Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)
Плюнули будто в лицо Орынбаю. Взвыл в ярости бий:
– Шакал! Огрызаешься, а время твое отсчитано. Осталось только затянуть петлю. Красив будет хан каракалпаков с высунутым языком! Последний раз говорю: поворачивай свой арык в Бухару!
Айдос усмехнулся:
– Ты-то уже повернул?
– И я, и братья твои повернули. Большая река течет в Бухару.
– Что ж, не утоните в этой реке. Туремурат-суфи выплывет, он, как сухой кизяк, всегда наверху, а вы, как камни, окажетесь на дне.
– О-о! – задохнулся ужаленный в самое сердце Орынбай. – Позоришь имя великого суфи, святого человека равняешь с кизяком?!
Орынбай погнал коня на Айдоса, собираясь сбить его с ног, затоптать как ящерицу. Но не просто было сбить Айдоса. Выставил старший бий руку, вроде щитом заслонился. А рука у него была сильная, не только остановила коня, но и осадила, заставила присесть на задние ноги.
Растерялся Орынбай, заорал что было силы, позвал на помощь джигитов:
– Эй, гоните скот Айдоса!
Ждали верховые другого повеления своего юзбаши, а вот гнать скот у них намерения не было. Со скота ли надо начинать войну? Но если бий приказывает, пусть по его будет. Кинулись верховые к загону, подняли жерди, стали плетками выгонять скот в степь. Больше всех старался сам Орынбай. Плеть его проворно гуляла по головам и спинам коров. Скотина испуганно мычала, а Орынбай хохотал.
Стадо нехотя, но все же пошло из загона в степь. Джигиты окриками понукали животных.
Неожиданно дорогу джигитам преградили аульчане. Откуда они взялись, неведомо. Предводительствуемые Доспаном, они стали наседать на подручных Орынбая, оттесняя их назад, к загону. Кто посмелее и попроворнее, тот хватал джигитов за полы халатов и стаскивал с коней.
– Люди! – остановил аульчан Айдос. – Сыны мои, не троньте гостей. Это комары одной ночи. До утра лишь хватит им скотской крови. Днем при свете справедливости такие не живут. Пусть уйдут сытыми. Упорствуя, вы предадите огню зимовку, породите стон и плач матерей своих…
Аульчане отступились без желания, опустив руки, горячие еще от схватки с джигитами Орынбая. Доспан кусал досадливо губы: «Врагов пощадил бий. Не комары одной ночи прилетели в аул – волки».
Стадо вышло из аула и, подгоняемое джигитами Орынбая, направилось в степь. Там в дымке предвечерья растаяло оно, будто его и не было.
23
Где же хан? Где его могучая сила? Где меч, карающий отступников? О том Айдос спрашивал у себя. А у кого еще спросишь, если рядом только Доспан, доверчивый, наивный малый, способный разве что слушать, но никак не отвечать… Да и надо ли с кем-то советоваться, надо ли открывать кому-то тайные мысли свои? Рождены-то они сомнениями и отчаянием. Все отошли от него; если отойдет и хивинский хан, упадет Айдос в пропасть. Прежде зиндан стоял перед глазами, потом виселица, теперь – пропасть.
Высоко вроде бы забрался. Дух захватывало от высоты. Не подумал тогда, во дворце Мухаммед Рахим-хана, что тот, кто срывается с вершины, летит только вниз. Один лишь орел парит над вершиной, потому что у него крылья.
Нет крыльев у Айдоса. Потерял их вместе с братьями.
Последняя опора – хивинский хан! И надежда последняя.
Орынбай хвалился: «Прогнали мы ханских нукеров из Кунграда, как ящерицы от огня бежали… И хан скоро побежит».
Похвальба! А нукеров Хивы в самом деле нет в Кун-граде. Снова сидит там Туремурат-суфи. И зовется уже не хакимом, а ханом. Объявил кунградское ханство.
Бог мой! Черное солнце взошло над степью. И взошло не с того края, где всходило всегда. Все хотят его гибели. Он стал перебирать биев: кто еще поднимет на него руку? Орынбай поднял. Чей теперь черед? Кому захочется поживиться добром Айдоса?
Все захотят, видно. И сильные, и слабые. Вот только Маман, пожалуй, не явится сюда, не обнажит меч против старшего бия.
О Мамане стал думать Айдос. Прежде редко приходил на ум этот «русский бий». Каков он? Хорош, плох? Далеко больно поставил свой аул, на самом краю земли каракалпакской… Без надобности великой не поедешь туда, не узнаешь, как живет «русский бий», что творится в его ауле и за его аулом.
За Мамановым аулом другая земля и люди другие. Говорят, там и ветры другие и дуют не в ту сторону. Все с севера и с севера, не как здесь.
Повернули бы с юга, с Хивы. Может, и сам Маман оглянулся бы, посмотрел в степь: черное солнце увидел бы. Загорелось бы его сердце болью. Свои, степняки, гибнут. Помочь надо!
Решил Айдос донести до Мамана печаль свою и тревогу свою. Сел на коня. Посадил на коня и Доспана. Поскакали оба в дальний аул.
В тот день Маман-бий объезжал водоемы, отыскивал места, где рыба легла на зимовку и где удобнее было взять ее. Рыбой той кормился аул в холодное время, которую засушили или повялили осенью, и той, что добывалась подо льдом свежей.
Кому, как не бию, заботиться о пище для своих людей! К кому, как не к бию, обратятся люди за советом и помощью! Вот с рассвета и гонит бий коня к берегу, вместе со стариками ищет в заливах обильные зимовки рыбьи.
Не в тот день и не в следующий повстречался с Маманом старший бий и его стремянный. Лишь на третий добрались они до моря и у ледяного берега, среди снега и ветра, наткнулись на «русского бия». В тулупе, в ушанке, в лисьих рукавицах, он горой возвышался на своей низкорослой длинношерстой лошаденке.
– Айдос? – весело окликнул старшего бия Маман. – Гость издалека…
– Мир вам! – ответил Айдос также весело. Кони их сблизились, и бий обняли друг друга. Морозно было, ой как морозно, а на сердце у Айдоса потеплело. Горячая волна вдруг охватила душу, и он улыбнулся. Первый раз за долгое время улыбнулся.
«Проездом, – хотел сказать уже подготовленное заранее Айдос. – Сватал я тут у Гулимбет– соксанара дочь для сына Али. Так сын помер старший, теперь стану сватать девушку за младшего». Но не сказал Айдос задуманного, не смог сказать. Лгут разве, когда встречают доброго степняка! А старшему бию Маман добрым показался. Он и был таким.
Сказал правду Айдос:
– Посмотреть хочу, какое солнце светит на краю каракалпакской земли.
Маман кивнул понимающе:
– Белое…
По льду они проехали до заснеженных камышей, свернули на тропу, ведущую к аулу. Тропа была почти не видна. Поземка гуляла по степи – заносила и старые и свежие следы. Лошади шли, чувствуя тропу копытом.
Маману надо было объехать две-три лежки, опробовать лед за камышом, да не в обычае степняков оставлять гостя на дороге. Как ни объясняй, как ни винись перед ним, не поймет твоей нужды. Обидится, уедет и уже больше никогда не переступит порога негостеприимной юрты.
Повел Маман старшего бия в аул. Дымы вились в морозном небе. А где дым, там очаг, там мясо или рыба в казане. Там сытная еда…
– Везде в степи сейчас холодно, а здесь, на краю, холоднее втрое, – сказал Айдос.
– Россия близко, – ответил Маман.
– Там-то всегда холодно? – спросил Айдос.
Не бывал в России Маман, не знал, что ответить. Зима там, наверно, холодная, как и здесь, а вот лето… бог его знает. Должно быть, летом тает снег. Никифор говорил, что русские сеют хлеб, а хлеб у них в снегу не растет. Значит, не всегда у них холодно, и зачем пугать Айдоса… Никого не хотел пугать Россией Маман. Дорога она ему была, на нее лишь надеялся.
– Не всегда холодно, – сказал Маман. – Все как у нас, а может, и теплее.
– Как у нас? – не поверил старший бий. – Там, слышал, зимой три шубы надевают.
Шубы, как и мороз, пугали Айдоса, и Маман убрал их, сказав твердо гостю:
– Одну.
«Кому, как не Маману, знать, сколько шуб надевают русские… И сколько снега там, знает лишь он. Пусть будет так», – думал Айдос. Не собирался старший бий ехать в Россию. Иной путь у него. Но чтобы закончить разговор о чужом и далеком, бросил последнее, родившееся в голове:
– Должно быть, крепки эти русские, если в мороз одной шубой обходятся…
Из русских Маман знал кузнеца Никифора и купца Тимофеева. Кузнец был крепок, верно, хотя и тощ. Сила играла в нем, пудовым молотом орудовал, как степняк плетью. Купец – тот пожирнее и потяжелее. Сила его неизвестна была Маману: в руках, кроме денег, купец ничего обычно не держал. Так что крепость русских людей проверить бию особо не на ком было. Однако согласился с Айдосом:
– Должно быть… Здешний кузнец Никифор крепок…
На том разговор о русских и иссяк бы, да случай понудил вернуться к нему.
Едва подъехали Маман и Айдос к аулу, как им навстречу кузнец Никифор и купец Тимофеев. Оба на одном коне: купец в седле, кузнец за седлом.
Поразился Маман. Обычно Тимофеев сидел на коне, а кузнец вел коня под уздцы, как при выезде хана. А тут оба рядом сидят.
Еще больше поразился он, когда Никифор слез с коня и, приветствуя бия, сказал:
– Хозяин мой, услышав про День взаимного уважения, хочет поклониться соседу своему бию Маману.
Забыл Маман о Дне взаимного уважения. Посчитал его, как и другие бии, пустой затеей, а пустое долго ли хранится в хурджуне памяти! Столько, сколько вода на песке. Кузнец повторил сказанное когда-то стремянным старшего бия и тем заставил смутиться Мамана. Русские, оказывается, не посчитали День уважения пустой затеей.
– Вот человек, который придумал День взаимного уважения! – сказал Маман и показал рукой на ехавшего рядом Айдоса.
– Хозяин! – крикнул Никифор. – Сам отец Дня уважения перед вами, старший бий каракалпаков Айдос.
Ветром будто сдуло с седла Тимофеева: жирный, грузный, а скатился как мяч и подкатился к коню Айдоса.
– Большой лишь человек может придумать такой День… Благодарность вам, великий бий.
Купец сдернул с головы богатую лисью шапку и низко поклонился Айдосу.
Не принято было у степняков обнажать голову при встрече с гостем, даже самым знатным. Но у русских другой обычай, и он понравился Айдосу. И то, что понравился, не скрыл старший бий. Ответил поклоном и приложил руку к сердцу. Сказал улыбаясь:
– Мы рады, что День уважения пришелся по душе русскому купцу. И русские, выходит, ценят добрые отношения между людьми?
Никифор, который переводил слова Тимофеева Айдосу и слова Айдоса Тимофееву, добавил от себя:
– Старший бий хочет дружбы с русскими. Слова понравились купцу, и он тотчас откликнулся на них:
– Скажи старшему бию, пусть приезжает в наш аул. Товара у нас всякого полно – одарим. Коня подкуем так, что копыта сами будут отскакивать от земли.
Поблагодарил Айдос за приглашение и пообещал как-нибудь посетить русский аул, а от подков отказался.
Конь мой капризный, подковы менять не любит. А нам не до капризов сейчас – путь обратный далек и труден.
– Жаль, – развел огорченно руками купец. – Двери наши и душа наша всегда открыты для отца Дня взаимного уважения.
Тимофеев еще раз низко поклонился, надел свою лисью шапку и вернулся к коню. Вместе с кузнецом они устроились на лошади – один в седле, другой за седлом – и поехали в русский аул.
Недолюбливал купца Маман и все, что тот говорил, отвергал. Если нельзя было отвергнуть – не все оказывалось злом, – просеивал сквозь густое сито своих сомнений и редкие крупинки, оставшиеся в руках, долго разглядывал. Просеял и то, что услышал сейчас. Крупное зернышко осталось на ладони – похвала Дню взаимного уважения. Понравился он купцу русскому и даже слова для него такого не пожалел: добрый!
Может, и добрый этот день… Мир и уважение кому не дороги! Степняки ценят тишину, если она не обманчива. Слух-то по степи пошел, что День взаимного уважения придумал не Айдос, а хан хивинский. А враг доброе не придумает, ради зла все затевает.
Сам Маман колеблется, принять или не принять День взаимного уважения, но все же, видно, не примет. Тоже считает День выдумкой хивинского хана.
В дороге не сказал этого Айдосу, да и дома не сказал бы: зачем обижать гостя… Но Айдос принудил, спросив:
– Оттого ли белое солнце на краю степи, что миром живут здесь соседи?
Спросил, когда уже слезли с коней, вошли в юрту, опустились на мягкую курпачу.
– Оттого, – ответил скупой на слова Маман.
– И оттого живет миром, что арык ваш никуда не течет?
– Наш никуда не течет.
Благо, выходит, в покое. Но покой не вечен. Налетит ветер, как налетел на аул Айдоса, и разметет все. Орынбаи и туремураты-суфи тем и живут, что разрушают мир. Так подумал и о том сказал Маману старший бий.
– Сегодня не течет, завтра, может, не будет течь, а послезавтра потечет. И туда, куда не хочет хозяин.
Маман погладил бороду: надо было ему собраться с мыслями, прежде чем ответить гостю, но все не то приходило на ум.
Сказал наспех:
– Сам не потечет.
Ну, это известно всякому: не потечет арык, начало и конец которого в ауле.
– Своей рукой не снимете запруду, – кивнул понимающе Айдос, – чужая рука попытается снять. Она хитра и ловка, чужая рука.
Наконец сказал Маман то, что собирался сказать еще в дороге, и сказал, не скупясь на слова:
– Пыталась черная рука снять запруду. Приезжал твой брат Мыржык. Только не от тебя приезжал, а от хакима кунградского. Просил помощи в борьбе с Хивой. Потом прискакали вместе Мыржык и Бегис. Сказал я им: «Нет у меня овцы, которую можно бросить между двумя грызущимися волками».
– Куда же они хотели направить твой арык, Маман-бий? – спросил Айдос.
– В Бухару.
Айдос знал, что к Бухаре Маман относится с симпатией. Не вмешивался эмир бухарский в дела дальних аулов, не донимал их частыми поборами. А кто не донимает поборами, тот и хорош.
– Бухара достойный соперник Хиве, – одобрительно отозвался о враждебном хану лагере Айдос. – В Бухаре и овца нашлась бы для замирения дерущихся волков.
– Наверное, нашлась бы, – согласился Маман. – Вернулся в Кунград Туремурат-суфи. Без помощи Бухары вряд ли снова открылись бы перед ним ворота Кунграда.
О распрях между правителями говорил Маман, а о своем арыке умалчивал. Пытались ведь Бегис и Мыржык повернуть его арык в Бухару. Что ж, повернули или нет?
– Орынбаев арык уже течет в Бухару, – окольным путем решил подойти к тайне Мамана старший бий.
– Давно течет, – подтвердил Маман.
– Не соединишься ли с ним, бий?
Что стоило Маману сказать: «Не соединюсь!» Или, назло Айдосу, бросить решительное: «Соединюсь!»… Но не сказал ни того, ни другого, а принялся потчевать гостя.
К тому же внесли жареную рыбу, и тут уже волей-неволей пришлось прервать нить разговора и заняться сазаном. Румяный, купающийся в жире, он так и просился в рот. Есть сазана и вести беседу нельзя. Так что не до разговоров было во время трапезы. Одно было желание и у хозяина, и у гостя: поскорее разделаться с сазаном и, утерев губы, вернуться к начатому. Может, не столь сильное у хозяина, как у гостя: Маману-то торопиться некуда, он дома. Сегодня ли произнесет свое «нет» или «да», завтра ли или через год – все едино. Айдосу же сию минуту узнать надо, куда повернет «русский бий», врагом его станет или другом. Узнать и тут же определить и свою судьбу. Время торопит Айдоса.
Поэтому, утерев губы, старший бий посмотрел на Мамана испытующе: мол, соединяешься с Орынбаем или не соединяешься? Помню сказанное до трапезы и жду ответа.
Не любил Маман путаных троп, не скрывался ни пешим, ни на коне в густых камышах, и если умолчал о своем намерении, то только из желания заставить гостя задуматься над тем, что сам творит и в какую сторону направляет собственный арык. Подумал, видно, Айдос о том, жуя сазана, а потому можно теперь и сказать прямо:
– Не соединюсь с Орынбаем. И с Туремуратом-суфи не соединюсь. Однако и с тобой не пойду к хивинскому хану.
Отлегло от сердца у Айдоса. «Не со мной Маман, но и не с моими врагами. Судьба народа все же дорога ему – не хочет лить кровь каракалпаков».
Рано, однако, успокоился Айдос. Непрост был хозяин. Спросил, испытующе глядя на гостя:
– Айдос-бий, может, отречетесь от Хивы, вступите на путь, завещанный нам предками?
Страшного потребовал Маман. Волею Хивы стал ханом старший бий, ее же волей рождается каракалпакское ханство.
– Отречься от Хивы, – сказал упавшим голосом Айдос, – это насыпать песок в глаза благодетелю своего народа. Ослепить его, того, кто взялся быть нашим поводырем. Солнце-то ведь черное над степью.
Понял Маман, что напрасно повторил сказанное в юрте совета: не волен в выборе пути старший бий. Аркан у него на шее. Сам его накинул на себя или Хива накинула, о том трудно судить, только крепко накинут, и сорвать его не под силу никому. Все же пытался Маман сорвать его. Упрямство, что ли, взыграло или осмелел вдруг и наперекор решил идти и Айдосу, и Хиве, и Бухаре. Сказал он:
– Нам поводырь не нужен. У нас белое солнце. Сами видим дорогу и знаем, куда она ведет.
– Светила разные у нас, – сказал Айдос, – а ненастье одинаковое. В ненастье же поводырь нужен.
– Нет, – возразил Маман. – В ненастье поводырь не поможет, поможет бескорыстный друг – заслонит нас могучим крылом, смахнет темную завесу…
«Хива заслонит в ненастье своим могучим крылом», – хотел сказать Айдос и, не будь перед ним умного и прозорливого Мамана, сказал бы, назвал Хиву могучей, бескорыстной назвал бы, даже доброй.
Найдет ли народ наш такого бескорыстного друга? – неведомо кого спросил Айдос, должно быть самого себя, и задумался.
Маман, однако, понял, что к нему обращены слова гостя, и ответил:
– Народ давно нашел такого друга… Россия! – подсказал Айдос.
– Да, Россия.
Усомнился в искренности хозяина старший бий. Кто испытал бескорыстие и доброту России?
Бросил вроде бы повод Маману старший бий: веди коня, если сумеешь. Уверен был, не возьмет повод «русский бий». А он взял да и повел коня.
– Казахи! Испытали они и бескорыстность, и доброту русских. Не совершали русские набегов на казахскую степь, не грабили аулы, не обкладывали данью.
– Это пока нужды нет.
– Нет нужды и не будет. Велика и богата Россия, на что ей голые степи и голодные степняки! На что России наш сухой камыш или колючий янтак, когда у нее тучные поля и богатые леса! Хлеб-то в России не из проса и не из джугары, а из ржи и пшеницы. Пробовали мы хлеб русский.
Вел коня Маман. Смело вел. А когда в седле бий, остановишь ли его…
– Богат ли, беден ли хан, рука его тянется к чужому котлу, – попытался остановить Мамана старший бий. – Или русский хан без руки?
Не остановился Маман:
– Да не тянется он к нашему котлу. Не грабит малые народы. И татары, и мордва, и чуваши живут под крылом России. Не ссорясь друг с другом живут, не грызя горло соседа, не разоряя аулы братьев…
Выходило так, что под властью России воцарился бы мир и в семье старшего бия. На песню все же походили слова Мамана.
А старшему бию где жить? Что делать с его ханством, с его аулом, уже названным городом каракалпаков? Нет, не умеет Айдос брать в руки несуществующее. Он должен чувствовать под собой землю, когда идет, и стремя, когда садится на коня. Не воздух сжимать в кулаке, а ремённый повод, гнать скакуна не в голую степь, а к аулу.
– Добра Россия, – согласился Айдос. – Верю тебе, Маман, дедам нашим верю. Только далека эта доброта; пока до нее доскачешь, одной жизни не хватит и ста коней не хватит. А седина уже посеребрила бороду, к закату движется мое солнце.
– Пока не оседлал коня, дорога кажется бесконечной, – улыбнулся Маман. – Влезешь в седло – увидишь конец пути. Оседлай коня, Айдос-бий!
– Если оседлаю и увижу конец пути, то, вернувшись, увижу ли степь свою и своих степняков? Не развеет ли ветер вражды аулы и не положит ли в могилы самих каракалпаков? Добытую доброту куда деть-то? Святым камнем положить на могилу… Так ведь…
– О печальном думаешь, Айдос, – погрустнел Маман. – Весь народ не ляжет в могилу. Вражда, как и кровь, иссякает, зло не вечно.
– Верно, не вечно, но на одну жизнь его хватает. Жизнь-то коротка, дорогой Маман… Нужно успеть добыть доброту, пока не упал под ноги коню…
Понял Маман, что не оседлает коня Айдос, не поскачет на север, а раз не поскачет, то и уговаривать его незачем.
Отогрелись гости, подкрепились рыбой, побаловались чаем, теперь можно и отпустить их.
Айдос поблагодарил Мамана за угощение и за слова, сказанные гостем. Спросил:
– Не обижу ли хозяина, заглянув по пути в юрту Гулимбета– соксанара?
– Желание гостя – закон, – ответил Маман. – Любая юрта открыта для Айдос-бия. Счастлив будет степняк, в дом которого войдет старший бий каракалпаков.
– Калым за дочь его Першигуль уплачен, – пояснил Айдос, – а жених умер. Возьмем девушку для младшего сына Али.
– Куплена, значит, можно взять, – кивнул Маман. – Возвращать калым Гулимбет не захочет. Беден старик…
Не в юрте жил Гулимбет, Считающий просо, а в низкой мазанке, занесенной сплошь снегом. Снега было так много, что ни стен, ни окошек не видно – один сугроб, из которого вился живой пахучий дымок. По дымку путник и нашел мазанку Гулимбета и угадал, дома ли хозяин.
Дома был хозяин. Вся семья была дома. В темноте – оконце заснежено густо, лучик дневной не пробьется – Айдос не сразу разглядел лица людей.
– Мир дому вашему! – сказал Айдос.
– Мир! – повторил Доспан, тенью шедший за своим хозяином.
Женщины вскочили с паласа. Першигуль торопливо прикрыла рот углом красного платка, с которым не расстается каракалпачка ни в каких случаях жизни.
Как ни тороплива, однако, была Першигуль, успел увидеть Айдос при свете очага лицо ее, скуластое чуточку, с пылающими румянцем щеками. Глаза широко поставленные, яркие и смелые. Увидел и поразился их красоте. Губы тоже приметил, пухлые, требовательные, смущающие не только юного, но и уже седеющего, как Айдос, степняка. Стройна была.
«Дорогая невеста, – подумал бий. – Носителя счастья и богатства за нее мало отдать». Но, мысленно произнеся имя быка, тут же поправил себя: «Носитель счастья – священный бык. Цепы ему нет. За него можно взять трех таких Першигуль».
Доспан тоже увидел дочь Гулимбета, прежде чем она заслонила губы и нос платком, и тоже поразился дерзкой красоте Першигуль. Конечно, красотой своей она не затмила Кумар. С нежной, прекрасной Кумар никто не мог сравниться. Никто не мог изгнать из сердца До– спана дочь Есенгельды, как не мог отнять у него серебряный кружочек, подаренный Кумар. Но дочь Гулимбета была все же хороша, и отвести от нее взгляд было трудно.
Гулимбет! – сказал Айдос хозяину дома, который стоял рядом. – Жив ли бык, носитель счастья и богатства, уплаченный тебе как главный калым?
– Жив, мой бий.
– Где он?
– В хлеву.
– В чьем хлеву?
– Моем.
– А где дочь твоя, Першигуль, за которую внесен калым?
– В моем доме.
– Верно, в твоем доме, – подтвердил Айдос. – А место ее в доме Али.
– Да, да, – залепетал Гулимбет. – В доме Али, но сын его Жалий умер. Не на могилу же вести Першигуль…
– Если не хочешь отдать дочь Али, то верни ему быка счастья.
Съежился Гулимбет: из высокого превратился в низкого. Снизу просяще глянул на старшего бия.
– Разреши оставить у себя быка, Айдос-бий. Нет у меня другого помощника, нет у меня другого богатства.
Айдос положил руку на согбенные плечи Гулимбета. С сочувствием сказал:
– Знаю. Однако к чести ли степняку утаивать чужое. Верни быка хозяину или отдай дочь за младшего сына Али, юного Омара. Приехал я к тебе не бием старшим, а сватом. Уразумел, о чем веду речь?
– Уразумел, мой бий.
– Подумай, Гулимбет!
Соксанар замахал руками. Считающий просо умел быстро определять, что ему выгодно и что невыгодно.
– Зачем думать! Бери дочь.
Першигуль и бровью не повела, услышав приговор отца. Будто не ее судьбу решали, а чью-то другую. Будто спорили не о человеке, а о быке, том самом, что стоял в хлеву. Доспан, правда, заметил, как потускнел взгляд Першигуль, как жалостливо посмотрела она на Айдоса: не пощадил ее старший бий – не спросил согласия у ее сердца.
Благородный ты степняк, Гулимбет, – сказал Айдос. – Вознаградит тебя судьба, принесет тебе счастье священный бык.
«А мне счастье принесет ли? – прочел боль в глазах Першигуль встревоженный Доспан. – Выйдя из этой тьмы, попаду ли в светлую юрту? Или снова в тьму еще более непроглядную…»
Ему хотелось, чтобы Першигуль посмотрела на него, посоветовалась с ним. Он ободрил бы дочь Гулимбета хотя бы взглядом. Большее не дозволено ни здесь, в мазанке, ни на воле. Став снохой Али, она перестанет существовать для остальных степняков, для Доспана тоже. Никогда больше они не встретятся. А если и встретятся, то платок заслонит Першигуль от Доспана. Ошибался Доспан. Не знал он, что судьба иначе решила, но не сейчас, а спустя время. А сейчас они расставались.
– Как только спадет мороз, – сказал бий Гулимбету, – отвезешь дочь в юрту Али.
– Повинуюсь, мой бий!
Гулимбет низко склонился, пропуская к двери старшего бия и его стремянного.
24
Прошли холода, весенний ветер стал снимать со степи белую шубу. Нелегко она снималась: обнажит склоны холмов, уберет холодный мех с низин, пар потянет в небо, а тут вдруг опять налетит стужа, насыплет снега, скует льдом родившиеся ручейки. Ненадолго, правда, только лишь на день, на два. Весна настырна, тороплива. Вцепилась в шубу, стягивает со степи. Ну, а как стянула, тут уж белому цвету конец. Зеленый пошел дружно, одел солнечные склоны холмов. Со склонов сбежал в низины, в степь.
В такое время летают над степью птицы: весть несут о рождении нового. Принесли весть такую и Айдосу. Правда, не птицы, а степняк на коне. Прискакал из аула Бегиса и Мыржыка и сказал:
– Суюнчи полагается с тебя, Айдос. Подарок за радостную весть.
Не любил того степняка старший бий, ненавидел. Степняком тем был Есенгельды, старая коварная лиса. Другого бы кого выбрала гонцом, доброго, желанного в ауле Айдоса, так нет, выбрала этого – недоброго и нежеланного. Однако радостную весть и от волка примешь, не только от лисы.
– За мной суюнчи, – ответил Айдос.
– У Мыржыка родился сын, – объявил Есенгельды.
Это была в самом деле радостная весть. Какой бий поскупится на добрые слова, услышав о рождении еще одного степняка.
– Поздравляю! – душевно произнес Айдос. – У вас появился внук, у меня племянник. Счастливые мы люди, корни нашего рода дают всходы. Когда опадут листья дедов и отцов, распустятся листья сыновей. Не прекратится жизнь степи…
– Да, да, светик мой! – засмеялся Есенгельды. Он был счастлив. И к злому сердцу приходит иногда радость, и злое сердце способно иногда сбрасывать с себя черное и облачаться в белое. – Не прекратится жизнь степи! – Потешив себя и Айдоса добрыми словами, старик тут же вынул из своего черного хурджуна слова злые и бросил их старшему бию: – У тополя листья опадают быстро, у чинары – медленно, потому что тополь стремится ввысь, а чинара – вширь. Под тополем нет людям ни тишины, ни тени; под чинарой – и тень, и покой. Когда упадут листья, тополь и чинара спросят себя: что мы сделали для ближних?
Говорил Есенгельды о деревьях, а намекал на людей. Тополем считал Айдоса. Старший бий стремился ввысь, рядом с ним не было покоя.
Тень и покой нужны на привале, – заметил Айдос с горечью. Радостная весть не свободной птицей прилетела к нему, а плененной: крылья хоть и не были подрезаны, но ноги спутаны ремешком, и конец ремешка держал в своей руке Есенгельды. Подергивал ремешок время от времени. – На привале можно нежиться в тени чинары. В пути же высокий тополь, как звезда, дорогу указывает.
– Листья у тополя, однако, рано опадают, – с наигранной грустью произнес Есенгельды и на Айдоса посмотрел как на обреченного: дескать, недолго тебе осталось носиться по степи. – А без листьев какую дорогу тополь укажет? В иной мир только…
Черенком плети своей показал на землю старик. Все готовили Айдосу могилу. Поторапливали старшего бия. Особенно старался Есенгельды, а ведь сам одной ногой стоял в той могиле.
– По весне листья не опадают, а распускаются, Есенгельды-бий, – отверг пророчество старика Айдос. – Видишь, степь оживает. Сыновей и внуков дарит нам. О смерти ли надо думать…
Смутился Есенгельды.
Верно, светик мой, – пролепетал он. – Сыновьям и внукам дарована жизнь, и пусть всевышний продлит ее. Мои же листья опадают, мне надо думать о смерти…
– Разве ты тополь?
Напугался Есенгельды. С собой сравнил его Айдос. Сообщником вроде назвал. Отречься надобно скорее от непутевого.
– Нет, нет! Какой я тополь. Боюсь высоты. У меня и конь-то маленький, и юрта стоит в низине.
– Значит, чинара?
– Может быть… – застенчиво произнес Есенгельды. Чинара дарила близким тень и покой, и эту тень, и этот покой прославлял старик.
– Нет, ты не чинара, ты тополь, – утвердил Айдос.
– Что ты, что ты, Айдос?! – взмолился Есенгельды. – Сказал же: боюсь высоты.
– Не боишься – завидуешь. Тополем хотел бы быть. Высоким тополем, чтобы с любого края степи видели тебя, шли к тебе, поклонялись тебе.
– Бог мой! – отшатнулся старик от Айдоса, как от безумного. – Смеешь обвинять меня в тщеславии, когда сам живешь им.
Смело посмотрел на Есенгельды Айдос, так смело, что заставил старика съежиться. Затряслась его жиденькая бороденка, и он схватил ее рукой, прижал к груди.
– Живу! – признался Айдос. – И не страшусь высоты. А если по осени слетят с вершины листья, то не скоро упадут они на землю. Не скоро, Есенгельды-бий.
– Дай бог! – торопливо закивал головой старик. – Все в руках всевышнего: как он распорядится, так и будет.
Так и будет, – согласился Айдос. – Я еще успею погулять на тое, посмотреть на своего племянника, пожелать ему высоты. Слышишь, Есенгельды: высоты! Место детей и внуков Султангельды на вершине.
– Ойбой! – развел удивленно руками старик. – Вершина-то невелика.
– Уместимся.
Совсем задавил старика словами своими, уверенностью своей Айдос. И хоть не все из сказанного было тяжелым, Есенгельды согнулся и глядел лишь в ноги старшего бия. Не поднимая головы, сказал:
– Значит, будешь на тое?
– Буду.
Так я доложу братьям твоим. Обрадуются. Вместе-то вам быть лучше, чем врозь. Вместе вы, может, вершину и одолеете…
…Три дня висели над степью тучи; три дня умывал землю весенний дождь, то возникая, то затихая, а на четвертый очистилось небо и глянуло ясное солнце. И когда глянуло, увидели люди умытую степь, наряженную во все зеленое.
По этой зелени и ступали кони, неся своих всадников к аулу Бегиса и Мыржыка. Со всей степи несли, со всех земель несли: с казахской, туркменской, узбекской. Ехали бии, ехали хакимы, ехали беки, ехали визири, главы родов, хозяева аулов, правители городов. Устроитель тоя Туремурат-суфи решил собрать цвет мира у подножия Мыржыкова холма. Пусть знают мусульмане, каков хан Кунграда! И сердце у него доброе, и рука щедрая!
Когда Айдос приехал в аул, вокруг холма уже гарцевали всадники. Было их немало, и каждый старался показать своего коня и свой наряд. Кони были кровные, наряды богатые. Рыжий иноходец старшего бия хоть и считался родовитым и унаследовал стать бедуинских предков, однако рядом с ахалтекинцами выглядел малорослым и нерезвым. Голову не держал высоко, повода не требовал. Спокоен был. А это ли не признак слабости! Скачку не выдержит, в козлодрании сдаст. Пеной изойдет на первом круге. Наряд у Айдоса тоже простой. Чекпен из верблюжьей шерсти. Крашеный, правда, и оторочен кожей, но чекпен всего лишь. Не больно красивый конь и не слишком приметный наряд сравняли старшего бия с остальными биями, принизили вроде. А унижение первого всегда по душе остальным. Соперники ведь. Потому спокойно встретили бии и беки Айдоса, даже порадовались его скромности: угомонился, мол, старший бий, оставил свою затею с каракалпакским ханством. Кое-кто пожалел: был, дескать, орлом, а превратился в перепела. А судьба перепела какая? Прячься в зарослях джугары или проса, иначе попадешь на обед к ястребу…
