Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)
Подъехал, окликнул хозяина. Вышла из мазанки жена его. Склонилась перед бием, сказала:
– Нет Али. Еще ночью ушел из дома.
– Куда ушел-то?
– В сторону тугаев.
– Сказал зачем?
– Не сказал. Должно быть, за хворостом, веревку с собой взял.
Удивился Айдос: кто же ночью за хворостом ходит! В тугаях ночью тьма непроглядная. Там и днем-то сумерки, ветви солнце заслоняют. Не за другим ли чем пошел Али ночью в заросли? Страшная мысль мелькнула в голове Айдоса.
– Ночью, говоришь, ушел?
– В полночь, поди… – ответила жена Али. – Пора бы набрать хворосту и вернуться.
«Глупая женщина, – подумал бий. – Хворост ждет. Об очаге ли надо тревожиться?»
Он хлестнул коня и поскакал к зарослям джангиля.
Солнце уже поднималось, и тропа, идущая от аула к тугаям, была хорошо видна. Чистая тропа. Не заметил на ней Айдос ни вязанки хвороста, ни камня, ни потерянного аульчанином беспечным кавуша, ни самого аульчанина не заметил. До самых зарослей пробежал, взглядом бий – пусто.
В стороне от тропы возвышался холмик – могила Жалия. Холмик насыпал сам Айдос и потому хорошо помнил, где могила сына Али и какова она высотой. Сейчас ему показалось, что ниже стоял холмик: то ли дожди весенние прибили землю, то ли сама могила осела. И еще показалось, сдвинут камень с холмика, будто кто-то пытался освободить мертвого.
Недобрым предзнаменованием посчитал Айдос при-мнившееся ему на пути, и, чтобы избавиться от пугающей сердце мысли, он поторопил коня, ударил его и плетью и пятками. Пронес конь бия мимо могилы Жалия, осталась она в стороне, позади осталась, а вот предчувствие недоброе не покинуло Айдоса. С тревожным сердцем влетел он в заросли и тут прямо у тропы увидел то, чего боялся увидеть.
На ветви старого турангиля висел Али. Веревка, которую он взял в мазанке, стянула намертво его шею. Мертвый он казался маленьким и жалким, не похожим на себя.
– Великий бог! – прошептал Айдос. – День мертвых, что ли, нынче…
Он подъехал к Али и тронул его руку. Холодна была рука и тверда, словно тот сук, на котором висел мертвец. Давно, должно быть, простился с жизнью бедный Али. Два ворона с соседнего деревца поглядывали с любопытством на труп, ожидая своего часа.
Айдос вынул нож и перерезал веревку. Труп качнулся, всплеснул руками и упал на траву. Не навзничь упал, а сел вроде сначала, а потом повалился на бок.
«Почему так худ Али? Какой недуг иссушил его? – подумал бий. – Тоска по Жалию, что ли?»
Верно, с того дня, как похоронили Жалия, не находил себе места Али. И чернеть стал с того дня.
Однако почему нынче влез в петлю? Першигуль поторопила или всевышний позвал? О себе не подумал Айдос, не вспомнил, что насильно привел в дом Али дочь Гулимбета. А что Жалия убил отец из– за старшего бия, не знал. Винил близких и неблизких, себя же обходил.
Слез с коня Айдос и наклонился над мертвым Али. Наклонился и тут заметил рядом с мертвым телом крошечный холмик земли, свежей, не присохшей еще и не примятой. Ночью или перед рассветом, должно быть, насыпан был. И насыпан прямо под веткой турангиля, на которой висел Али.
«С могилы Жалия, верно, – решил бий. – Не померещилось мне, что могила осела и камень сдвинут… Умереть хотел, бедняга, рядом с сыном, засыпать себя той же землей. Да мертвыми руками как засыплешь!»
Муторно стало на душе Айдоса: тайну какую-то, и страшную тайну, почуял он.
«Жизнь и смерть степняков не одной волей бия определена, оказывается, – подумал Айдос. – Рядом со мной делают, что велю, вдали от меня – что велит душа».
Он поднял тело Али, перекинул через седло, взял за повод коня и повел его в степь, к могиле Жалия.
Ни Доспан, ни Першигуль не заметили, как подъехал старший бий. Конь Айдоса стоял над ними.
– Несчастные! – сказал бий. – Вы оба достойны смерти.
Першигуль замерла, и глаза ее уставились на бия: смелость и решительность горели в ее взгляде. Она готова была принять смерть.
Доспан схватил ее за руку и бросил под копыта бие-ва коня, а сам пал ниц.
– Благослови нас, великий бий! – прошептал он. – Першигуль жена моя.
– Вместо смерти благословение? – покачал головой бий. – Грешников может простить только небо.
– Небо простило нас, – сказал Доспан.
С удивлением посмотрел на Доспана и Першигуль старший бий. С удивлением, потому что не просили они пощады, не плакали, не скребли в отчаянии руками землю. Требовали счастья. Счастья, которое нужно каждому степняку и которого нет в этом мире. Глупые, юные сердца.
– Если простило небо, небо и благословит вас… Он хотел повернуть коня и уехать прочь. Что другое освободило бы его от тех чувств, которые родились в душе, незнакомых чувств, пугающих своей противоречивостью! И злоба, и нежность перемешались. Долг требовал: убей грешников, пролей кровь нарушителей закона степи, не прощай вероломства. Раб, восставший против господина, должен погибнуть, чтоб неповадно было остальным рабам. Воля бия – лишать жизни или дарить ее степняку. Доспан же самовольно присвоил себе права старшего в роду: ненависть заменил любовью, смерть – жизнью. Перерезать горло такому рабу следует.
Этого требовал закон степи. Сердце же просило другого: пусть живет Доспан – молодой, сильный, смелый. Пусть живет и эта грешница, красавица Першигуль. Пусть будет семья, успех и родятся дети.
И рассудил Айдос: «Если я отниму у них жизнь – возвеличу закон степи, малого добьюсь. Если дарую жизнь – возвеличу старшего бия, себя возвеличу, многого добьюсь».
Доспан помог восторжествовать жизни, сказав:
– Небо далеко, бий близко. Волю неба люди узнают не скоро, волю бия – сразу.
Улыбнулся Айдос. Понравились ему слова стремянного: возвеличивали они старшего бия.
– Встаньте! – сказал он. – Встаньте и поднимите руки.
Доспан и Першигуль поднялись и простерли руки к бию. Счастья просили у него. И Айдос подарил им его, произнеся:
– Пусть дорога вашей жизни будет светлой! Аминь, дети мои!
– Аминь!.. Аминь, отец наш…
29
Разные ветры дули в спину Мыржыка, и он не знал, какой из них попутный.
Дул ветер со стороны Кунграда, дул со стороны Айдос-калы, из казахского ханства, из аула Орынбая. И были ветры то ласковыми, то злыми, то теплыми, то холодными.
Бегис звал к Туремурату-суфи, справедливейшему из справедливых, благороднейшему из благородных, добрейшему из добрейших.
«Вернись в Кунград, брат мой! – писал Бегис. – Не будь упрямцем. Поклонись Туремурату-суфи, поцелуй полу его халата, и он простит тебя. Не считай позором склонить голову перед сильным и мудрым. Вспомни, что сказал тебе однажды Маман: «Мы народ, привыкший к услужению». Верно сказал. Нет у нас другого пути, кроме пути услужения. Не проживем мы и дня, не целуя чужой подол. Попугай дорог не тем, что красив, а тем, что повторяет слова человека. Перенимая мудрость великого суфи, и сами возвеличимся. Возвращайся, брат мой, не рви нити дружбы. Поторопись, пока не оборвалась эта нить. Седлай коня и скачи в Кунград».
Ласковый ветер вроде бы дул из Кунграда, но не грел он Мыржыка. Холодком веяло от слов Бегиса, угроза таилась в них.
Из аула Айдоса ветер нес, как ночной гонец, неожиданности, которые порой удивляли, а порой пугали. Необъяснимым было то, что творилось в Айдос-кале. И мучила эта необъяснимость. Сорок девушек собрал старший брат, закрыл в юрте совета биев. Собрал будто бы для обучения ремеслу, но почему самых красивых выбрал и почему сорок? Сорок красавиц ждал хан хивинский. Роптали степняки, обман чуяли в словах и поступках бия. Недовольны были люди и затеей бийской со строительством города. Строили стены и проклинали Айдоса. Город-то ни к чему степнякам, как ни к чему и День взаимного уважения. Кланяться врагам, потчевать недругов – противно это обычаям степи. Смерть Али тоже не приняли аульчане как проявление воли бога и обвиняли Айдоса, что плохо обошелся со своим верным слугой, не перенес тот несправедливости господской.
Тревогу нес ветер из аула старшего брата. Плохо было людям рядом с Айдосом. А если людям плохо, хорошо ли младшему брату бия? Тоже плохо. Мучился младший брат.
Иными были вести, доходившие до Мыржыка из аула Орынбая. Приняв опеку Бухары, разбойный бий вроде бы угомонился. Перестал беспокоить соседей, дружбу завел с Аманом и казахскими биями, а про кун-градского правителя, кажется, забыл. Не слал ему подарки, приветы даже не слал. Поразился такой перемене разбойного бия Мыржык. Задумался: не затевает ли что Орьгабай? Не отыскивает ли тропу на север? Дружба-то с казахами не проста. Без корысти Орынбай ни перед кем свою лисью шапку не снимет.
Совсем странными были вести из Маманова аула. «Русский бий» отрекся от каракалпакских биев, глупцами и трусами назвал их, предателями великого дела предков. «Забыли завещанное дедами, – сказал он. – А у того, кто сходит с тропы отцов, путь короток». Сам Маман будто бы собирался встать на эту тропу. Люди грустно покачивали головами, слыша о желании Маман-бия. Не верили в удачу «русского бия».
Но Мыржык поверил и захотел убедиться, верны ли слухи, блуждающие как ветер по степи. Увидеть хотел Мамана, перед тем как тот отправится в сказочный путь к русскому хану.
Погнал своего коня Мыржык к берегам Жанадарьи.
Ветер вроде попутный был или так лишь казалось? Жена-то Мыржыка, умная Кумар, советовала ему ехать в аул кайнаги, к Айдос-бию.
– Все ветры переменчивы, кроме одного, что летит к очагу родителей, – говорила она.
– Очаг моих родителей в другом мире, – ответил Мыржык. – Туда, верно, и надо скакать. Слишком много зла на земле. От зла и ушел Али, накинув на шею аркан.
– Неведомо, от зла человеческого или от добра человеческого ушел Али. Зло не творится в ауле кайнаги.
– Зло ли, добро ли творит Айдос, худо людям под его властью. У него и хорошее оборачивается плохим.
– О мой господин, не будь на свете плохого, не узнали бы люди, что такое хорошее, – заметила Кумар. Ей хотелось как-то обелить перед мужем старшего бия. Поступки Айдоса она всегда одобряла.
– Вот, вкусив плохого, и пойду искать хорошее, – сказал твердо Мыржык. – Может, найду.
Гнал своего коня младший бий, торопил, намереваясь застать Мамана в ауле. Казалось ему: если уйдет он на север, то уйдет, не узнав о мыслях и желаниях Мыржыка.
И застал-таки Мамана. Уже подковали коней «русского бия», наполнили хурджуны подарками, навьючили на верблюдов то, что надо есть и пить в пути.
– Вовремя прибыл, братец! – обрадовался Ма~ ман. – Караван наш невелик, а в гости надо ехать, стуча не четырьмя копытами. Один бий – один род, два бия – целое племя. Степью всей поедем. Не устал конь твой?
– Не устал, – ответил Мыржык.
– А сам?
– Для джигита сто верст – не дорога.
– Значит, поедешь к казахам искать защиты от недругов наших?
Задумался Мыржык. Не у казахов видел он себя обеспокоенным судьбой степи, не к ним торопился. Мамана-то он считал русским бием, не казахским. Однако казахские юрты стоят к России ближе, чем каракалпакские. И Мыржык согласился:
– Поеду.
Он слез с коня, подошел к Маману, и они обнялись как братья,
– Маман-ага, среди казахов живут русские? – спросил Мыржык, когда хозяин ввел его в юрту, усадил на кошмы и стал потчевать чаем.
– Есть несколько аулов, где стоят мазанки русских. Небогатые мазанки, но с окнами для солнца. Любят русские свет дня.
– Свет дня любят, а соседей любят ли? – поинтересовался у хозяина Мыржык.
– Любят ли, кто знает?.. Живут мирно. В чужой дом без спросу не входят, чужой скот не угоняют, на чужих жен не зарятся.
Мирный народ – это хорошо. Это было по душе Мыржыку: не нападают на соседей русские, на казахов не нападают. Ну а если на казахов не нападают, значит, и на каракалпаков не нападут, степняки ведь. Только непонятно, почему не нападают. Бедно живут, сам хозяин сказал: мазанки у них небогатые.
– Выходит, не как мы эти русские, – заключил Мыржык. – Не завидуют тени другого…
Маман сомневался в том, что русские бескорыстны. Трудно было себе представить народ, который не знает ни зависти, ни ревности. Ангелы на небе и те, поди, обгоняют друг друга, летя на зов божий.
У какого очага нет человека, что не тянул бы к себе горячие угли… Грешна ведь земля…
– Вот как… – огорчился Мыржык. Ему хотелось, чтобы жил где-то народ, чистый в своих помыслах, добрый в своих поступках.
– Однако грех-то, как и навоз коровий, не ко всем пристает. К Никифору вот не пристал.
О кузнеце слышал уже Мыржык от того же Мамана. Добрый он человек – видно это. Только доброта-то его в ветхой одежде, и сам он в путах железных, как конь, шага не сделает по собственной воле. Цепь же от пут в руках купца. Что проку от доброты Никифоровой! За стены мазанки она не выходит.
Те Никифоровы, что в казахских аулах, тоже под купцами живут? – полюбопытствовал Мыржык.
– Нет, те вольные… От хозяев своих в степи наши ушли. Здесь, говорят, дышать легче.
«Вот ведь как, – подумал Мыржык, – им легко дышать в нашей степи, нам в своей – трудно. Странно-устроен этот мир и непонятно».
Но он захотел, однако, понять.
– Что же нам искать? Земля-то наша вольная.
– Вольная для пришлых, – объяснил Маман. – Сами-то мы как перепел в траве: только из-под куста выглянешь, тут и хватит тебя ястреб.
– Ястребов сами одолеть не можем? – спросил с грустью Мыржык.
– Ха, на ястреба нужен не перепел, а беркут. Не вырастают, но родятся. Родились же у Султангельды три сына, чем не орлы…
– Вырастут еще, – сказал он не совсем уверенно, хотя и с запальчивостью.
– Вырастут, дай бог! – кивнул Маман. – Только пока вырастут беркуты, ястребы всех перепелов переведут. Торопиться поэтому надо, братец мой Мыржык. С рассветом в путь!
– За беркутами, значит?
– За беркутами.
– Что ж, – вздохнул Мыржык. – Пусть наша дорога будет светлой…
30
Не день, не два и не месяц даже готовился старший бий ко Дню взаимного уважения, год почти. Зима миновала, весна пролетела, лето загорелось, и, когда лишь жар августовский стал спадать, решился наконец Айдос на великое деЛо – объявил по всем аулам время проведения праздника – первую неделю осени.
Степняки думали, обещаниями кончится биева затея. Поговорит, пошумит и успокоится. А вот ошиблись. Разлетелись гонцы по степи и заторопили аульчан.
– День взаимного уважения близится. Имеющие уши, слушайте, имеющие язык, передайте соседу: взойдет три раза солнце, на четвертый – начнется праздник. Каждый должен встретить его добрыми делами. Доброе дело и есть взаимное уважение.
Переглядывались степняки, слушая гонцов. Что за прихоть бийская? Сроду не требовал никто, кроме бога, добрых дел. Бог по ним душу взвешивал, судил, кого в рай, кого в преисподнюю. Бию-то зачем добрые дела? Да и сколько их надобно, чтобы заслужить одобрение старшего бия?
Глашатаи поясняли:
– Отдай долг соседу!
– Собери дастархан!
– Пригласи в гости недруга своего.
– Забудь слово «ты», говори слово «вы».
– Поклонись старшему.
– Не поднимай руку на младшего.
– Улыбайся, встречая путника, кто бы он ни был – бедный, богатый, хромой, кривой, мужчина или женщина, пеший или конный.
– Считай чужого братом.
И половины сказанного трудно было запомнить, а уж выполнить – и того меньше. Отдай долг соседу! Легко сказать, взять-то где? И дастархан собрать не из чего. Звать же гостей к пустому котлу – стыдно. Засмеют потом те же соседи.
Ну, поклониться старшему можно, улыбнуться путнику – тоже. А вот вечное «ты» заменить новым «вы» нельзя. Язык-то привык «ты» с детства.
Неладное задумал бий, глупое. Ходили на двух ногах, теперь надо ходить на одной. Далеко ли ускачешь на одной ноге?
Старики утешали молодых:
– Один лишь день всего на одной ноге прыгать придется. Забудется День взаимного уважения, как забывается укус летнего комара.
Молодые смеялись:
– Пусть продлится День взаимного уважения. Плохо ли ходить в гости и слушать добрые слова хозяев.
Немолодые и нестарые хмурились:
– Велики наши долги, и самый большой долг хану хивинскому. Не потребует ли бий этот долг в День взаимного уважения?
Всякое думали и всякое говорили степняки. Вроде бы хороший праздник установил старший бий, а на душу он не ложится. Невесело что-то было от этих добрых пожеланий Айдоса.
Однако душа что птица. Ее из одной клетки в другую пересадить можно. Будет ли петь в другой клетке, неведомо. Жить, поди, будет. Перепел живет и в рукаве халата.
Трижды поднималось над степью осеннее солнце. В сентябре какие рассветы? Вымокнет все от росы, напьется земля досыта влаги холодной, а солнце только-только начинает избавляться от ночной дремы. Скот охрипнет, просясь из хлевов на волю, а света еще нет. Свет лишь зарождается на краю степи.
Таким поздним было и утро четвертого дня, Дня взаимного уважения. Поздним было пробуждение степняков. Не торопились люди встретить праздник, установленный Айдосом. Сами не торопились, и бий их не торопили. Биям-то вообще ни к чему были эти затеи правителя Айдос-калы. Возвеличивая себя, старший бий принижал остальных старейшин родов, а кому хочется равного себе видеть высоким, а тем более – босоногих, стоящих рядом с тобой. Ведь всякого степняка надо теперь называть на «вы» и приглашать в гости, стелить перед босоногим дорогой палас.
Поэтому поднимались с постели бии ворча, почесывая затылки и кляня Айдоса и его затею. А уж выглядывать из юрт вовсе не торопились.
В одном лишь ауле поднялись люди затемно, в ауле Айдоса. Затемно выгнали скот на пастбище, очистили сараи и загоны, подмели землю возле юрт и мазанок. Сами юрты прибрали еще с вечера. Айдос ходил по аулу, заставлял работать, готовиться к празднику. Нерадивых ругал, хлестал плетью. Праздник доброты устанавливался с помощью зла человеческого. Иначе не получалось.
С рассветом аульчане вышли из юрт и мазанок, стали кланяться друг другу, произносить слова, которых прежде не произносили:
– Сарымбет-aгa, здоровы ли вы, радостны ли, спокойны ли?
И сосед, Сарымбет-кривой, или Сарымбет-худой, или Сарымбет-глухой, отвечал:
– Спасибо, Айтмурат-ага! Сами здоровы ли, спокойны ли, радостны ли? Пусть бог пошлет вам благополучие, а семье вашей счастье.
Как песня звучало все это и как песня радовало душу.
Айдос в нарядном халате, том самом красном с золотым воротом, что подарил ему хивинский хан, ходил по аулу, тоже кланялся людям, справлялся о их здоровье, произносил добрые слова. Стариков он обнимал, хлопал легонько по спине в знак особого уважения. Называл их отцами, старшими братьями. Женщинам и детям дарил подарки: кому платок, кому монету, кому сладости. Следил за тем, чтобы платья были чистыми, руки вымытыми.
– Дорогие мои, – говорил он ласково, – жить нужно в мире, любя и уважая друг друга.
Многие забывали произносить в ответ благодарное «мой бий» или «дедушка-бий», и тогда Айдос мягко поправлял:
– Я ведь тоже ваш сосед, и обращаться ко мне нужно уважительно. Говорите «вы», как говорю вам я.
Девушки, что жили в юрте совета, едва поднялось солнце, запели песню, славящую родную степь. В нарядной одежде с ярко-красными жегде на головах они походили на весенние тюльпаны, хотя степь, которую они славили, была уже не весенняя, зеленый ковер свой она заменила желто– золотым.
Юноши глаз не сводили с красавиц: все сорок девушек были настоящими пери степи. А можно ли проехать или пройти мимо пери, не испытав волнения сердца, не поискав ее ответного взгляда? Найти-то его, правда, мало кому удавалось: делом были заняты сорок красавиц – очищали от коробочек хлопок, впервые уродившийся на земле каракалпаков. Но кое-кто из счастливчиков все же удостаивался ответного взгляда, лукавого, манящего. Тосковали по джигитам эти небесные создания.
Айдос поднялся на холм совета и отсюда стал наблюдать за тем, что творилось в ауле. Боялся он, как бы не нарушил кто порядка, установленного им в День взаимного уважения. Утро началось хорошо. Хорошим ли будет полдень? В полдень-то люди должны отдавать долги. А рассчитаться с ближним или дальним соседом – это не одарить его улыбкой.
Поднялось солнце – выше некуда. Время расстилать дастархан на земле, угощаться чем бог послал.
Степняки, что работали на возведении городской стены, вынули из торбочек своих лепешки, зачерпнули из котлов просяной похлебки, жидкой, но пахнувшей кунжутным маслом и луком, вкусно пахнувшей. Позвали к дастархану Айдоса, правителя будущего города, старейшину рода.
В иной день, будний день, не позвали бы, не посмели бы предложить старшему бию похлебку из проса и лука, а в праздник взаимного уважения посмели позвать. Сам бий приказал угощать друг друга тем, что бог послал.
Спустился Айдос с холма, поклонился степнякам и тем принял вроде приглашение. Но прежде чем сесть на циновку и зачерпнуть из котла просяной суп, спросил:
– Есть ли среди вас должники, обещал ли кто соседу ковш муки или ведро зерна?
– Нет, – ответили степняки. – Никому мы не задолжали, и нам никто не задолжал.
– Чиста, значит, совесть ваша, и можете вы спокойно отломить лепешку и положить в рот. А я не могу – долг у меня.
Удивились степняки. Какой может быть долг у старшего бия? Долг хивинскому хану? Так хивинскому хану все должны. Да и не долг это. Не брали ничего у Мухаммед Рахим-хана степняки. Платят они за то, что живут на земле, за то, что видят небо, дышат воздухом. Оказалось, однако, долг Айдоса иной. И не хану должен, а степняку простому. Объяснил Айдос-бий:
– Обещал я Доспану, сыну Жаксылыка, заплатить за верную службу его, а не заплатил еще.
Не знали степняки, обещал бий помощнику своему заплатить за службу или не обещал. Чем и когда заплатить, тоже не знали, но закивали головами, подтверждая сказанное Айдосом.
– В День взаимного уважения плачу долг, – объявил старший бий. – Отдаю Доспану малую юрту, в которой жили мы с братьями, будучи малыми.
Доспан, стоявший у стены городской и державший на поводу коней – своего и биева, в радостном изумлении раскрыл глаза.
– Слышишь, Доспан? – крикнули степняки.
– Слышу, – ответил стремянный. – Слышу и благодарю дедушку-бия. Пусть доброта его не иссякнет, силы умножатся. Тысячу лет великому бию каракалпаков!
Тысячу лет! – повторили степняки.
– Спасибо за добрые слова, сынок! – сказал Ай-дос. – Славить меня, однако, не за что. Я уплатил лишь долг, который обязан уплатить в этот день каждый.
Сказав это, Айдос обмакнул кусок лепешки в просяную похлебку и отправил в рот, аппетитно почмокивая. Сидевшие вокруг котла степняки должны были понять, что бий доволен их угощением и не отделяет себя от простых людей. Многое должны были понять у котла степняки, и главное, что добр и справедлив их бий. Если и гневается на аульчан, и наказывает их жестоко, то по необходимости лишь: виноваты перед старшим бием степняки, перед ханом виноваты, перед богом.
Поняли, не поняли аульчане, кто разберет? Да и надо ли разбирать? Увидели бия добрым и справедливым. Запомнят, расскажут близким и знакомым. Степь узнает. А степь велика. Из– за степи солнце всходит, за степь и заходит.
Мирно, с добрыми улыбками сидели вокруг котла степняки. Так бы мирно и закончили полуденную трапезу, да не суждено было. Из аула донеслись злые крики:
– Где справедливость? Где взаимное уважение?
Не должны были звучать в этот день громкие голоса, а тем паче злые.
Вскочил Айдос с циновки, на которой сидел, прыгнул в седло и помчался в аул. Доспан – следом.
У юрты аульного богатея Сарыбая стояла толпа степняков. Они-то громко и зло выкрикивали:
– Где справедливость? Где взаимное уважение?
Айдос осадил коня у юрты.
– Что случилось, почтенные?
Появление бия несколько охладило гневный пыл аульчан. Не ждалиши бия. Сами намеревались добиться справедливости. Однако раз прискакал старший бий, пусть поможет аульчанам. День-то взаимного уважения он установил.
– Бай не хочет платить долг! – объявил один из бойких на язык аульчан.
– А должен?
– Должен. Мы работали на него, а плату не получили.
Рукоятью плети Айдос постучал по каркасу юрты.
– Эй, Сарыбай, выйдите к людям! – попросил он вежливо хозяина. Обратился к нему на «вы», хотя наглый Сарыбай этого не заслуживал. Жадным псом был Сарыбай, а не человеком.
Вышел Сарыбай, злой, надменный. Процедил сквозь зубы:
– Слушаю, мой бий.
– Да не меня надо слушать, а этих почтенных людей. Они требуют возвращения долга. Должны вы им за работу?
Сарыбай пожал плечами: может, и должен, не помнит. Стал бормотать бессвязно:
– Пусть оставят меня в покое в День взаимного уважения. Человек должен радоваться нынче. Завтра-послезавтра рассчитаюсь с теми, кому должен.
Он повернулся, чтобы исчезнуть снова за пологом своей юрты. Не учел, однако, решимости бия отстоять справедливость.
– Держите его! – крикнул аульчанам Айдос. Двое здоровых парней схватили Сарыбая, сжали так в огромных руках своих, что он замяукал жалостливо:
– Расплачусь завтра…
– Сегодня! – сказал Айдос.
– Не помню… кому что должен…
– Джигиты, привяжите его к арбе, пусть вспоминает.
Тотчас нашлась веревка, накинули ее на руки Сары-бая, прикрутили их к колесам арбы.
– Ну, Сарыбай, кому что должны? – спросил
Айдос.
– Не помню, – промяукал Сарыбай.
– А ну, почтенные, напомните Сарыбаю, что кому должен.
Аульчане закричали:
– Пуд джугары!
– Два батмана проса!
– Четверть пуда конопли!
– Козленка!
– Хорошо, – кивнул Айдос. – Называя величину долга, не забыли ли вы, уважаемые, что на плечах ваших сидят ангелы смерти и сверяют сказанное с истиной? Не ошиблись ли, дорогие братья? Не преувеличили величину долга?
– Нет, не преувеличили.
Тогда пусть Доспан и Кадырберген откроют амбар и отдадут людям то, что должен был отдать Сарыбай. Эй, сестра! – позвал жену Сарыбая бий. – Принесите ключи от амбара!
Жена Сарыбая, полная маленькая женщина, пряча лицо в жегде, вышла из юрты со связкой ключей: на дверях амбара висел не один замок. Открыла амбар и сказала, улыбаясь лукаво:
– Каинларым! Милые юноши! Не будьте слишком щедрыми, раздавая чужое добро. Совесть дающего должна быть равна совести берущего.
Кадырберген и Доспан стали насыпать зерно в платки аульчан.
– Кадырберген! – завизжал Сарыбай. – Не тем кепшиком меришь просо. Бери кепшик поменьше… Не ту козу отдаешь, Доспан. Там в хлеву козленок…
Не послушал Кадырберген бая, не сменил большой ковш на малый, не отвязал Доспан козленка, отвязал козу.
– Выросла та козочка, которую обещал Сарыбай, – посмеялся он. – За полгода бычок превращается в быка, а телочка – в корову. Счастье Сарыбая, что не пообещал он верблюжонка…
Аульчане, получив долг, стали расходиться по своим мазанкам и землянкам. Сарыбай провожал их жалобными стонами:
– Ограбили… Разорили…
Жена Сарыбая смеялась злорадно:
– Чужое добро не добро. На обмане не разбогатеете…
Айдос тоже отъехал от юрты Сарыбая. Прощаясь с женой хозяина, он сказал:
– Сестра, если Сарыбай до вечера не вспомнит, кому что должен, не развязывайте ему руки. Если до завтра не вспомнит, свяжите ему и ноги. Я пришлю на рассвете Кадырбергена помочь вам.
Он уехал, веря, что Сарыбай вспомнит долг тотчас, едва утихнут копыта биева коня. На закате солнца думал навестить бая, проверить, выполнен ли его наказ, одумался ли Сарыбай…
Не знал Айдос, что через час какой-то померкнет солнце в глазах его. Судьба не предупреждает о беде, шепчет добрые слова до самого последнего шага, до самого края пропасти.
Так шептала она и Айдосу, когда он ехал через аул, мимо юрт, в которых расстилались дастарханы, мимо очагов, поднимающих к небу синие дымки жизни. Она шептала свои добрые слова и тогда, когда со стороны тугаев застучали копыта резвых коней и пролетела к аулу стая хищных воронов.
Айдос услышал тревожный топот, находясь у юрты совета, где девушки, закончив дела, пели песню о женской доле, грустную песню. Будто угадывали близкий печальный час свой.
Айдос оглянулся, но поздно оглянулся, не успел и руку поднять, чтобы защитить себя от удара. Последнее, что он увидел, это искаженное злой гримасой лицо всадника и тяжелую палицу, занесенную над собой. И лучи солнца, закатного солнца, бьющие прямо в глаза.
31
Когда Айдос открыл глаза, перед ним уже стояла тьма. Над осенней степью царила ночь, безлунная, глухая. Звезды и те были задернуты пологом облаков, низко висевших над землей.
Стонал кто-то рядом. Стонал тихо, как стонут уже уставшие от боли.
– Доспан! – позвал Айдос.
– Я, дедушка-бий.
– Худо тебе?
– Худо, дедушка-бий… Но бог добр, сберег нам жизнь. А боль пройдет, как прошел и час несчастья.
– Ты прав, сынок. Не дано врагам сгубить наши души. Слава всевышнему!
Стал соображать бий, где они с Доспаном находятся и почему видно лишь небо и не видна степь.
– А как пало несчастье на нас? – спросил Айдос. Когда мы ехали от юрты Сарыбая к юрте совета,
на аул налетели нукеры Туремурата-суфи.
– Много их было?
– Полсотни, наверное. Возглавлял стаю ваш брат – Бегис-бий.
– Он велел убить нас?
Доспан помедлил с ответом. Не хотелось ему говорить правду старшему бию, но и не сказать не мог. Истину-то, если не стремянный, другой кто откроет, и, помедлив, сказал все же:
– Велел он отправить вас дорогой смерти, а на пороге царства Азраила остановить. Чтобы вкусили вы горечь расставания с этим миром, лишь вкусили, но не расстались с ним… Орел, увидевший смерть, перестает быть орлом.
Так сказал Бегис?
– Так, мой бий.
– А какие слова произнес для тебя, Доспан?
– Худые, мой бий. Крикнул нукерам: «Это караку-лак, тень тигра. Сбросьте его с седла, и так сбросьте, чтобы не смог никогда снова сесть в седло…» Кажется, приказание Бегиса нукеры выполнили… – Доспан тяжело застонал.
– Крепись, сынок. Не знает великой истины Бегис. Орлы, увидевшие смерть, не перестают быть орлами, они взлетают еще выше, глаза их становятся еще зорче, когти еще острее. Они мстят обидчикам.
Стало светать, и Айдос увидел, что вместе со своим помощником лежит в яме у городской стены. Из этой ямы выбирали землю для изготовления глиняных кирпичей.
«И все-то продумали жестокие люди, – вздохнул Айдос – Злая мысль неистощима».
– Выберемся мы из этой ямы? – спросил измученный страданием Доспан.
– Сами не выберемся, – ответил Айдос. – Руки и ноги наши связаны. Кто-нибудь поможет.
– Не крикнуть ли нам? – предложил Доспан.
– Нет.
Не мог старший бий унизить себя мольбой о помощи. Даже само желание избавиться от мучений ценой чьих-то усилий казалось ему постыдным. Упавшего с коня главу рода может поднять лишь помощник его или другой глава рода. Простой степняк, сострадая, лишь оскорбит бия.
Спасение пришло, когда солнце поднялось высоко.
Топот коня раздался где-то около полудня. Степняк, должно быть, ехал за стеной и мог миновать яму, в которой лежали Айдос и его стремянный.
Бедняга Доспан не стерпел, крикнул:
– Мы здесь!
Тише! – хотел остановить помощника Айдос, но было поздно уже. Всадник услышал зов и свернул к яме.
Это был Кадырберген, человек, старавшийся всюду поспеть, во все сунуть свой крючковатый нос, всем оказать содействие. Сюда, правда, он не поспел, сутки целые почти лежали в яме Айдос и его помощник. Но кто знает, торопился Кадырберген или нет. Может, и торопился, да тропа его поиска была длинной и лежала совсем в другой стороне аула,
