Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)
– Глупцам неведомы. А я не держу глупцов во дворце своем, – сказал ядовито суфи. – С хорасанцами они разговаривали?
Заколебался Айтмурат: признаться или не признаться правителю в том, что знает. Подумав, признался:
– Разговаривали… Даже хотели выкупить двух девушек, которые из аула Мамана.
– На что выкупить? Золота нет ни у Мамана, ни у Мыржыка, – скривил насмешливо рот суфи.
– Потому, видно, и не выкупили. Да хорасанцам и не нужно золото. Живым товаром промышляют. Ради степных красавиц шли сюда тысячу верст.
– Глуп ты, однако, Айтмурат, – вздохнул огорченно суфи. – Зря я держу тебя во дворце. Не понял, почему ушли из Кунграда бий…
– Понял, – опустил виновато голову Краснолицый. – Робость прилепила язык к нёбу.
Теперь отлепился пугливый язык твой?
– Отлепился, великий хан.
– Так говори!
– Бии, подобно хорасанцам, торопились сюда ради девушек. Не успели к торгу, вернулись назад. Вот истина.
Задумался суфи, но не над услышанным. И без Краснолицего было ясно, что заставило биев покинуть Кунград. Другое беспокоило правителя: какую весть понесут в степь Маман и Мыржык? Выходило, что недобрую, порочащую кунградского хана. А хотел суфи сделать биев глашатаями своих грядущих побед, вложить им в уста великую ложь о своем могуществе. Не для себя он придумал тысячу нукеров – для степняков доверчивых.
– Догнать биев… – произнес суфи. Негромко произнес и не приказывая, а размышляя вроде, советуясь с самим собой.
Айтмурат застыл в ожидании: если повторит суфи эти два слова, то надо кинуться за Маманом и Мыржы-ком, настичь их в степи и повернуть назад к Кунграду. Недалеко, должно быть, отъехали бии от города на своих усталых лошаденках.
Но не повторил суфи этих слов. Ни взглядом, ни жестом не потребовал, чтобы Айтмурат погнался за би-ями, уснул будто. Веки смежились, и голова склонилась на грудь. Удалился неожиданно для своих подопечных великий суфи, и ничто не могло вернуть его к ним. Как и в прошлый раз, он беседовал с богом.
Бежали минуты, долгие, томительные. Ноги заныли у Бегиса; челюсть свою лошадиную свернул, зеваючи, Краснолицый. Ждали оба, когда проснется правитель, выразит то, что хотел выразить, отправляясь в царство сна.
И дождались. Очнулся суфи. Поглядел удивленно на стоявших Айтмурата и Бегиса, спросил:
– Почему вы здесь?
– Ждем вашего повеления, великий хан, – ответил Краснолицый.
– Разве я не послал вас за биями?
Айтмурат смущенно переступил с ноги на ногу. Язык опять прилип к гортани.
Краснолицего выручил Бегис, сказав:
– Нет, повелитель!
– Ты находчив, ангел мой. Всевышний предостерег меня от торопливого шага. Бии вернутся сами, когда вразумит их бог. Аминь!
– Аминь! – повторил Бегис.
– А теперь, ангел мой, поднеси это письмо к светильнику, и пусть огонь проглотит все черные слова, собранные в нем. И поклянись на петле, что никогда не читал их и само письмо никогда не попадало тебе в руки.
34
Покинув Кунград, огорченные Маман и Мыржык подались на север. С плохими вестями нигде не ждут степняка, тем более в родном ауле. Вот почему несколько раз они останавливались на развилке, не зная, куда свернуть.
Мыржыку-то легче было возвращаться домой, из его аула Айдос не брал девушек. Жена, конечно, повздыхает, поплачет, жаль все же сестер, попавших в руки хо-расанских купцов. Но что слезы сочувствия? Прольются и сгинут в песке.
Маману вот худо. Сам отдал девушек Айдосу, сам проводил в Айдос-калу. Что скажет теперь их отцам и матерям? Чем утешит? В глаза бедным глянуть стыдно. Какой же ты бии, если дочерей аула спасти не смог.
У берега Аму встретился биям Орынбай. Он ехал в Кунград, его девушек тоже захватили нукеры суфи. Собирался Орынбай выручить их, выкупить, если потребуется.
– Э-э, опоздал, сосед, – сказал Маман разбойному Орынбаю. – Ушли наши сестры в Хорасан. Обменял их суфи на коней чистокровных.
– Поворачивать назад, что ли? – спросил зло Орынбай. – Зачем только хлестал своего иноходца…
– Лучше повернуть, – посоветовал Мыржык. Молодой бии был не в чести у Орынбая, и Айдоса ненавидел он, и, если случалось встретить их в дороге, сворачивал в другую сторону. Потому не глянул он на Мыржыка и не услышал его слов. Ждал, что ответит Маман.
Тот сказал:
– Можно и не поворачивать назад. Ночью здесь пройдет караван хорасанцев. Выждем темноты и нападем на купцов, отберем девушек.
Глаза Орынбая полезли на лоб. Любил он разбойничать, разорял аулы соседей, но это же степняков аулы, тут хорасанские купцы. Понимает ли Маман, что советует? У них небось ружья, да и мечами владеют, как мясники ножом. Копья, говорят, мечут на сорок шагов, и грудь врага для них все равно что дынная корка – пробивают насквозь. Не понимает Маман, на что подстрекает Орынбая.
– Сколько купцов-то? – на всякий случай спросил бий.
– Сколько купцов, не знаю, – ответил Маман. – Но верблюдов в караване тридцать пять, и коней более десяти.
– Ойбой! – замахал своими огромными лапами Орынбай. – Войско целое. Неизвестно, кто кого пленит, мы их или они нас. А мне переселяться в Хорасан не хочется что-то. В собственном ауле веселее и спокойнее, и ярмо на мою шею пока не надели.
Маман покачал раздумчиво головой:
– Ярма пока на нашей шее, верно, нет. Нахмурил брови Орынбай:
– Или надевают уже? Говори! В Кунграде слышал что-нибудь?
– Многое слышал. Напали хивинцы на аул Асан-бия. Не хотят, чтобы люди его переселились в Кунград. Кто снимется с зимовки, того на шест и, как турангиль, посадят вдоль кунградской дороги.
– Бог милостивый! – ужаснулся Орынбай. – Это, выходит, всех, кто переселяется в Кунград, на кол? Меня суфи тоже зовет к себе, место даже выбрал для аула.
– Он каждого степняка зовет, – встрял в разговор Мыржык.
На этот раз Орынбай решил ответить брату ненавистного Айдоса и ответом своим уколоть Мыржыка:
– И суфи зовет, и эмир зовет, и хан зовет. И громче всех – этот изменник Айдос. Черное семя породил Султангельды. Прорастает оно злом для нашей великой степи. И некому выдернуть ядовитый сорняк с чистого поля.
Стрела, пущенная Орынбаем, была ядовита и ужалила Мыржыка. Боль свою он скрыл, но ведь не последняя это стрела разбойного Орынбая. Во второй будет больше яда – и сможет ли стерпеть ее Мыржык?
– Дом мой близок, – сказал он. – Не хотят ли бии переночевать в нем?
– Нет, нет, – грубо отверг приглашение Орынбай. – Не умею отдыхать в чужих юртах.
– Благодарю, брат мой, – мягко отклонил просьбу юного бия Маман. – Поторопимся в родные места, там ждут нас бедные аульчане. Надо утешить их.
Маман бы свернул в аул Мыржыка, задержался там до утра, поговорил с молодым бием, посоветовался, но и с Орынбаем поговорить надо и посоветоваться. С Орынбаем-то разговор труднее и совет важнее. Война вот-вот начнется, и как поведет себя сосед, необходимо знать Маману. Вместе выступят против врага или порознь? И будут ли выступать? Может, побегут под защиту одного из ханов?
– Настало беспокойное время, – сказал Маман, когда бии распрощались с Мыржыком и свернули на свою тропу. – Того и гляди налетит ветер несчастья. Вернусь домой, начну собирать нукеров. Без защиты пропадем.
Не зная еще, куда клонит «русский бий», Орынбай на всякий случай поддакнул:
– Без защиты нельзя. На ханов надейся, а сам точи саблю, подковывай коня.
Тоже так думаю. Хан казахский хоть и обещал помочь, да придет ли она в нужный час?
– Придет, когда наши кости орлы обглодают. Вроде бы Орынбай соглашался с Маманом, и тот решил открыться перед соседом:
– Нукерам юзбаши нужен. Станешь во главе нашего войска, Орынбай?
Заулыбался злой Орынбай. По сердцу ему пришлось предложение Мамана.
– Сочту за честь. Дадите сотню нукеров, поведу за собой, не дадите – сяду на коня как простой воин. Биться буду, такая доля моя.
Биться будет Орынбай, не сомневался в этом Маман, но вот только за кого? Переменчивое сердце у разбойного бия: сегодня за Туремурата-суфи сражается, завтра за казахского хана, послезавтра за эмира бухарского.
– В чей стан поведешь наших нукеров? – спросил Маман, прямо спросил, не стал кружить вокруг котла, желая достать баурсак покрупнее.
– Я против Айдоса. Он вместилище всех бед.
– Однако не он выкрал сорок девушек и продал их хорасанским купцам.
– Ха, что девушки. Их доля такая – быть проданными.
Прикусил досадливо ус свой Маман. Не понравилась ему откровенность Орынбая. Старая дружба с суфи мешала разбойному бию увидеть истинного врага степняков,
– Уничтожив Айдоса, избавишь ли степь от вечных бед?
– Не избавлю, да и никто не избавит, зато напьюсь крови ненавистного мне Айдоса. Ханом каракалпаков решил стать, сделаю его ханом царства Азраила.
Опустил голову Маман. Разбойный бий лишь кровь искал, а чья кровь прольется, не тревожило его.
Заметил Орынбай, что недоволен его словами Маман, спросил:
– Скажи свою правду: тебе-то кто ненавистен?
– Кунградский правитель. Была бы сила, нынче бы напал на него.
– Астапыралла! – развел руками Орынбай. – Прямой ты, однако, человек, Маман, и от своих слов не откажешься. За это и уважаю тебя. Но силу тебе бог не даст. И молить будем бога, чтоб не дал. Всех нас растопчешь, и Айдоса растопчешь, и суфи великого посадишь на аркан, как собаку кусачую.
Захохотал Орынбай, раскатился по степи его громовой голос. Смутил этот смех Мамана, напугал даже. Ты что, Орынбай?
– Ха-ха! И я такой же, как ты, Маман. Дай мне силу, растопчу всех биев, и тебя первого. Не нужен мне умный сосед. Пожгу аулы, уведу красавиц, продам хо-расанцам за хороших коней…
«Дьявол! – подумал Маман. – Нельзя ему давать нукеров. Заплачет степь под его мечом».
Что же нам делать, Орынбай? – упавшим голосом спросил разбойного бия Маман. – Как защитить детей степи?
– О них ли надо думать, Маман-ага? О себе думать надо. Я пойду к эмиру Бухары. У кого больше силы, чем у эмира? А ты иди к своим казахам или русским. Не меняй дороги, сосед. Старая дорога самая верная.
35
Зима в Хиве холодная, но недолгая. Прилетят снежные бураны, накроют город белой кошмой и умчатся в пустыню. Полежит белая кошма неделю, другую, солнце начинает сворачивать ее, сначала ту, что на крышах и минаретах, потом ту, что во дворах, серую от пыли и песка. И если не наведается еще один северный ветер и не застелет город новой кошмой, так и кончится зима. И вместо белых кошм появятся ковры зеленые и красные. Любит весенняя трава земляные крыши Хивы, а уж о маках малиновых и говорить нечего. Крыши домов и сараев – их излюбленное место.
Еще с зимы начала готовиться к походу в каракалпакские степи Хива. Ковали хивинцы в кузницах мечи, отливали в горнах дробь и картечь. Мухаммед Рахим-хан по примеру эмира Бухары купил пушки и ружья у иноземных купцов. Немного, правда, – всего несколько пушек и с полсотни ружей. Но для Кунграда и степных аулов этого достаточно. Кроме Туремурата-суфи кто мог выставить настоящее войско против Хивы? Никто. У степняков копья и сабли, да и саблей-то не всякий степняк мог владеть.
К тому времени, когда солнце начало сворачивать белые кошмы, звон железа в кузнях смолк. Отбили молоты жало мечей, отгремела дробь в шлифовочных котлах. Копыта коней сверкали новыми подковами.
Отмучился ожиданием похода Айдос. Ожидание всегда томительно. Один день его – и тот труден, а тут недели и месяцы пришлось ждать, думая и спрашивая сердце: так ли все, как тебе хотелось? Мысль, она на все находит ответ, сердце – не на все и не всегда. Не давало ответа сердце, и было оно печальным, и билось тревожно.
Свежая рана обиды наполняла Айдоса болью и гневом, и он готов был еще осенью вцепиться в горло Туремурата-суфи. Да что вцепиться в горло – перегрызть его, напиться крови вражьей. Тогда бы и поход оказался ко времени. Но зажила рана, поутихла боль, и гнев стал не таким неистовым, как прежде. А убивать без гнева, даже врагов, трудно. Понимал это Айдос и терзался сомнением: а надо ли убивать?
О братьях думал бий. Искал тропу к примирению, и казалось ему, что такая тропа есть, надо только ступить на нее, пройти несколько шагов и обнять братьев, и первым обязательно Мыржыка. Потом Бегиса. Ведь не может же вечно держать свое сердце в неволе вражды Бегис. Спадут путы, забьется оно прежней радостью.
Светлой была дума о братьях. Но в Кунграде, как и в Хиве, точилось оружие. Война близилась, и встретиться братья могли лишь на поле боя.
Метался во сне Айдос. Виделась ему та самая яма, в которую бросил его Бегис. Виделась собственная кровь и кровь братьев.
Он просыпался измученный. И боялся снова уснуть, боялся этих страшных видений. Сидел на курпаче, сжимая голову, унимая боль. Устал Айдос, почернел. Больным казался бий. И все недоумевали: что с ханом каракалпаков?
И Доспан не знал, что с его господином, а спросить не смел. Господина не спрашивают о его недуге, лишь тревожатся и молятся богу, чтобы небо послало исцеление.
Когда Мухаммед Рахим-хан объявил день выступления, Айдос попытался воспротивиться: рано, дескать, степь еще под покровом зимы. Оттянуть хотел роковой час. Хан удивился и сказал Айдосу:
Ты торопил нас, теперь медлишь. Мои нукеры – мусульмане, и они должны вернуться из похода к середине марта. Праздник навруза победители встретят в священной Хиве. Или ты не хочешь нашей победы, Айдос-бий?
– Хочу, великий хан.
В первых числах марта войско Мухаммеда Рахим-хана выступило из Хивы. Это произошло на рассвете. Город спал. На крышах еще белела зимняя кошма, и вдоль улиц несся холодный ветер.
Хан велел начать поход от Итан-калы, и конницу провели по улицам, мимо дворца, чтобы повелитель мог увидеть своих нукеров, услышать топот копыт, ощутить мощь своего войска.
Айдос ехал впереди сотен как мингбаши. Так повелел Мухаммед Рахим-хан. Степной бий должен покорить степь, завоевать право называться ханом каракалпаков.
На Айдосе был красный халат с золототканым воротником, на голове чалма, в руках плеть, украшенная серебром и лазурью. Гордо восседал на своем ахалтекинце Айдос. Старался быть величественным и грозным. Да и надо быть величественным, когда едешь во главе войска хивинского! Нет никому дела до того, что чувствует и думает каракалпак, едущий убивать каракалпаков.
– Доверяю тебе то, – сказал, напутствуя Айдоса, Мухаммед Рахим-хан, – что должен сделать сам хан. Пойми это и оцени.
Понял Айдос, но не оценил. Сказанное ханом было соткано из лицемерия. Не делил Мухаммед Рахим свою власть с каракалпакским бием. Гончим псом сделал он Айдоса в своей охоте на степную дичь. И если охота будет удачной, наденет на гончую золотой ошейник и посадит на цепь. Да что посадит! Был уже на цепи Айдос. Незримой, но ощутимой. Сжимал ошейник горло, и трудно было дышать. Жить было трудно Айдосу. Но утешал он себя тем, что жизнь эта дарована ханом священной Хивы. Не правителем Кунграда, ничтожным из ничтожных, шакалом в обличье суфи, не грязным Орынбаем, бием разбойных, не глупым Кабулом, трусливым степным зайцем, а великой Хивой.
Утешал себя этим Айдос и потому надел на себя мысленно золотой ошейник. В нем и ехал мимо дворца Мухаммед Рахим-хана. «Золото возвышает человека», – думалось ему. Но за старой крепостной стеной, почти развалившейся, размытой дождями и рассыпанной ветрами, когда войско вышло на степную дорогу, почувствовал Айдос, что ошейник-то его не золотой, а самый дешевый, железный ошейник. И цепь от него держит в руках не Мухаммед Рахим-хан, правитель великой Хивы, а приближенный хана – сотник Мухамеджан-бек, которого приставил к Айдосу советником сам правитель, сказав: «Будет он тебе опорой, бий каракалпаков, защитой верной в трудный час».
Не правой и не левой рукой Айдоса стал этот молодой холеный завсегдатай дворцовых пиршеств и увеселений, а головой старшего бия. Ехал он рядом с Айдо– сом, но казалось, что едет впереди, и не за старшим бием движутся послушно нукеры, а за Мухамеджаном. Его команду слушают, ему повинуются. Не предупредил воинов хан, что назначает военачальником Айдоса, самим же воинам и не нужен был такой военачальник. Им достаточно было одного Мухамеджан-бека.
Шли нукеры в Кунград, как приказал хан. Однако перед Амударьей не свернули они на запад, а устремились на север, к переправе через реку.
«Туда ли мы идем?»– хотел спросить бека Айдос, но не спросил. Красноречивым был взгляд Мухамеджа-на, обращенный к бию: «Не открывай рта, глупец, не утруждай свои ничтожные мозги. За тебя уже сказали, за тебя подумали. Иди, куда ведут, и не вздумай упрямиться».
Потом, когда нукеры переправлялись через Дарью на лодках и каюках и задавать вопрос, зачем это делается, было ни к чему, бек решил объяснить Айдосу причину изменения плана наступления:
– Сначала искореним в степи дух Кунграда, а потом ударим по Туремурату-суфи. Вез степи он ничто. Он сам упадет без степи.
Мудрый ход придумал хан. Степь можно покорить малой кровью. На каждый аул достаточно пятидесяти нукеров, да что пятидесяти – десяти хватит. Безоружные степняки склонят головы, увидев единственного нукера с обнаженной саблей. Остальным будут целовать полы халатов. А у Айдоса триста верховых, и вооружены они не только саблями. Ниц падет степь перед таким войском. Мудрый ход придумал хан. Вот только что предназначено в нем Айдосу? Роль гончей? Если так, то науськивать будет Мухамеджан-бек старшего бия на своих соплеменников, заставит грызть их, рвать зубами. «О боже праведный! – молился бий. – Тяжелую долю выбрал ты для меня».
Почувствовать же эту долю пришлось Айдосу в первом же степном ауле. Боялся он тропы, которой шел, боялся встречи с братьями. Но все же шел. Понуждал красный халат, надетый ханом, понуждала честь минг-баши.
Аул был небольшой, десятка три юрт и мазанок. Несколько коров бродило по равнине, выискивая сухую траву; грелись на солнце мартовском овцы – тощие после зимней бескормицы. У мазанок стояли люди – тоже тощие, как и овцы.
Мухамеджан-бек задержал сотню у въезда в аул, крикнул:
– Эй, бий!
В ауле должен был находиться старейшина, и его требовал к себе военачальник. Лучше бы, конечно, мирно войти в селение и поговорить с жителями, узнать, кого они считают своим ханом. Но входить в селение противника во время войны нельзя. Не допускают подобного действия правила похода. Земля аула – вражеская земля. Бог знает что ждет на ней нукера.
Из белой юрты вышел старичок, сутулый от природы или согнутый недугом, маленький и тоненький. В руках у него была палка; опираясь на нее, он заковылял на край аула, где стояло войско.
Не знал старичок, что это войско хивинского хана, потому не повязал на голову чалму, как принято в Хиве, а надел кураш, который обычно носят каракалпаки Впрочем, аульчане никогда не расстаются со своим чер ным меховым колпаком.
Долго шел к беку старичок: с палкой не поспешишь, не поскачешь. Надо было сесть на коня, да был ли конь у этого жалкого бия? Поди, во всем селении не было настоящих коней. Наконец дошел старичок до бека и, дойдя, поклонился ему. И так, склонившись, произнес приветствие:
– Мир вам, великий воин.
Увидел старейшина и Айдоса, но понял, что главный тут не бий каракалпаков, а этот сотник, перепоясанный ремнями и увешанный оружием.
– И вам мир, уважаемый, – ответил бек.
– Пожалуйте в аул, – показал руками на селение старейшина. – Гостем будете.
Бек сделал строгое лицо и голосом холодным и жестоким произнес:
– Прежде чем войти в аул, мы должны узнать – враги или друзья нас там ждут…
– Друзья, друзья! – заверил бека старичок.
– Для нас друзья лишь те, кто пребывает под владычеством нашего хана.
– Ваш хан – наш хан, – ответил старейшина. Хитрым оказался старик – нашел что сказать беку.
Но не прост был бек, хитрому слову не поверил. Стал допытываться:
– А кто наш хан?
Забегали растерянно и испуганно глазенки бия. Теперь-то пришлось глянуть и на Айдоса и спросить у него: кто его хан? Или сам уже хан?
Не помогла хитрость старичку. Не ответил Айдос ни словом, ни взглядом. Да и как ответишь, когда на тебя смотрят и нукеры, и сам бек. Догадался Айдос, однако: не ему, старшему бию, служит старейшина, не его чтут старшим аульчане. И пожалел их. Так кто же наш хан?
– Владыка мира, правитель Хивы, – пролепетал старичок.
– Друзья знают имя и достоинства хана?
Не знал имени хивинского хана бий. Он вообще мало что знал о великих мира сего. Время приглушило любопытство его, а без желания узнать разве что-нибудь узнаешь? Прошлое бы сберечь, а приобретать новое ни к чему. Не возьмешь с собой это новое в могилу.
– Назови, великий бек, и мы повторим, – сказал старик.
– Назовем, – злобно прошипел бек. – Назовем и заставим повторить! – Он повернулся к конным джигитам и скомандовал: – Развернуться цепью и двумя крылами обойти аул!
Вздрогнул Айдос при словах команды. Война начиналась. И так просто, и так неожиданно. Он не видел надобности в налете на селение. Старейшина не знал имени хивинского хана. Но что из того! Не знает бий имени и других ханов. Темный человек, дикий человек. Просветлишь ли его разум огнем и мечом?
Сотня стала разворачиваться цепью, охватывая аул с двух сторон. Бек тронул коня и направился к белевшей посреди селения юрте бия. Самого бия погнал впереди коня. Как пленного, как вора.
«Зачем это?»– спросил Айдос себя. У кого мог он спросить еще во вражьем стане? Вражий стан – войско хана. Оно делало все во вред старшему бию, во вред тому, чем жило его сердце.
Он тоже тронул коня и тоже направил его к белой юрте старейшины. «Дорогой гибели своей иду, – мелькнула черная мысль в голове Айдоса. – И шаг роковой сделан не сегодня…»
Доспан посмотрел на старшего бия со страхом. Неужели не остановится его господин? Неужели вынет меч из ножен перед этими бедными людьми, что прижались к своим юртам?
Не остановился Айдос, и кинжал вынул, правда не сразу. Но все же вынул. И кровь пролил.
«Не бий, не главный бий каракалпаков мой господин, – решил Доспан. – Он нукер хана хивинского». Решил, и горечь отчаяния пришла к нему. Увидел он господина своего в крови и себя в крови. Не на коне увидел, под конем.
Бек между тем пригнал старейшину к бийской юрте и остановился у входа.
– Сколько семей в твоем ауле, бий? – спросил бек. Снова забегали пугливо глазки старичка, снова замешкался с ответом.
– Немного.
Хитрил старикашка. Истина, видно, иной была, да не откроешь ее перед беком. Гнев вызовет истина у ханского слуги.
– Сколько же все-таки? Тридцать семей…
Оплошал старый. Не след было называть число. Глазом окинул бек селение и догадался, что аул вдвое больше. А тут еще нукеры, сжав кольцо, согнали людей к белой юрте.
Еликбаши, бородатый, толстый хивинец, сказал беку:
– Половина мазанок пусты, да еще насчитали девять брошенных очагов. Пепел на земле есть, а юрт нет. Сняты юрты.
«Откочевали», – догадался бек. Повернулся к старику, ткнул в его грудь рукоятью плетки:
– Куда откочевали?
Несильно ткнул, ягненок и тот не покачнулся бы, а старик упал. Нарочно, видно, упал, чтобы на земле оказаться и ухватить костлявыми руками ноги бекова коня.
– Великий бек, пощади! Глаза-то мои плохо видят, уши плохо слышат, не знаю, куда откочевали аульчане…
– Не знаешь, несчастный? – прорычал бек. – Какой же ты бий, если не видишь и не слышишь, что творят люди?
– Не бий я, прах всего лишь, песчинка на копытах твоего коня. Пощади.
Бек задумался. Надо было бы наказать бия за лукавство: покрывал он своих аульчан, притворялся немощным. А тот, кто покрывает враждебные действия своих подопечных, не творит ли зло хану? И, подумав, бек решил:
– Нужны ли человеку глаза, которые не видят? Нужны ли уши, которые не слышат?
Заплакал старик. Омывать слезами скупыми стал бекова коня.
– Пощади… Пощади…
Кровь сошла с лица Айдоса, глаза погасли. Жизнь будто покинула старшего бия. «Всевышний, – шептал он похолодевшими губами, – это ли торжество справедливости? Ослепив старика, ослепим ли истинных врагов хана. Старик-то на нас руку не поднимает».
Лишился бы глаз старик и ушей лишился бы, да спас его другой аульчанин, своей нерасторопностью спас. Пригнали нукеры степняка, покинувшего аул час назад и успевшего уйти со своим верблюдом всего лишь за ближний холм.
– Куда вел верблюда? – спросил бек невысокого, коренастого степняка, не старого, но и не молодого уже, семейного, должно быть, потому что на верблюде была навьючена люлька.
– В Кунград, – смело ответил степняк.
«Этому головы не сносить, – подумал Айдос. – К врагу хана шел. И к моему врагу…»
– Почему в Кунград, а не в Айдос-калу? – поинтересовался, ехидно улыбаясь, бек. – В Айдос-калу ближе.
Прямой был человек этот степняк. Не стал утаивать своих намерений, сказал:
– Айдос-кала хоть и ближе, но солнце туда не заглядывает. Ночь там вечная. Айдос-бий народ свой предал, накинул на него аркан неволи и бесправия, сделал его рабом других народов… Зачем же идти в Айдос-калу…
Еще ехиднее стала улыбка бека. Радовался он словам, брошенным в лицо Айдосу, злым, несправедливым словам. И казалось ему, что слов этих сказано мало. Горстка жалкая всего лишь набралась, а беку нужен был целый хурджун. И он спросил степняка:
– Знаешь ли, несчастный, что Айдос-бий главный бий каракалпаков?
– Знаю.
– Знаешь ли, что великий хан хивинский назначил его своим наместником на этой земле?
– Знаю.
– И все же называешь предателем.
– Да, он предатель.
– Великий бий, – повернулся к Айдосу бек, – человек этот бросил камень унижения в хана и его наместника. Назвал он правление Хивы вечной ночью. По закону ханства плохое слово должно быть возвращено тому, кто его произнес, и возвращено тотчас же. Великий бий, накажите обидчика. Неспособный разумно пользоваться своим языком должен лишиться его.
Бог спас старейшину аула – молитву Айдоса услышал, что ли? – но спасти упрямого степняка не смог. Не пожелал спасти или молитвы не услышал? Да и как мог услышать, если Айдос не успел произнести ее…
Нукеры схватили упрямого степняка и заломили ему руки за спину. Он должен был закричать, взвыть от страха: язык-то рвут у живого, а живой может ли расстаться с тем, что делает его человеком. Не приведи всевышний расстаться кому-либо с языком!
Нукеры ждали палача. Ждали Айдоса. Его оскорбил степняк, ему приказал бек расправиться с обидчиком.
Не слушались ноги, не слушались руки старшего бия. Надо было слезть с коня, а как слезть, если онемело все. Айдос глянул на Доспана: «Помоги, сынок!»
Стремянный слетел с седла, подскочил к бию, под ставил под его сапог спину свою. Крепкую, верную спину.
– Мой бий, слезайте!
Зачем Айдосу его спина? Ему плечо нужно. Ему руки Доспана нужны. Пусть снимут бия с коня.
Догадался Доспан и потянул Айдоса с седла. Опустил бережно на землю.
Земля вернула силы бию. Теперь он мог сам подойти к упрямому и глупому степняку. Мог вынуть из ножен кинжал, вырвать из злого рта язык и отрубить его.
Для другой цели предназначался кинжал. Для другого случая точил его Доспан. Точил и приговаривал: «Защити нас от врагов, пролей кровь недругов!» А вышло, не защищал он от врагов, а проливал кровь братьев.
– Проклинаю тебя, Айдос! – крикнул упрямый степняк и плюнул в лицо бию.
Несчастный! Надо ли было множить свою вину? Надо ли было гневить бия? Полоснули страшные слова Айдоса как плеть. Взъярился он, захмелел злобой. Шагнул к степняку, поднял его и мгновенно, будто срезал молодые побеги камыша, отхватил кинжалом левое и правое ухо.
Кровь хлынула на лицо упрямца, закричал он.
На нетвердых ногах вернулся Айдос к коню, сел в седло и погнал своего иноходца.
Стая в триста нукеров летела по степи, захватывая то один, то другой аул на день, на ночь, а то и того меньше.
Далеко бы в степь залетела стая нукеров, утверждая имя хана хивинского, не попадись ей по пути гонец из Айдос-калы – неполноправный бий Кадырберген.
– Айдос-ага! – поднял руки Кадырберген, останавливая стаю. – Плохая весть! Туремурат-суфи ведет войско в двести всадников на Айдос-калу.
Плохая весть. До утверждения ли имени хана в других аулах, когда собственный в опасности? Айдос повернул иноходца на запад, к берегу Кок-Узяка.
– Э-э, зачем? – воспротивился было Мухамеджан-бек. Однако повел нукеров вслед за старшим бием.
Стая прилетела в Айдос-калу на исходе дня. Не было кунградских джигитов ни в ауле, ни возле него. Не подошло, видно, войско суфи к Кок-Узяку. А может, и не собиралось подходить, попугал только суфи степняков, погрозился напасть на аул Айдоса, а сам сидел в своем Кунграде и попивал чаек? Попивал и посмеивался.
По душе пришлась эта тишина Мухамеджан-беку. Сабли вынимать из ножен кому хочется? Тем более против кунградцев. Не овцы это, собранные в отару, не трусливые бродяги, севшие на коней. Нукеры суфи хорошо знают ратное дело и меч не опускают, пока не слетит голова с плеч противника. Знал это бек и не торопился встретиться с воинами Туремурата-суфи. Потому выбрал дорогу не в Кунград, а в мирные степные аулы.
Ну, если беку хивинскому была по душе мирная картина, то Айдосу тем более. Он посветлел весь, расцвел, увидя аул свой целым и невредимым. Сердце, томившееся тревогой долгие дни, забилось ровно и легко. «Мой дом, – прошептал он, – дом моего отца, дом братьев моих. Пусть будет он домом и для сыновей моих. Не уйду отсюда. Умру здесь, защищая его».
Аульчане, увидя своего бия, поспешили навстречу. И в руках у каждого была лепешка. Айдоса ли встречали степняки так радушно или триста хивинских нукеров, кто знает? Но старшему бию верилось, что его. И он приложил руку к сердцу, как делают хивинцы, благодаря аульчан и восхищаясь ими.
«Любят своего бия, верны ему, – подумал Айдос. – А я так мало для них сделал. Хотел сделать много, да не сумел. Бог поможет, сделаю больше».
Бек и воины приняли от аульчан хлеб– соль. Радовались: ни в одном ауле их не встречали так.
Бек ввел сотню в аул, остановил около юрты бия и велел нукерам спешиться. Сам же остался в седле.
– Львы Хорезма! – поднял он копье, обращаясь к нукерам и аульчанам, что собрались поглазеть на хивинских воинов и узнать новости. – Ваш путь – путь славы. На своих мечах вы несете победу великому хану. Но не одними мечами добывается победа. Мы вошли в город друзей Хивы, а сердца друзей побеждают добротой. Стены Айдос-калы подняты лишь на один локоть. Надо поднять их на десять локтей, чтобы сделались они неприступными, чтобы враг не потревожил покой друзей наших. Говорят, кунградское войско уже вышло к Кок-Узяку. Намерены кунградцы разорить Айдос-калу, пленить друзей Хивы. Пока движется Туремурат-суфи, поспешим поднять стены, преградим ему путь. А когда он подойдет к городу, встретим его копьями и мечами. Покажем, на что способны доблестные хивинцы. Слава великому Мухаммед Рахим-хану!
– Слава! – ответили воины.
Бек распустил нукеров, а шестерым еликбаши приказал установить посты на краю аула.
