сказал:
– Сколько бы ни взял хан наших жизней, не склоним перед ним головы!
Юные степняки, принимавшие участие в состязании, растерянно глядели на Айдоса. Перемена в старшем бии и пугала, и радовала их.
– Дедушка-бий! – подошел к Айдосу юный Ерна– зар. – Это – война?
Произнесено было уже страшное слово Маманом. В запальчивости, правда, произнесено. Можно ли повторить его, осознав все, что произошло и что должно произойти. Подумал Айдос, спросил себя и ответил Ер-назару:
– Война, сынок!
Надо было еще спросить степняков. Возбужденные, с горящими гневом глазами, стояли они перед старшим бием.
Убив Музафара, убьем ли остальных притеснителей? – сказал Айдос, обращаясь к толпе.
– Убьем! – как эхо повторила толпа.
Маман, своенравный, несговорчивый Маман, протянул к Айдосу руки:
– Брат мой! Ты всегда водил войско хана против народа своего, поведешь ли теперь народ свой против войска хана?
Кольнул больно старшего бия Маман. Прошлое-то не простым было. Не предавал свой народ Айдос. Объединить хотел под властью хана. Но не время объяснять все это, не время каяться. Потому, уняв боль сердца, сказал Маману и всем степнякам Айдос:
– Если пойдут за мной!
– Пойдут, – заверил Маман.
Не помнили люди прошлого. А если и помнили, то только хорошее, мало ли, много ли его было. Не хотел зла степи Айдос, добра хотел – это знали люди. И закричали дружно:
– Веди нас на хана, Айдос-бий! Повел Айдос степняков.
Тогда-то, в одно из новолуний, ненависть к правителю Хорезма поставила его впереди ополченцев. Принял он на себя тогда роль вожака, и принял с радостью, потому что желание действия было великим. Схватиться скорее с нукерами хана – вот чего хотел старший бий, испепелить врагов, отсечь голову самому правителю. Растоптать осиное гнездо!
Теперь, когда степняки шли к берегу Амударьи, шли безоружные – палки да ножи, разве это оружие! – Айдос понял, что идут они не побеждать, а умирать.
По слухам, ханское войско уже приближалось к реке. Сотни лодок и плотов были подогнаны к берегу, чтобы принять конников и переправить на другую сторону. Здесь соединившись, нукеры цепью двинутся на безоружных степняков и перебьют их мечами, как молодой камыш. И следа не останется от войска Айдоса. Потом конница растечется по аулам, кровью обольет землю, и будет этой крови столько, что лошадям придется идти по ней вброд, как по реке.
Боялся этой крови Айдос. Велел аульчанам сняться с зимовок и идти к берегу моря, перебраться на Желтый остров – Сары-атау – и там переждать трудное время. Первыми должны были отправиться к морю семьи восставших степняков.
Только после того как началась откочевка степняков, старший бий повел войско на юг. Он намеревался остановить хивинцев на правом берегу Аму, когда те сойдут с лодок и плотов и начнут двигаться вверх по крутому склону.
«Сцепимся с хивинцами, – думал Айдос. – Не дадим им выйти на каракалпакский берег. Умрем в борьбе, и пусть могилой нам будут волны Аму».
О смерти думал Айдос. Все время о смерти. И, ведя свое войско к реке, он торопил смерть. Скорее бы!
Но у самой реки мысль о смерти покинула старшего бия.
Передовой отряд поймал лазутчика и привел к Айдосу. Лазутчиком оказался помощник Кабула, забитый парень, с трудом слова складывающий. На все вопросы отвечал уклончиво: «Ничего не знаю. Хозяин послал меня встречать гостей». Разговорился помощник, когда его оттянули несколько раз плетью. Оказалось, что гости хозяина не простые. Четыре сотни нукеров. Они должны переправиться через Аму у джангиле-вой рощи. Здесь их встретит помощник Кабула и проведет в аул бия. Сигналом к переправе будет костер, который помощник разожжет на правом берегу.
Никто не поверил помощнику. Яков, который командовал пешими степняками, сказал, что глаз у помощника недобрый, что не поймали его, а сам он пой-мался и, боясь плетей, придумал всю эту историю с ночной переправой.
Айдос поверил. Нужен ему был костер на правом берегу, заросли джангиля и узкая крутая тропа. В зарослях он мог укрыться со своими степняками и ловить по одному нукеров, отнимать у них оружие и коней. Здесь он мог победить хивинцев.
– Будешь вместе с нами ждать нукеров, – предупредил Айдос лазутчика. – Если не придут, умрешь страшной смертью.
Хотел Айдос отправить сыновей к морю: гибель всей семьи слишком большая жертва небу. Достаточно всевышнему смерти братьев старшего бия – Бегиса и Мыржыка. Пусть продлится род Султангельды в юных Рзе и Туре. Но, понадеявшись на победу у переправы, оставил сыновей при себе. Этим укрепил надежду на лучшее и у остальных аульчан.
Едва смерклось, степняки подошли к зарослям джангиля и укрылись в них. Человек двадцать Айдос спустил к воде. Там начиналась тропа, сдавленная с двух сторон густым камышом. Из камыша можно было забрасывать на всадников арканы и стаскивать с коней, если бы, почувствовав опасность, они решили вернуться к лодкам.
Ночь летом темная. Месяц рано покидает небо, остаются лишь звезды, а их свет ничтожен, как свет тлеющих углей в очаге. В двух шагах на земле ничего не видно.
Затаились степняки, ждут, когда запылает костер и от другого берега Аму отойдут лодки с хивинцами.
Ночью каждая минута кажется часом. В темноте-то все движется медленно, давно пора бы вспыхнуть огню, а он не вспыхивает. Занемели ноги, глаза закрываются в дреме.
Наконец занимается пламя, малиновые отсветы ложатся на кроны джангиля.
Время, значит!
Проверил Айдос посты, напомнил степнякам, что надо делать, когда появятся хивинцы. Подошел к лазутчику, спросил:
– Не боишься смерти? – Боюсь, бий…
Похолодело сердце Айдоса. Понял, что предан и спасти степняков уже нельзя.
– Когда догорит костер, умрешь!
Костер догорел к рассвету. Хивинцы не появились на правом берегу.
Степняки бросили лазутчика на угли костра и затоптали ногами. Он кричал, умирая, и крик его был страшен.
– Здесь подождем хана или двинемся ему навстречу? – спросил степняков Айдос.
Хивинцы под покровом ночи наверняка уже переправились через Аму и шли вдоль берега к зарослям джангиля.
– Лучше двинуться навстречу, – решили степняки. – В открытой степи биться легче.
Не успели они, однако, выйти в степь. Бой начался у берега. Хивинцы охватили войско Айдоса полукольцом и стали прижимать к реке.
Кровь лилась обильно. Степняки не сдавались, не просили пощады, и хивинцы рубили их. Цепь за цепью падали под копыта разъяренных коней.
Айдос видел, как дрался с нукерами Яков, защищая сыновей бия Рзу и Туре, как все трое, обезглавленные, легли на землю, чтобы не встать больше. Слетела с плеч голова отважного Нурлыбека. Падали и падали степняки.
– Уходите к морю! – крикнул Айдос. – Не жалейте коней!
Слева была роща; она, как песок, поглотила степняков. Приняла она и Айдоса с Доспаном. Среди ветвей джангиля стали выбирать себе тропы беглецы. Кто сворачивал на север, кто на запад. Айдос повел Доспана на восток, в сторону Айдос-калы.
Отпустила их роща, и поскакали бий и стремянный по вольной степи.
Легкий был конь под Айдосом, нес седока как ветер. Не отставал от буланого и гнедой Доспана. От смерти уходили. Но уйдешь ли от нее? Догоняли бия и стремянного хивинские нукеры. Стая целая летела за беглецами.
Стал сдавать буланый. Измок, пеной изошел. Вот-вот уткнется мордой в землю. Остановил коня Айдос. Слез с седла. Сказал стремянному:
– Доспан, сынок! Степь велика, а тропа моя кончилась.
– Зачем так, дедушка-бий? – напугался стремянный. – Мы дойдем до аула и сменим коней.
– Коней, может, и сменим, да некуда ехать нам. Слезай сынок.
Оставил седло Доспан, подошел к бию:
– Нельзя нам терять время. Хивинцы близко.
– Если близко, то и спасаться незачем. – Айдос вынул из ножен меч и протянул стремянному. – Помнишь уговор наш: быть вместе, когда на коне и когда под конем? Под конем я, сын мой. Мудро ли поступал, будучи в седле, люди рассудят, теперь я себе сам судья. Возьми меч, и пусть рука твоя не дрогнет!
– Дедушка-бий, – заплакал Доспан. – Не могу я… Не могу.
– Значит, хочешь, чтоб сделали это враги… Они уже близко. Не медли, сынок!
Айдос опустился на колени и откинул с плеч чапан, оголяя шею.
– Нет! – застонал Доспан.
– Велю!.
Поднял меч Доспан, замахнулся и что было силы ударил по обнаженной шее бия.
Голова отсеклась и упала на траву.
Когда подъехали на взмыленных конях хивинцы, Доспан сидел на земле, держа в руках голову Айдоса.
– Э-э! – закричал сотник. – Этот степняк опередил нас. Тысяча тилля, обещанные ханом за голову каракалпакского бия, попадут ему.
– Такова судьба, – ответили нукеры. – Охотник гонится за зайцем, а лиса перехватывает его.
– Несправедливо это, – возмутился сотник. – Мы загнали коней, настигая проклятого бия, нам положена и награда. Эй! – окликнул Доспана сотник. – Ты кто?
Доспан посмотрел пустыми глазами на хивинца и ответил:
– Несчастный…
– Слышите, с тысячью тилля он несчастный! А мы, без единого золотого за пазухой, счастливые… Вставай, несчастный, неси свою голову!
Нукеры погнали впереди себя Доспана. Без охоты погнали: лишал их награды этот степняк.
Гнать степняка надо было далеко, к шатру минг-баши, что стоял у берега. Обо всем можно было поговорить в пути. Но они почему-то говорили только о несчастном.
– А кто видел, что он отрубил голову бию? – сказал сотник.
– Никто, – ответили нукеры.
Так, может, другой кто отрубил? Я или ты?
– Может…
Сотник перегнулся через седло и вырвал из рук стремянного голову Айдоса.
– Я отрубил!
Нукеры догадались, что надо оставить сотника рядом со степняком, и поскакали вперед.
Сотник посмотрел на Доспана, и показалось ему, что степняк протягивает руки, требуя обратно голову бия. Тысячу тилля захотел? – усмехнулся хивинец.
Он снял ружье, вскинул к плечу, почти не целясь, выстрелил.
Пошатнулся Доспан, сделал шаг и упал на землю. Молча упал.
Наверное, так и было, ни звука не издал стремянный. А сотнику почему-то почудилось, что, падая, он повторил свое странное слово:
– Несчастный…
notes
Note1
Тулепберген Каипбергенов – Народный писатель Каракалпакстана и Узбекистана. Герой Узбекистана. Лауреат Государственных премий СССР, Узбекистана, Каракалпакстана. Лауреат Международных премий имени Махмуда Кашкарий, Михаила Шолохова, а также премий ВЦСПС и Союза писателей СССР. Победитель конкурсов газеы «Правда» и журнала «Крестьянка». Хаджи
Note2
Курпачи – подстилочные одеяла.
Note3
Восклицание испуга, удивления.
Note4
Хауз – водоем, бассейн.
