Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

Прекрасна Бухара, но далека. Не добраться до нее ни Есенгельды, ни сыну его. А если и доберутся, не найдется им места у трона эмира. Степняки не становятся бухарскими сановниками. Понимал это Есенгельды. Ближе и доступнее был Кунград. Правитель Кунграда Туремурат-суфи давно превзошел умом всех ханов. Степные племена тянулись к нему, защиты и помощи искали, отдавали себя под власть великого суфи.

Отдал себя под власть будущего хана и Есенгельды. Поверил, что суфи станет ханом. Советник же хану всегда понадобится. Тем более такой, как Есенгельды: дальнозоркий, умный, лицемерный. О хитрости же и говорить нечего: самого шайтана обведет вокруг пальца Есенгельды.

Приметил суфи Есенгельды и пообещал взять советником, если сам ханом станет. И тем подогревал мечту честолюбивого Есенгельды. До самой смерти заставил его служить себе, носить старое немощное тело по степи, быть и соглядатаем, и глашатаем, и наушником. И все ради халата мехрема, бархатного халата с золотым воротом.

Умирая, Есенгельды спросил сына:

– Стал ли Туремурат-суфи ханом?

– Стал ханом, – ответил Елгельды.

– Слава всевышнему, услышал молитву мою…

– Поздно, однако, услышал, – заметил сын.

– Для меня поздно, для тебя в самый раз, – вздохнул удовлетворенно Есенгельды. – Обещанное отцу передается сыну. Станешь советником кунградского хана.

Пообещал Есенгельды сыну: станешь советником. А вот как стать – не растолковал. Не успел. В тот же день до заката солнца отнесли бездыханное тело бывшего мехрема к кургану и опустили в землю.

Плакал Елгельды не только от жалости, но и от отчаяния плакал. Локти кусал, скреб пальцами песок, как пес очумевший. «Отец! Дорога-то где в мехремство? Где?»

И на могиле о том спрашивал, и в юрте, и в степи, когда поехал отыскивать след Туремурата-суфи. Сделать советником Елгельды мог ведь только суфи. Один он.

След привел Елгельды на берег Кок-Узяка, в камышовые заросли. В камышах стояли шатры кунградских нукеров. «Если нукеры здесь, – рассудил юноша, – то здесь должен быть и правитель». Поэтому он направил коня к самому большому шатру.

Не дошел, однако, конь до самого большого шатра. Дозорные схватили сына Есенгельды, стянули с седла и поволокли к старшему сотнику.

– Мне нужен великий хан! – кричал Елгельды. – Меня послал к нему отец.

– Всех в дорогу посылают отцы, но не все доходят до назначенного места, – ответили смеясь нукеры. Из шатра выглянул Бегис.

– Ойбой! – удивился он. – Никак Елгельды?

– Да, – чуть не плача от страха и боли, признался юноша. – Я Елгельды, сын мехрема Есенгельды.

– Был Есенгельды мехремом, – кивнул Бегис, – однако нет теперь ни мехрема, ни самого Есенгельды. Зачем пришел в камыши?

– Ищу хана великого Кунграда. Бегис усмехнулся:

– Пусть осуществится твое желание. Люди, отпустите этого джигита, он пришел с добрыми намерениями.

Нукеры отпустили Елгельды, не упустив случая дать ему хорошего пинка пониже спины.

– Войди в шатер, обладатель добрых намерений! Тернистой оказалась дорога к великому хану.

И боль, и унижение испытал Елгельды, прежде чем оказался у порога жилища кунградского правителя, странного порога, ничем не похожего на дворцовый. Да и за порогом не оказалось ничего, напоминающего покои великого хана.

– Опустись на курпачу! – холодно произнес Бегис. – Ковров здесь нет, мы в походе. Здесь ничего нет, кроме оружия.

Елгельды кивнул понимающе и сел на пыльную курпачу.

Ты умеешь владеть оружием? – спросил Бегис.

– Нет, – чистосердечно признался юноша. – Отец не готовил из меня воина.

Бегис тоже опустился на курпачу и подвернул под себя ноги. Глаза его с любопытством уставились на Елгельды.

– Кого же готовил из тебя отец?

Ему хотелось узнать, на что годен этот бледный, узкоплечий юноша. Если не воин, то кто же он? В горящей степи без меча обойдешься ли?

– Слугой хана, – ответил Елгельды. Постеснялся сказать: «мехремом». Глупцом посчитал бы его Вегис, глупцом самонадеянным.

– Все слуги хана сейчас с копьями и мечами, – объяснил Бегис. – Идет война.

– Я знаю.

– Зная, не научился держать в руках оружие? Руки юноши лежали на коленях, и были они, как и лицо, бледными, бессильными.

– Отец говорил, что не одним мечом побеждают врага.

– Верно, не одним мечом, когда готовят поход, – согласился Бегис. – Но когда он начался, побеждают только мечом.

Слова о войне не нужны были Елгельды. Они наскучили ему дома, и он сказал:

– Я хочу видеть Туремурат-хана.

– Зачем?

– Должен передать ему последнее желание отца.

– Какое?

– Это не моя тайна, тайна отца, Бегис-ага, и ее может узнать лишь хан. Отведите меня к нему.

– Запрещено. Полог его шатра не отодвигается.

– Хан болен? – встревожился Елгельды.

– Хан здоров. Молитву творит.

– Но послеобеденное время намаза кончилось.

– Молитва хана длится от рассвета до заката и от заката до рассвета.

Не слышал о такой молитве Елгельды. Пять намазов известны каждому мусульманину: на рассвете, в полдень, после полудня, на закате солнца и в начале ночи. А это какой? Усомнился в правдивости сказанного Елгельды. Усомнившись же, посмотрел с недоумением на Бегиса.

– Хватит ли слов у хана для такой молитвы? Недоверие юнца рассердило главного сотника.

– Два лишь слова в молитве, – сказал Бегис. – Смерть Айдосу! Их суфи и повторяет.

– Разве есть такие слова в Коране? – опять усомнился Елгельды.

– Есть ли, нет ли, какое дело до этого великому суфи! Он сам творит молитву.

Бегис понизил голос до шепота. Ему хотелось еще больше напугать джигита, заставить его поверить в святость правителя.

– Суфи разговаривает с самим богом, и какие слова произносит – неизвестно никому. Может, он и не разговаривает, думает всего лишь.

Невероятным все это было и походило на сказку. И как к сказке отнесся к услышанному Елгельды. Прервать молитву нельзя? – спросил юноша.

– Прервать молитву – великий грех, как ты, мусульманин, мог подумать такое!

Как же я увижу хана? Ты его не увидишь! Елгельды в ужасе отшатнулся:

– Никогда?

– Если не победим Айдоса – никогда.

Слезы потекли из глаз Елгельды: зачем же он ехал к Кок-Узяку, зачем спешил? Великая надежда погибла у самого порога ханского шатра.

– А если победите?

Брезгливо глянул на тщедушного юнца главный сотник. Ничтожество ползет к ногам победителя, тянет руку к чужой славе. Пусть добудет прежде эту славу. И Бегис ответил:

– Если ты победишь. – Я?!

Только воин, поразивший врага, увидит хана. Никому другому великий суфи не распахнет полог своего шатра.

Еще обильнее полились слезы из глаз Елгельды.

– Не будь женщиной, сын Есенгельды! – зло усмехнулся Бегис. – Подбери себе меч по силам. Завтра начнется бой за Айдос-калу. Сумей убить хотя бы одного хивинца. Кровь на мече откроет тебе полог ханского шатра.

43

День выдался ясный. Небо было высокое и голубое. Но лучше бы день был пасмурным, а небо черным… Только под черным небом могло родиться то несчастье, которое обрушилось на Айдоса.

Едва миновал полуденный намаз, едва люди поднялись с молитвенных ковриков, как загремели барабаны.

Враг!

На коней вскочили джигиты и помчались к городским воротам. Враг всегда подбирался к Айдос-кале со стороны северных ворот, за которыми начинались заросли джангиля и камыша.

Айдос тоже вскинулся в седло. Поехал следом за джигитами, но неторопливо поехал. Предчувствие, что ли, заставляло его медлить. Будто шептало оно: не спеши, Айдос! То, что должно случиться, неминуемо. Его не обойдешь. Так пусть оно случится не сейчас, а позже. Пусть продлится жизнь. Как прекрасно, когда сердце стучит в груди! Какое счастье чувствовать его удары!

Айдос не спешил. Но как бы ни сдерживал он коня, шел все же буланый и приближал несчастье.

– Эй, Айдос-бий, поторапливайтесь! – крикнул Мухамеджан-бек. – Проклятые кунградцы гонят на нас всю степь…

«Всю степь? Можно ли погнать на Айдос-калу весь народ степной, – думал Айдос. – Такое под силу богу лишь одному».

Тревога охватила душу его. Крик-то был истошный, так кричат в страхе и отчаянии. Хлестнул коня старший бий, погнал к воротам.

И верно, вся степь шла на Айдос-калу. Так казалось. Пыль, поднятая тысячами ног, плыла огромным облаком к стенам города. Так, наверное, было, когда шла по степи конница Чингисхана.

– Стадо! – крикнул кто-то из нукеров. – Великое стадо.

Но не стадо двигалось к Айдос-кале, а приближались к городу люди. Не было у них в руках ни копий, ни мечей. Даже палок не было.

Не по своей воле они шли, чувствовалось это. Гнал их кто-то. И когда приблизились они к городу, увидели нукеры, и бек и Айдос увидели, что за толпой движутся джигиты. Плетками они, ровно пастухи овец, подгоняли людей.

– Обман! – зарычал бек. – На плечах степняков кунградцы хотят войти в город. Но не войдут… – Он повернулся к стрелкам, стоявшим на стене, и скомандовал: – Ружья на изготовку! Целиться выше пояса.

– Бек, там же дети! – вмешался Доспан. Зоркими глазами пастуха он нашел в толпе идущих детские головки.

– Я же говорю: целиться выше пояса, – зло огрызнулся бек. – Но если кунградцам не жаль своих детей, то почему я должен их жалеть?

Не жалели кунградцы детей. Никого не жалели. Гнали толпу на ружья хивинских нукеров. И она, подчиняясь, приближалась медленно к стенам города.

Бек поднял руку. Он прикинул взглядом, каково расстояние ружейных стволов от первой линии идущих степняков, и решил, что пуля их возьмет.

– Стойте! – крикнул Айдос.

Хотя крикнул не бек, которому подчинялось войско, а всего лишь старший бий, нукеры все же опустили ружья.

– Не нужны пули, я остановлю этих несчастных словом, – задыхаясь от волнения, объяснил Айдос. – Выстрелить вы еще успеете.

Он послал своего коня вперед, и испуганный буланый понесся навстречу толпе.

– Эй, люди! – срывая голос, завопил бий. – Остановитесь. Вас гонят на смерть. Еще несколько шагов – и вы попадете под пули хивинцев.

Перед самой толпой он осадил коня и, поднявшись на стременах, принялся махать руками. Бий думал, что люди не слышат его, – гудела все же толпа, да и топот ног мог заглушить человеческий голос. Однако не помог ни крик, ни эти поднятые с предостережением руки. Подталкиваемые конниками, степняки продолжали идти.

Конь Айдоса стал пятиться, грозная толпа пугала его. Еще несколько шагов – и люди опрокинут и коня, и всадника. Затопчут, как затаптывают попавшийся под ноги янтак.

– Неужели вам не дорога жизнь, неужели не дороги дети ваши? Опомнитесь, братья!

Слова эти затронули кунградцев. Невольно шаг их стал короче, и движение толпы замедлилось.

Заметил это Бегис, ехавший сзади толпы. Заметил и рассвирепел:

– Уйди с дороги, Айдос!

Поднял на крик голову старший бий и увидел брата.

– Это дорога смерти, – сказал он ему.

– Без смерти нет и жизни, – ответил Бегис. – Уйди!

Конь бия все отступал. И, отступая, приближался к тому роковому месту, где пули хивинцев могут достать и бия, и детей, идущих в первом ряду.

– Волк! – бросил брату страшное слово Айдос. – Если тебе нужна смерть, убей меня, но не губи народ свой. – Айдос выхватил меч, поднял его, вызывая брата на поединок.

Вид у старшего бия был таким грозным и столько решимости было в глазах, что толпа невольно остановилась, попятилась даже, сминая цепь конных джигитов, ехавших сзади.

Через толпу было нелегко пробиться Бегису, но он все же пробился, расталкивая грудью коня людей, пиная их ногами.

Меч у него был тоже обнажен. Сталь тотчас же скрестилась со сталью.

– Значит, все-таки у тебя есть сердце, если пожалел несчастных, – сказал Айдос, ставя меч свой поперек лезвия Бегисова меча и защищая себя этим. – Но сердце твое в руках дьявола…

Не назвал бий имя правителя Кунграда. Однако Бе-гис услышал это имя и затрясся весь от негодования.

– Нет, оно в руках бога. Ты хотел бы держать его в своих руках. Тогда бы оно, верно, было в руках дьявола, в руках изменника народа, ничтожного раба Хивы. Будь ты проклят!

Гнев вскипел в Айдосе. Он повернул меч вдоль лезвия Бегисова меча и о защите больше не думал. Слишком долго он защищался, слишком долго мучил себя терпением. Наступать! Разить обидчиков своих! Всю ненависть к ним вложить в удар. Вот отчего повернул свой меч Айдос.

Ты проклял меня! – произнес он в неистовой злобе. – Отверг брата. Мы чужие теперь, и кровь прольется не братьев, а врагов. – Меч взлетел над головой Бегиса. – Защищайся!

Айдос ждал, Айдос хотел, чтобы брат отразил его удар, чтобы смерть пришла в борьбе. А Бегис, как и в прошлом бою, не защищался, не искал спасения. Он бросил брату гневные слова, взбесил его и, когда взлетел меч, злорадно улыбнулся: Айдос убивает не его, Бегиса, убивает себя. Степь отвернется от братоубийцы и проклянет его, как проклял он.

Все померкло, все исчезло на мгновение перед Айдо– сом. Только дьявольская улыбка стояла перед ним, и он ударил по ней мечом. Страшным мечом, от которого и конь, не то что человек, распадется надвое. Рассек плечо Бегиса бий, рассек грудь до пояса. Повалился наземь кунградский сотник, под ноги своему скакуну, облил и копыта, и землю горячей кровью.

Елгельды, который держал в руках знамя Кунграда и должен был вырваться на своем коне вперед, вступить в бой с Айдосом, застыл, обомлев от ужаса. И нукеры застыли, и степняки, которых гнали на Айдос-калу.

– Алла! – взвизгнул Елгельды.

Знамя выпало из его рук, он повернул коня, и тот, обезумевший, как и всадник, понесся к берегу Кок-Узяка, увлекая за собой остальных. Беспорядочным потоком кинулись кунградцы в камыши.

44

«Небо упало на землю! Бегис убит!»

С этими страшными словами среди ночи примчался в аул Мыржыка насмерть перепуганный Елгельды.

Могла ли птица, ветер мог ли принести эту весть быстрее? Гнал коня Елгельды не щадя. И конь этот, подобно серой молнии, примчал всадника прямо к юрте Мыржыка, что стояла на вершине холма. Примчал и уперся мордой в дверь:

– Мыржык, эй, Мыржык! Проснись! Небо упало на землю!

Полусонный, поднятый на ноги страшным криком, Мыржык отворил дверь.

Увидел коня и человека. Голос знакомый, голос брата Кумар. Его не спутаешь ни с каким другим.

– Что стряслось, Елгельды?

– Брат убил брата…

Чей брат и какого брата убил, хотел было узнать. Да сообразил, что незачем узнавать. Нет брата у Елгельды, есть братья только у Мыржыка. Значит, Бегис и Айдос встретились.

– Кто?

– Ой! – схватился за голову Елгельды. – Айдос убил.

Верно, небо упало на землю. Пролилась кровь сыновей Султангельды, и сделал это Айдос. Кумар выглянула из юрты.

– Видел сам или слышал? – спросила она зло.

– Видел! – сказал Елгельды.

Он успел возненавидеть Айдоса. И не за поднятый им меч над головой брата, а за то, что боролся против Туремурата-суфи, хана кунградского, его, Елгельды, хана.

– Бегис не защищался, открыл голову старшему брату, и тот отсек ее.

Заплакал, потревоженный громкими голосами, сын Мыржыка. Кумар взяла его на руки и так вышла из юрты. Успокаивая малыша, сказала:

– Нет, нет, Ерназар, твой дед не мог совершить такое. Он не голову Бегиса видел, видел голову Туремурата-суфи. А голова суфи давно ждет меча…

Елгельды замахал руками на сестру. Защищала она Айдоса, а обвиняла правителя Кунграда. Против собственного брата поворачивала острие копья.

– Не было суфи среди воинов, не было хана на берегу Кок-Узяка. Бегис один вел войско.

– Против Айдоса-кайнаки? – с намеком спросила Кумар.

– Против… – признался Елгельды. Но тут же спохватился и добавил:– Против хивинцев, что заняли Айдос-калу. Они поганят землю нашу копытами своих коней.

О нукерах суфи не сказал, а они тоже поганили землю копытами своих коней, не сказал и о несчастных степняках, которых гнали под пули хивинцев. Молод был Елгельды, однако усвоил, что надо говорить о хане и что о его противниках, на кого набрасывать белую ткань, на кого черную. Родился он все-таки, видно, с душой ханского советника.

– Брат мой, – сказала Кумар, – ты тоже был в рядах кунградцев?

Подводила Кумар брата под меч Айдоса. Кто идет в рядах кунградцев, тот враг старшего бия, тот должен или победить, или пасть. Пряма слишком сестра, а прямота опасна. Бог знает куда она приведет.

– За боевым строем был я, сестрица, – вывел себя из-под меча старшего бия Елгельды. – Знаешь ведь, брат твой не воин, палку и то держу в руке редко.

– В сражении и палка оружие. Заслонил бы ею голову Бегиса-ага…

– Хватит, женщина! – остановил Кумар подавленный голос Мыржыка. – Зачем искать убийцу, когда имя его названо!

– Но может быть названо и другое, – упрямо не сдавалась Кумар.

– Не ты ли назовешь его?

– Я!

– Небо, что ли, тебе сказало или во сне услышала? – рассердился Мыржык.

– Небо… Бегиса убил Туремурат-суфи. Он натравливает брата на брата, он сделал сыновей Султангельды врагами. Не последняя это смерть. Жажда суфи неутолима…

– Что говоришь, безумная! Разве мы живем разумом суфи? Он слова не сказал Айдосу, да и не видел его.

Выпалив все это в гневе, Мыржык, однако, не отверг сказанное Кумар. Да и как отвергнешь, когда в ушах стояли слова Бегиса: «Хочешь быть прощенным суфи, убей Айдоса!»

И все же не Айдос упал под мечом Бегиса, а Бегис под мечом Айдоса. Старший предал смерти младшего.

Почувствовал Елгельды, что спадает гнев Мыржыка, что вселила в его душу сомнение Кумар.

– Ну что ж, – сказал он, понуждая поводом коня отойти от юрты, – если брат не в силах отомстить убийце, возьму на себя это святое дело. Не должно остаться пятно позора на семье Султангельды.

– Бросаешь огонь в сухой камыш? – выкрикнула испуганно Кумар. – Постыдись, Елгельды!

– Не стыдно зажечь благородное пламя, – ответил Елгельды и повернул коня.

– Постой! – остановил его Мыржык.

Кумар догадалась, что задумал муж, и загородила собой вход в юрту:

– Не торопись, повелитель. Гнев плохой советчик, охлади сердце…

– Прочь!

Мыржык отстранил жену, влетел в юрту и через минуту выскочил, надевая на ходу шапку и вкладывая в ножны меч.

– Погоди, Мыржык! – Кумар протянула ему малыша. – Простись с сыном. Простись, пока руки твои не обагрены кровью.

Отшатнулся Мыржык.

– Простись! – повторила требовательно Кумар. – В ночь идешь.

Он заставил себя наклониться и грубыми губами своими коснулся нежных губ сына. Они были влажными и горячими, какими всегда бывают у спящих младенцев.

– Прощай, Ерназар!

Всю ночь носились они по степи. Носились, словно жеребята, потерявшие табун. И верно ведь – потерял род свой Мыржык. Где найти его теперь? Куда податься?

Сначала свернул к Айдос-кале. С лёту хотел рассчитаться с братом Мыржык. Пока бушевал гнев в сердце и желание мести было неугасимым, рука не дрогнула бы, отсекая голову Айдоса. И копье полетело бы в его грудь.

Скакал, однако, рядом Елгельды, и он сказал:

– В Айдос-кале хивинцы, не подпустят к городу и на версту. Старший бий останется жить, а мы вряд ли.

Свернули к Жанадарье. Мамана думал поднять на Айдос-калу Мыржык. Вместе взять город и казнить Айдоса. За братоубийство казнить.

Скакали час, а то и больше. Звезды стали клониться к горизонту. Далеко за полночь было.

И сказал опять Елгельды:

– Сколько нукеров у Маман-бия? Полсотни и то не наберется. Хивинцев же три сотни. Изрешетят пулями Мамановых джигитов. Полягут вместе с конями у стен Айдос-калы. И мы ляжем.

– Куда же? – спросил измученный и скачкой и сомнениями Мыржык.

– К Кок-Узяку, – ответил скакавший рядом Елгельды. С самого начала он вел туда Мыржыка. Но не прямым – окольным путем. А теперь пора было скакать напрямую. И лошади устали, времени в обрез.

– Там кунградцы, – заметил Мыржык, – нукеры суфи.

– Там воины Бегиса, – поправил молодого бия Елгельды. – И они горят желанием отомстить за смерть своего старшего сотника. Желания ваши соединятся…

Ловок был Елгельды. Хитроумен, как отец, капканы научился ставить, не надев еще халат мехрема.

Горящее гневом сердце неразборчиво, торопливо. Ему бы скорее утолить жажду мести.

В третий раз повернул коня Мыржык. Хлестнув его, погнал к берегу Кок-Узяка.

И опять сказал Елгельды:

– Вынослив ваш конь, Мыржык-бий, но не статен. Под старшим сотником должен быть скакун чистой крови.

– Я не старший сотник, – не поняв Елгельды, ответил Мыржык.

– Не были старшим сотником, но когда въедем в камыши, станете им.

– Кто же меня сделает старшим сотником? – продолжал недоумевать Мыржык.

– Конь!

Елгельды остановил своего хорасанского скакуна и спрыгнул на землю.

– Я гнал этого красавца в аул, чтобы передать вам, Мыржык. Это конь брата вашего. На нем погиб Бегис. Теперь он должен нести того, кто отомстит убийце. – Елгельды подвел коня к Мыржыку и передал ему повод. – Поторопитесь, старший сотник. К рассвету нам надо добраться до Кок-Узяка. Когда взойдет солнце, мы въедем в камыши.

Смущенный и растерянный, Мыржык пересел на серого красавца.

– Донесет ли он меня до цели?

– Донесет. Он умеет скакать впереди сотни.

На небе вспыхнула Зухра, звезда уходящей ночи. Восток был еще синим, но синева эта уже блекла. Где-то недалеко родилось утро.,

Верно, надо было спешить. Надо было промчаться мимо Айдос-калы незамеченными. Нукеры бека при свете дня сняли бы с седел всадников. Пули у хивинцев были меткими.

45

Не утихла еще боль от первой раны, а судьба готовилась нанести Айдосу вторую. И глубже первой, и больше первой.

Он не смыкал глаз ни ночью, ни днем. В изнеможении забывался иногда на мгновения какие-то, и тут же являлся Бегис. С той самой злой и печальной улыбкой. Не говорил ничего, не проклинал брата. Молча смотрел. – Алла, пощади! – стонал Айдос.

Видение исчезало. Исчезало, чтобы снова возникнуть, как только измученное тело оцепенеет в забытьи.

Почернел Айдос. Клочьями обвисла его когда-то пышная борода. Губы высохли от огня, что постоянно горел внутри. Глаза светились каким-то мертвым пламенем. Безумным был взгляд.

Близким так и казалось, что бий лишился разума. И они избегали Айдоса. В юрту к нему не заходили, а если он выглядывал из нее, прятались за хлевами или копнами сена.

Отходил Айдос лишь рядом с сыновьями – маленькими Туре и Рзой. Он мог даже вздремнуть, чувствуя их руки на своем лице. Руки эти будто отгоняли страшное видение.

Жена бия Айша нарочно впускала к отцу малышей, чтобы они отвлекли его от тяжких дум. И прежде она делала так и лечила этим недуг мужа. Мучился Айдос, расставшись с братьями, а сыновья, крошки тогда, затевая возню с отцом, веселили его, отвлекали от мрачных дум.

Сейчас, подросшие, они вели себя спокойнее. Чувствовали будто тяжелую ношу, что взвалило горе на отца, и старались уменьшить ее. И верно, было легче с сыновьями Айдосу.

Иногда он звал к себе Доспана. Стремянный тоже казался ему сыном. Он мог поделиться с ним, мог спросить совета. Настал день, когда гордому и самолюбивому Айдосу потребовался совет.

О несчастье, павшем на семью Султангельды, не говорили. Будто не было того боя, не было смерти Бегиса. Будто шла жизнь, как всегда, и лишь старший бий чуточку занемог.

О весне уходящей говорили. Жалели, что война помешала засеять добрую землю на берегу Кок-Узяка, что пасти скот стало трудно – мешают разбойные соседи, угоняют коров.

И все же как-то прорвалось запретное. Сказал Доспан:

– Не мучьте себя, мой бий. Нет на вас вины. Вы избавили степь от зла.

Сжался бий. Словно замахнулись на него плетью тяжелой и сейчас ударят. Страшно ему стало, и он посмотрел на стремянного с мольбой: «Не надо, сынок!»

Но Доспан не понял Айдоса. А может, и понял, да посчитал, что слова его снимут боль с сердца бия. Для того и начал разговор:

– Кто-то должен был это сделать. Бог направил вашу руку.

– Он брат мой, – в задумчивости отвечал Айдос.

– Для неба нет разницы, кто несет зло: близкий или далекий человек. Уничтожить надо зло.

– Есть разница, Доспан. Небо могло направить и другую руку, а избрало мою. В наказание, видно…

Доспан ухватился за слово бия. Ждал его, нужно оно было ему.

– Нет вашей вины, мой бий. Если уж наказывать кого, так Туремурата-суфи. Ведь он подослал Бегиса к Айдос-кале. Наказывать надо не защищающегося, а нападающего. Не мы пришли к Кунграду, а Кунград к нам.

– Ты понял это, Доспан. Спасибо тебе, – вздохнул облегченно Айдос. – Понимают ли степняки? Они видят кровь лишь на моих руках. И я боюсь показывать их людям.

– О мой бий! Подвиг смывает кровь. А вы совершили подвиг.

С надеждой глянул на стремянного бий. Снимал он вроде бы тяжкую вину с Айдоса.

– Скажи об этом людям, Доспан.

– Скажу, мой бий…

Сдержал стремянный слово. Но правильно ли поняли степняки его или нет, не узнал Айдос. Да и как узнаешь, если стены юрты заслоняют от тебя мир…

Доспан не был мудр, однако сообразил, как донести до бия ответные слова степняков. Привел однажды в юрту Кадырбергена и Кабула. Не простых степняков – биев.

Кадырбергена привести легко было, он и сам хотел видеть Айдоса, говорить с ним. Томился бездельем неполноправный бий. Шла война с недругами, а места в этой войне для Кадырбергена не находилось. В нукеры его не брали: какой из него нукер, если не только меча, простого ножа на поясе не носил! Добывать пищу для нукеров не умел, на руку был чист, а тут надо воровать в соседних аулах коров и овец. Вот и получалось – не нужен Кадырберген никому. И в тихие-то дни мало кто нуждался в неполноправном бие, а в беспокойные – и вовсе забыл о нем. Деятельная же натура Кадырбергена мириться с этим не могла.

Едва заикнулся Доспан о желании Айдоса поведать степнякам правду, как неполноправный бий тотчас надел на себя чекпен и поспешил в белую юрту.

С Кабулом пришлось повозиться, прежде чем он решился поехать в Айдос-калу. Ему правда Айдоса ни к чему была. Кто на кого поднял меч – не все ли равно! Но меч поразил Бегиса, военачальника кунградского. Самого суфи поразил вроде бы. Вот что важно. Тут думать надо, в какую сторону податься. И когда податься. Не угодить бы вместо свадьбы на похороны.

Думал, гадал Кабул, а тут явился Доспан и принялся уговаривать бия сесть на коня и ехать в Айдос-калу. Торопить вроде стал: плохо, мол, Айдосу.

Ну, что плохо Айдосу, не велика печаль. Пусть вовсе сгорит. Не сгорел бы хан хивинский!

Потому не об Айдосе тревожился Кабул, соглашаясь ехать в Айдос-калу, а о хане хивинском. Может, время поклониться хану? Упустишь время – потеряешь ловчую птицу.

В один день, в один час вошли в белую юрту старшего бия Кабул и Кадырберген.

Удивился Айдос. А удивившись, сбросил часть тяжести, что лежала на сердце. Люди все-таки не отвернулись от старшего бия.

Кадырберген начал с того, что проклял Кунград и всех, кто ему служит.

– Наш меч справедлив и пусть разит недругов, – сказал Кадырберген. – Стала бы недругом рука моя, отрубил бы не задумываясь.

Про руку сказал, а думал про брата Айдосова. Недругом был Бегис.

Охотник Кабул вступать в разговор не торопился. Будто выслеживал дичь. Не спугнуть бы ее прежде времени, не выстрелить бы впустую! Пальнешь, а проку никакого. Да и зачем вообще стрелять, если не знаешь в кого. Надеешься убить фазана, а убьешь воробья.

Но стрелять все же надо было, раз уж началась охота. Выстрелил он, однако, для начала в воздух.

– Много ли меч наш поразил недругов? – спросил Кабул. – Поредели ли ряды кунградцев?

Айдос не знал, сколько кунградцев полегло, не подсчитывал. Не до того ему было в бою. Делал это Доспан. Счет, правда, у него был особенный. Считал он как пастух.

– Четверть стада легло, – сказал он.

– Сколько это, четверть стада-то? Войско у суфи, говорят, восемьсот мечей.

– Двести, – поправил Доспан. – Нам со стены городской все видно. Двести голов стадо.

– Значит, пятьдесят… – задумался Кабул.

Не поверил он Доспану. И что двести мечей у суфи, соврал пастух, и что пятьдесят кунградцев легло, тоже соврал. Но сколько-то полегло? Отбили дважды хивинцы атаки кунградских джигитов. Да у Бегиса слетела голова.

Доспан же не унимался:

Тридцать коней мы выловили. Посадим на них наших аульчан. Если со стороны кто придет безлошадный, ему дадим в руки повод.

Не нравилось Кабулу, что стремянный говорит о делах племени как бий, как старейшина рода, решил осадить его поговоркой степной:

– Дорога похвальбы усеяна камнями греха. Айдос кивнул, соглашаясь с Кабулом:

– Силен Туремурат-суфи. Немало горя еще принесет он степи.

Узнал Кабул кое-что о кунградцах и хивинцах. А чья сторона перетянет веревку удачи, пока неясно. Но хивинцы стоят крепко и помощь могут получить от Мухаммед Рахим-хана. Кунградцам же помощи ждать неоткуда. Пуст Кунград: все, что мог собрать суфи, собрал и бросил к стенам Айдос-калы.

Правильно, выходит, поступил Кабул, отправившись к старшему бию. Дело старшего бия, видно, восторжествует.

Повеселел охотник:

– Как ни силен тигр, а капкан на него все же найдется.

Кадырберген поддакнул:

– Найдется капкан…

Понравилось старшему бию, что степняки осуждают правителя Кунграда, предрекают его гибель. Но приблизить конец суфи, видно, не собираются.

– Хорошо бы сообща найти капкан для тигра, – сказал Айдос. – Всей степью загнать его туда.

Веселость сразу покинула Кабула. Пожалел, что заговорил о капкане для суфи. А когда приходила к охотнику жалость к самому себе, голос его становился скрипучим, как у козла. И он жалобно произнес: Трудно найти такой капкан.

Кадырберген тут же поддакнул:

– Ой трудно…

Однако беспокойная была душа у неполноправного бия, не мог он оставаться в стороне от дел важных. Принесет ли пользу, не принесет, а ухватится за оглоблю застрявшей в песке арбы и тянуть будет.

Трудно, но можно, – добавил Кадырберген. – Искать будем, Айдос-бий.

Сказал бы это Кабул, посветлело бы на сердце Айдоса. Большой аул был под началом бия. Многие аульчане бия занимались охотой и имели ружья. Готовые нукеры. Прибавилось бы сил у Айдос-калы. Да и войско пора создавать из степняков, не всегда же будут хивинцы защищать Айдос-калу. Но сказал не Кабул, а Кадырберген. А у неполноправного бия нет ни аула, ни людей, ни коней, ни ружей. Потому слова его – пустое. Что произнесены, что не произнесены – все равно.

Прежняя боль сжала сердце Айдоса. Видно, ничем ее не прогонишь. Глубока, как колодец в степи.

Прогнать решил биев. На что они ему! Держатся за землю, которая уже бесплодна, берегут хурджун, который пуст. Наполнить его хотели бы, Кабул о том только и думает, а руки протянуть не желают. Кто бы другой за них это сделал: Айдос или хан хивинский.

«Уйдите! – надо было сказать биям. – Прочь с глаз моих!» Да не принято в степи говорить такое. Иное сказал Айдос:

– Когда найдем капкан и поймаем тигра, приходите, дорогие мои, выдергивать клыки его и делить шкуру…

Да, не утихла боль от первой раны. Извела она вконец Айдоса. Стал он молить бога, просить наказания себе: «Если грешен, пошли возмездие, достойное вины моей! Если же нет вины моей, освободи душу от мучений!»

Бог не отвечал несчастному Айдосу. С Туремуратом-суфи беседовал, наставлял его, учил, как поступать в трудную минуту, а перед Айдосом безмолвствовал. Отверг, должно быть, Айдоса, забыл про старшего бия. Или не забыл. Да, не забыл. Готовил ему новое испытание.