Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

Кадырберген остановил коня у края ямы и перегнулся через седло. Крикнул испуганно:

– Бий-ага!

Узнал? – грустно ответил Айдос. – Не слишком, значит, нас изуродовали, если за десять шагов можно разобрать, где голова бия, а где дорожный камень. Спустись, Кадырберген, и развяжи веревки, которыми опутали нас добрые люди.

– Разбойники, душегубы! – проворчал Кадырберген.

Он слез с коня и прыгнул в яму. Ухватился за веревки, стараясь распутать их.

«Хорошо, что Кадырберген нашел нас, – подумал Айдос. – Хоть и не полноправный бий, а все же бий. Не черная кость, не простолюдин».

Веревки были туго связаны, и распутать их Кадыр-бергену никак не удавалось.

– Негодяи! – ругался он. – Намочили узлы, зубами рвать придется…

Айдос усмехнулся:

– Не для твоих зубов эти узлы, брат Кадырберген. Волчьи тут зубы нужны, Туремурат-суфи бы справился с ними.

– Верно, Айдос, – согласился Кадырберген, продолжая мучиться над веревками. – Зубы у суфи волчьи, да и норов такой же.

– А против волков, как и против узлов, сила наша ничто. Здесь нож нужен.

– Не ношу я ножа, Айдос, – признался Кадырберген.

– Напрасно. Время настало, выходя из юрты, класть за пояс нож… Вынь у меня из ножен кинжал. С ним сподручнее будет воевать с узлами.

– Ой, не люблю я острое железо, – скривился старик.

– Полюби, Кадырберген. Без него нам не обойтись теперь. Слишком много волков развелось в степи.

– Ойбой! – вздохнул старик. – Овец всех переведут.

Без охоты вынул он из ножен кинжал Айдоса и, разрезав веревки, освободил старшего бия и его помощника. Растер им руки и ноги, онемевшие за ночь.

– Спасибо, брат Кадырберген. Без тебя мы бы тут в самом деле стали добычей серых. Связанный степняк что овца, ему и помолиться не дадут перед смертью. А кинжал возьми себе. Всем аульчанам скажи, чтобы из юрт не выходили безоружными. Понял ты меня, Кадырберген?

– Понял.

Айдос встал и расправил плечи. Силы вроде бы вернулись к нему, и он улыбнулся, довольный тем, что все обошлось так и можно снова сесть на коня. А на коне он бий, властелин степи.

Теперь, Кадырберген, расскажи, что произошло в ауле?

– О бий-ага, – печальным голосом начал свой рассказ Кадырберген, – слов не найду для выражения гнева своего и горечи своей. Воры увели в Кунград сорок твоих девушек. Каждый нукер взял одну, а кому не досталась красавица, перекинул через седло овцу из твоей отары…

– Еще что сотворили люди Туремурата-суфи? – кусая губы от злости, спросил Айдос.

Кадырберген недоуменно пожал плечами: разве мало того, что похитили девушек? Это ведь не телки, не ягнята, которых можно купить в соседнем или дальнем ауле. Это гордость степи, потеряв которую слезы лить надо: красавицы-то не родятся как просо в поле.

– Еще, – продолжая недоумевать, произнес Кадырберген, – накинули на тебя аркан и бросили в яму.

– Ну, это мы сами видели, – отмахнулся от старого бия Айдос. – Аульчан не тронули?

– Не тронули, – оживился Кадырберген. Аульчане сами воров гнали до Амударьи и одного наглеца сбросили в реку.

– Кого?

– Жандуллу Осленка. Думаю, погиб он, вода-то была низкая, а берег высокий.

– Думаешь или знаешь?

– Видел… Гнал-то Жандуллу я, – признался не без гордости старый бий. – Хотел отнять у него девушку, да не успел, сорвались оба с крутизны.

– Вай! – сорвалось с губ Айдоса досадливое восклицание. – Девушка-то какая?

– Из аула Мамана… Русская…

– Аллах великий! Горлицу белокрылую сгубили…

– Не я, не я, – испуганно замахал руками Кадырберген. – Я отнять хотел.

– Не ты, – успокоил старика Айдос. – Волки разве водятся в нашем ауле? Кунградцы сгубили. Суфи взял на себя великий грех. С него и спросит всевышний.

– Спросит, – охотно согласился Кадырберген. – Только девушек уже не будет. Продавать собирается красавиц кунградский правитель.

– Что?! – заскрежетал зубами Айдос. – Разве степнячки скот, который выводят на рынок?.. Не бывать такому! – Старший бий повернулся к стремянному, все еще лежащему на земле:– Доспан!

– Слушаю, мой бий, – громко и бодро хотел ответить Доспан, но боль помешала, и ответил тихо и жалостливо.

– Собери силы, – потребовал Айдос.

– Много ли их нужно, мой бий?

– Больше, чем даровано тебе судьбой.

– О-о, – простонал Доспан, напрягся и встал на ноги. Стряхнул с чекпена грязь.

– Найди коней наших, оседлай, приведи сюда, – приказал Айдос. – Мы поскачем в Хиву, – объяснил он уже не Доспану, а Кадырбергену, – Если поможет бог, даст нам нукеров хан. Накажем мы Туремурата-суфи, освободим девушек.

– Пусть поможет бог! – поднял молитвенно руки Кадырберген. – Греха на нас нет. Грех на Туремурате-суфи. Его должно покарать небо.

– Без меня правь аулом, – передал Айдос свою бийскую власть старому Кадырбергену. – Собери джигитов, дай каждому кинжал, палку покрепче и подлиннее, научи бить воров не по спине, а по голове, чтобы забыли дорогу в наш аул…

– Раньше бы надо дать им палки, – робко заметил Кадырберген. – Изгородь ставят прежде, чем ушел из загона скот.

Сжал с досады бий пальцы. Так сжал, что захрустели громко суставы. Поняли Кадырберген и Доспан: свирепеет Айдос, убьет себя в отчаянии.

Однако не убил, а сказал:

– Кинжал надо выхватывать из– за пояса тогда, когда горло врага близко.

– Далек Туремурат-суфи, – покачал головой Кадырберген. – Ой как далек!

– Сделаем шаг, чтобы стал ближе… Веди коней, Доспан!

32

В степи лето кончается быстро. Не успели пожелтеть травы за Жанадарьей, как подули холодные ветры и небо затянулось облаками. Они шли с моря и несли то дождь, то снег. Снег таял у земли. Ночами, правда, собирались пуховые шапки на гребнях холмов, но утром снимало их солнце, лизнув первым лучом.

Но снег и дождь – это пустое, недолог ни тот, ни другой ранней осенью. Худо, когда задует северный ветер, задует не на час и не на два, а на день, а то и на неделю. Путнику, если в лицо бьет ветер, лучше слезть с коня, укрыться за холмом или в камышах и переждать. Не даст ветер коню идти, а главное, с пути своротит. Гнет, гнет шею какой-нибудь вороной или буланый и не заметит, как сойдет с тропы. В спину ветер осенний – это хорошо. Гонит и коня, и всадника, торопит к аулу, к юрте, к теплому хлеву.

В спину дул ветер Маману и Мыржыку. С севера ехали, а ветер как раз северный, попутный. Все гонит на юг: и коней, и людей, и перекати-поле, и пушистые головки сухого камыша.

Долго гостили бии на казахской земле, долго пробивали тропу к сердцам северных соседей, долго присматривались к тому, как живут они, прислушивались к словам, которые произносят, встречая и провожая гостей. Все хотелось узнать Маману и Мыржыку: миром ли дышат степняки-казахи, не лежит ли у них за пазухой камень вражды и насилия?

Смотрели на соседей, себя показывали. Мыржык почти в каждом большом ауле выходил на круг, схватывался с именитыми казахскими палванами. Сила и ловкость Мыржыка восхищали хозяев. Подарки дорогие бросались к его ногам. Сам хан казахский отдал каракалпакскому богатырю своего коня, резвого коня, хотя и неказистого на вид, длинношерстого и длинногривого, с большой головой и короткими ногами.

Конь этот и заменил все, что думали получить от хана Маман и Мыржык.

– Добрый конь, – всю дорогу повторял Маман, – но лучше бы хан дал доброе и твердое слово, что поможет нам в трудный час.

– Говорил же добрые слова, – оправдывал хана Мыржык.

– Не добрые, а красивые. А красивое слово – гусиный пух, подует ветер – улетит на край степи, не отыщешь.

– Пусть пух, – согласился Мыржык. – Но летит-то он на наш край степи. Говорил же хан, что дорог ему мир каракалпакских аулов, что считает нас братьями своими и в обиду не даст.

– Из этих слов щит не выкуешь, частоколом копий они не станут, в острые мечи не обратятся. Пух есть пух. Не дай бог, чтобы напали на нас нукеры кунград– ского правителя, нукеры Хивы или нукеры Бухары. Охрипнем, зовя на помощь. Крик наш скорее до бога дойдет, чем до хана казахского.

Наверное, прав был Маман: малое пообещал гостям хан казахский. Но и малое ныне дорого. Кто из соседей считает нас братьями, кто обиду нашу как свою примет? Нет таких соседей. Это и сказал «русскому бию» Мыржык.

– Если все кричат – умри, а один кричит – живи, не затыкать же этому одному рот.

– Не затыкать, – согласился Маман. – Но и слушать одним ухом, чтобы другое ловило топот разбойных копыт коней. Настороже надо быть каракалпаку.

Грустно стало Мыржыку от этих слов «русского бия». Что же, так всю жизнь и прятаться в норе, ровно суслик? А он, Мыржык, поставил юрту на высоком холме, на виду у всех, ему и спрятаться негде. Да и не хочет он прятаться. Хочет жить свободно, как велено законом степи.

– Если не верить казахскому хану, – удивился Мыржык, – то какому верить? Да и есть ли такой хан, что не обманет?

– Есть, – ответил Маман. – Русский хан не обманет. Но до него дорога длиннее, чем до казахского. И не скоро, видно, мы изберем эту дорогу, нет у нас единства ни в желаниях, ни в поступках. Разбежавшееся по степи стадо уже не стадо. На стадо, сам знаешь, волк не накидывается, на одну корову бросается смело и загрызает ее. Наши бии уподобились такой корове из разбежавшегося стада. Сколько их уже стало добычей волков и сколько еще станет…

«Верно ведь, – подумал Мыржык, – нападают волки на аулы, и пришлые волки, и свои». И кто знает, цел ли тот аул, из которого выехали они с Маманом месяц назад.

Печальную весть путники услышали у берега моря. Пастух, что гнал стадо, рассказал о нападении нукеров кунградского правителя на аул Айдоса. Самого Айдоса убили, а девушек угнали в Кунград.

Заторопили коней своих усталых Маман и Мыржык, погнали к юртам, стоявшим на краю русского селения, к дому кузнеца Никифора погнали. Сестра его жены была в числе сорока девушек, отобранных Айдосом для обучения ремеслу.

– Брат Никифор! – обратился Маман к кузнецу, который сидел у порога своей мазанки печальный и почерневший более прежнего. – Правда ли, что Ксения попала в руки Туремурата-суфи?

– Правда, Маман-бий, – со слезами в голосе ответил Никифор. – Однако не в руки проклятого суфи, а его нукера. Утонули оба…

Гнев загорелся в сердце Мыржыка. Черное дело сотворил Туремурат-суфи, и ничем нельзя оправдать содеянное. Конечно, брат Айдос своими глупыми затеями навлек беду, но не он же напал на Кунград, а Кунград напал на Айдос-калу. Бог знает, какая судьба ждет бедных девушек. Не ради того чтобы полюбоваться их красотой, суфи пленил их.

– Успеем ли предотвратить беду? – сказал Маману молодой бий.

– Что задумал? – встревожился Маман.

– Скакать в Кунград выручать девушек. Гоже ли степняку мириться со злом, творимым самозваным ханом.

– Светло твое сердце, Мыржык, – покачал головой «русский бий». – Великий пример подаешь ты нам, вдвое больше тебя прожившим. Но последовать ему не позволяет разум наш. Не разузнав, как сотворено зло и во имя чего, можно ли гнать коней за тысячу верст? Небось с пустыми руками не войти в покои Туремурата-суфи. Каждому псу у каждой двери надо бросить кусок мяса, а самому правителю – целого барана, да еще набитого серебряными монетами. А где бараны, где серебро?

– Я и не пойду с пустыми руками, – смело сказал Мыржык и показал на кинжал, висевший у него на поясе.

– Ха! – усмехнулся Маман. – С ним ты войдешь, а выйдешь ли? Люди суфи умеют снимать с гостя голову его кинжалом.

– Что же теперь, Маман-ага, молча смотреть, как глумятся над нашими сестрами?

Маман ласково тронул плечо Мыржыка, желая успокоить молодого бия.

– Нет, не молча. Вызнаем все у людей, решим, что взять с собой – барана серебряного или кинжал стальной, – и поедем к кунградскому правителю. А там всевышний решит – жить нам или умереть.

– Верно говорит Маман-бий, – поддержал бия кузнец Никифор. – Простотой не вынешь из пасти волка добычу.

Маман и Мыржык поехали в аул. Дорога не дальняя, с версту, не больше, а по времени вышло, будто сто верст одолели. На каждом шагу бия останавливали люди и торопливо рассказывали про несчастье, павшее на аул Айдоса. Каждый рассказывал по– своему, и каждого надо было выслушать. Прервешь или отмахнешься – обидишь аульчанина, врагом станешь.

За эту версту, отделявшую русский аул Никифора от русского аула Мамана, узнали бии, что напали на Айдос-калу пятьдесят нукеров, каждый перекинул через седло по одной девушке, а кому не досталась девушка, тот захватил овцу. Взяли красавиц, чтобы продать в Хорасан за большие деньги. Говорят, в Хорасане женщины дороже: молодая да красивая стоит десять золотых, а каракалпачек берут за пятьдесят. Любят купцы степных пери.

Встретился биям и Гулимбет– соксанар. Он тоже было начал про хорасанских купцов, но тут же перешел на своего быка – носителя счастья.

Маман отвернулся от Гулимбета: недостойным показалось ему в такую минуту упоминание о скотине. Беда коснулась людей, если не можешь сказать о них – молчи. Мыржык же не отвернулся от соксанара. Не о простом быке вел речь бедный старик, о священном для семьи Султангельды животном, которое почиталось и отцом, и сыновьями долгие годы и с которыми связывали молодые бии все свои надежды.

– Сам он покинул этот мир или сгубил его кто по злобе или зависти? – спросил Мыржык.

Обрадовался Гулимбет, что нашелся человек, откликнувшийся на его горе.

– И не сам, и не по злобе чужой. Мороз виноват, поскользнулся рогатый на льду и упал, а подняться уже не смог. Подняли мы его уже мертвого. Старый бык – что старый человек, ему падать нельзя.

«Это он от обиды умер, – решил Мыржык. – Прогнал его Айдос из отцовского загона, разорвал цепь, что соединяла семью нашу с надеждой на счастье и богатство. Отомстила судьба Айдосу, все потерял, и собственную жизнь сберег ли, неведомо».

Слезы накатились на глаза Мыржыка. Жаль стало ему и братьев, и себя, и сына своего Ерназара. Что ждет их в грядущем? Не поведет ли этот рогатый за собой в иной мир и весь род Султангельды?

– Разорен я, – продолжал сокрушаться Гулимбет. – И кожу, и мясо никто не хочет брать, говорят: мясо старое и жилистое, а кожа дырявая и гнилая. Бог мой, а я ведь молодую дочь обменял на этого старого быка!

Требуй доплаты, – сердито бросил Маман.

– Да с кого требовать, когда Али повесился, а сын его малолеток, – развел руками Гулимбет.

– Не с Али надо требовать, – посоветовал Мыржык. – Дочь-то твою взял в жены Доспан, стремянный Айдоса. С него и причитается.

– Ойбой! – поразился Гулимбет. – Пошла Перши-гуль гулять по юртам. В какой остановится, один бог знает…

– Глуп твой язык, – раздраженно сказал Маман. – Потрудился бы лучше руками, они умнее, может, что и сотворят путное.

Когда кони донесли Мамана и Мыржыка до биевой юрты, было уже сумеречно, а на ночь глядя в дальний путь пускаться непривычно степняку. Поэтому Маман сказал:

– Надо бы успеть захватить девушек, пока не продал их правитель Кунграда хорасанским купцам, да в темень кони идут медленно. Утром можно пустить их вскачь. Как решишь, брат Мыржык?

– Я бы утра не ждал.

– Негоже старому идти тропой молодого, но сердце и старого, и молодого горит одним желанием. Будь по-твоему, Мыржык, поедем в ночь. Только сменим коней, возьмем в юрте то, что сможет сгодиться при встрече с Туремуратом-суфи.

Они слезли с коней, пошли в юрту, где их ждал ужин.

– Женщина, – сказал жене Маман, – накорми нас так, чтобы не упасть с седла в дороге.

– Не отдохнете разве? – встревожилась жена.

– Нет, – ответил Маман. – Только поедим и помолимся. Не до отдыха нам нынче.

Едва стемнело, Маман и Мыржык снова влезли в седла и погнали коней по невидимой в ночи тропе в сторону Кунграда.

33

За удачный набег на аул Айдоса правитель Кунграда наградил Бегиса шубой из черного каракуля. Сам набросил ее на плечи джигита, сказав при этом:

– Доблесть твоя, ангел мой, заслуживает похвалы, слов на которую я найти не в силах. Но бог дарует мне такие слова, и ты их услышишь. Наша победа над аулом нечестивца Айдоса не последняя – первая лишь, ангел мой.

Польщенный похвалой, Бегис наклонился и поцеловал полу халата великого суфи.

– Преданный раб ваш, правитель. Прикажите – и меч наш обрушится на головы врагов Кунграда.

– Верю, ангел мой. А теперь отбери коней, которых пригнали хорасанцы в обмен на степных красавиц.

Не скажи этого суфи, пребывал бы Бегис в радости целый день, а может, и всю жизнь, а вот сказал и омрачил тем душу молодого бия.

Кони-то хоть и огненной крови были и ничем не уступали туркменским скакунам ни в красоте, ни в резвости, однако были только кони. И на них меняли сестер Бегиса, прекрасных степнячек. Людей меняли на животных. Слышал Бегис от самого суфи, и не один раз, что девушки нужны для важного дела – увеличения казны ханства кунградского. Слышал, но не задумывался над сказанным. Далеки были от молодого бия желания суфи. Но вот сбылись они, и понял Бегис, что черное дело сотворено. Как-то степняки отнесутся к нему теперь, к бию рода кунград, сыну славного Султан-гельды? Отнять у отцов дочерей и отдать на потеху хо-расанцам! Бог милостивый, простишь ли ты это Бегису?

Омрачилась душа молодого бия. Не смог скрыть он чувств своих, и заметил это правитель.

– Во имя великого, что богом призваны мы осуществить, – сказал суфи, – красота женщины должна быть принесена в жертву: воин на коне нам нужнее, чем женщина в постели. Иди, ангел мой, и подбери коней для своих воинов.

Не посветлело на душе Вегиса: мудро решил все Ту-ремурат-суфи, но и мудрость не всегда несет свет и радость. Нехотя пошел молодой бий смотреть коней.

– Я помогу тебе, – сказал суфи. Нельзя было оставлять бия одного в такую минуту.

Кони оказались и верно чудные, один краше другого. Не стояли на месте, пританцовывали, перебирая своими тонкими, как стебли камыша, ногами, гнули шеи, как лебеди, поводили чуткими ушами, как джейраны. Сказочные кони!

Посмотрел на скакунов Бегис и забыл про все. Руки протянул к золотым гривам, словно дитя к степному цветку, стал гладить шелковистый волос.

– Возьми себе любого, – шепнул суфи. – Лихому воину нужен и лихой конь.

Разгорелись глаза Бегиса: какого выбрать? Все хороши, всех бы оседлать одним бийским седлом.

Хорасанские купцы, что стояли рядом, ловкие в торговых делах, скупые на деньги и не скупые на слова, видя растерянность молодого бия, принялись расхваливать коней.

– Э-э, что трогаешь гриву, дорогой, тронь ноги. Птица жива крыльями, конь – ногами. Храбрец, оседлавший коня нашего, взлетит над степью как сокол. Бери белого…

– Ха, зачем трогать ноги, – перебивал первого купца второй. – Тронь грудь. В груди коня сердце. Сердце несет скакуна. Бери только темно– серого. У темно– серого сердце льва…

– Ничего не надо трогать, – перебивал второго купца третий. – Смотри в глаза коню. Огонь дива в глазах вороного. А див – не сильнее ли, не быстрее ли, не хитрее ли всего живого на свете? Бери вороного, дорогой.

Туремурат-суфи улыбался, глядя на ловких хора– санцев, расхваливавших коней. Улыбался и восторженному свету в очах Бегиса, только что пугавших суфи своей грустью. Кони очаровали молодого бия, а очарованный, он становился ручным, как глупый телок.

– Эй, конюх! – махнул властной рукой суфи. – Оседлай утром белого и темно– серого. Белого подашь мне, темно– серого – ангелу моему, Бегису. И будешь так повторять каждое утро.

– Слушаюсь, великий хан! – ответил, раболепно сгибаясь перед суфи, конюх.

– Можно было бы оседлать и вороного для второго ангела моего, – покачал головой суфи. – Но второй ангел мой не захотел быть в свите скромного правителя Кунграда. Да простит ему бог!

Когда суфи и Бегис возвращались во дворец, молодой бий сказал правителю:

– Мир этот еще не видел такого щедрого, такого чистосердечного, такого заботливого хана, как вы, великий суфи.

Ждал этой благодарности от молодого бия суфи, ждал и принял ее радуясь, но в глазах не появилось и тени удовольствия. Смежил веки суфи, показал этим, что смущен и растерян. Прошептал устало:

– Недостоин я этих похвал, ангел мой. Но желал бы достичь совершенства, и душа моя стремится к этому.

На тропинке, ведущей ко дворцу, правителя догнал слуга:

– Великий хан, прибыли бии из дальнего и ближнего аулов. Просят пустить их к вам.

– Кто такие?

– Маман-бий и Мыржык-бий.

Вытянулось лицо суфи. Не те имена назвал слуга, которые хотел бы услышать правитель, совсем не те.

– Долгим был путь биев? – спросил суфи.

– Долгим, великий хан. Едва в седлах держатся, кони с ног падают.

– Бедные, – вздохнул сочувственно правитель. – Пусть отдохнут. Думаю, недели хватит, чтобы вернулись к ним силы.

– Повинуюсь, великий хан, – сказал слуга и, пятясь, стал возвращаться к городским воротам.

– Погоди, ангел мой! – остановил его суфи. – Прикажи купцам хорасанским этой же ночью покинуть Кунград.

Слуга исчез, а суфи и Бегис продолжали путь ко дворцу.

– Неблагодарный брат твой, – сказал сердито суфи, – хочет вернуть Айдосу девушек. Для того и гнал коня, не разбирая дороги.

– Не знаю, – ответил смущенно Бегис, будто винился перед правителем за неразумный поступок брата. – Вряд ли Мыржык переметнулся в лагерь Айдоса.

– Может, и не переметнулся, но дело творит, угодное нечестивцу Айдосу. И Мамана подбил на неблаговидный поступок. Жаль, что разошлись наши пути. Жаль, ангел мой.

Во дворце Туремурата-суфи ждал Айтмурат Краснолицый. Он тоже, видно, гнал коня, не разбирая дороги. Лицо обожжено морозом и ветром, левая рука перевязана окровавленной тряпкой.

– Что с тобой, Айтмурат? – спросил испуганно суфи.

Краснолицый мог застонать, мог трясущимися от усталости губами прошептать что-то жалобное, но не застонал, а молча протянул правителю письмо.

– Говори! – приказал суфи.

Распечатывать тростинкой письмо, нести его к светильнику и копаться глазами в чужих строчках было долгим делом, а терпение у суфи невеликое. Сейчас, сию секунду, он должен узнать, что за беда стряслась.

– Великий хан, вы приказали Асан-бию переселиться к Кунграду. Позавчера аул стал сниматься с зимовки, первые семьи уже навьючили верблюдов и тронулись в путь. В это время на аул напали хивинцы во главе с Айдосом.

– С кем? – взвизгнул суфи.

– С нечестивцем Айдосом, – поправился Айтмурат. Суфи повернулся к Бегису. Лицо правителя было черно от злости.

– Ангел мой, ты же говорил, что Айдос убит и брошен в яму.

Бегис съежился под гневным взглядом правителя.

– Брошен в яму, великий хан.

– Что же, он воскрес? Или не умирал?

– Джигиты бросили его бесчувственным, – объяснил Бегис. Он знал, что Айдос не убит, сам приказывал отправить брата в царство Азраила, но остановить у порога.

– Змею не бросают оглушенной, – процедил сквозь зубы суфи. – Ей отрывают голову, ангел мой.

Туремурат вскрыл письмо и подошел к светильнику. Первые же строки привели его в бешенство.

– Все прочь! – крикнул он Бегису и Айтмурату. – И никого не пускать ко мне.

Бегис и Айтмурат, словно мыши, пугливо юркнули в дверь и затихли за порогом. Гнев суфи был страшен.

Оставшись один, Туремурат приблизил письмо к самому светильнику и торопливыми глазами стал читать.

Письмо было из Хивы, от брата. Время от времени он сообщал правителю Кунграда о новостях дворцовой жизни, о настроениях и намерениях Мухаммед Рахим-хана. Иногда новости радовали суфи, иногда огорчали. На этот раз привели в отчаяние. Хан готовил большое войско для войны с Кунградом. Поход должен был начаться ранней весной, и первый удар хана собирался нанести аулам, принявшим власть Туремурата-суфи. Во главе войска правитель Хивы поставил Айдоса.

«Очень разгневался хан, – писал хивинец, – когда узнал, что ты, Туремурат, пленил сорок девушек, предназначенных для дворцового гарема. Опрометчиво поступил ты, и исправить ошибку уже нельзя, так как девушки уже проданы хорасанцам и вернуть их не может даже могущественный хан.

Поторопился ты, ангел мой, и с переселением аула Асан-бия. Аул-то хивинский, и хан приказал всех, кто снялся с зимовки, убить и головы несчастных посадить на шесты, а шесты эти поставить вдоль дороги от аула Асан-бия до Кунграда. Кто поедет этой дорогой, узнает, чем кончилось переселение степняков в город Турему-рата-суфи. Наказать аульчан, предавших Хиву, хан поручил тому же Айдосу. С его нукерами я и посылаю это письмо. Будь осторожен, ангел мой, не вступайся за степняков Асан-бия. Станет аул ловушкой для тебя и твоих джигитов. Окружат вас хивинцы и перебьют всех до одного. Стерпи обиду, пережди порыв ветра хивинского, собери силы для весенней встречи с ханом. У Мухаммед Рахим-хана сейчас конница в восемьсот мечей, пеших аскеров пятьсот. Пусть у тебя будет столько же. Не силой одолеешь глупого хивинца, а умом и хитростью. Мудрости тебе не занимать, тем более – ловкости. Обведешь вокруг пальца Мухаммед Рахима и самого загонишь в ловушку. Верю в победу твою, ангел мой. Готовься к весне, думай, собирай силы!»

Порвать на сто частей хотел суфи проклятое письмо. Черную весть принесло оно из Хивы. А нужна ли сейчас черная весть новоявленному хану Кунграда? Поднялся на высоту желанную, крылья широко расправил, впору лететь бы, так ноги спутаны хивинской веревкой. Собирай силы, готовься к войне, ищи золото. Без золота не достанешь коней, не добудешь оружия, сапоги джигитам не купишь, не накормишь их. Золото, где взять золото?

Суфи должен был порвать письмо на сто частей, порвать и бросить в огонь очага, что теплился в середине мехмонханы, но не порвал и не бросил. Не умел суфи выражать свои чувства ни грубыми поступками, ни громкими словами. Разъяренный, он складывал руки на груди, словно собирался молиться, смеживал веки до того, что лишь тоненькая, в ниточку, щель оставалась, свет через нее едва проникал, и так, смиренный, спящий будто, он застывал на минуту, на часы. Общался с богом, думалось людям, удалялся в чертоги всевышнего. И нельзя было помешать этому общению, нельзя было нарушить священный покой суфи.

Прильнув ухом к двери, вслушивался в тишину мехмонханы Айтмурат Краснолицый. Пытался уловить какие-нибудь звуки и стоявший рядом Бегис. Но ничто не проникало сквозь резную дверь. Так, затаясь, они могли бы прождать вечность, не раздайся вдруг тихий стон суфи:

– Ангелы мои…

Айтмурат и Бегис поняли, что их зовет правитель, и снова бесшумно, как мыши, проскользнули в мех-монхану.

Правитель стоял у светильника, руки его были сложены на груди, глаза полузакрыты.

– Бегис, ангел мой, прочти это послание, – голосом больного произнес суфи.

Бегис подошел к светильнику и взял из рук суфи письмо, но читать сразу не решился: мало ли что таилось в черных строчках, не поджидала ли его беда?

Читай, ангел мой. Брат твой совершил предательство и натравил хана хивинского на людей рода кунград.

Торопливо Бегис пробежал по строчкам, отыскивая слова, говорящие о предательстве Айдоса, но не нашел их. Сообщалось в письме, что брат лишь намеревался отомстить суфи за подлый набег. Однако надо было найти такие слова, чтобы угодить правителю, и Бегис их придумал.

– Великое предательство! – подтвердил он. – Люди рода кунград погибнут от руки старейшины этого рода. Зло из зол.

– Не погибнут, – уже твердо сказал суфи. – Бог поможет нам предотвратить зло из зол. Сколько мечей в коннице хана хивинского?

– Восемьсот, – ответил Бегис. – Так написано здесь.

– У нас будет тысяча. И ты их соберешь, ангел мой. Вздрогнул Бегис. Испугало его желание правителя.

Всего лишь двести нукеров собрал молодой бий. Нет коней, нет оружия. Не бог же подарит все это?

Воля ваша, великий суфи, – опустив покорно голову, произнес Бегис.

– Моя воля, твои заботы, ангел мой.

– До весны, может, и соберем, – неуверенно произнес молодой бий.

– Соберем до весны, а для аулов степных они уже собраны. Пусть все знают – в Кунграде тысяча нукеров. Эй, Айтмурат, позови Мамана и Мыржыка. Объявим им наше желание выступить против Хивы войском в десять сотен мечей.

Айтмурат поклонился суфи:

– О повелитель, биям обещана милость видеть вас лишь через неделю.

– Кто обещал?

– Вы, мудрейший из мудрых, справедливейший из справедливых.

– Если я, то мне и дозволено взять свое обещание обратно. Беги зови Мамана и Мыржыка.

Пятясь, Айтмурат распахнул спиной дверь и скрылся за нею.

– Не рано ли, великий суфи, мы трубим выступление. Разбудим тигра в его логове, – сказал Бегис, когда шаги Айтмурата стихли.

– Для того и трубим. Проснется, вылезет из логова, пойдет бродить по степи. А в степи, сам знаешь, как ловят тигра – ставят на него капкан.

– Большой капкан нужен, – усомнился в мудрости суфи молодой бий.

– Зачем большой, хватит четырех. На каждую лапу по капкану. Одну вытянет – другая застрянет. Пока будет возиться с капканами, умный охотник накинет на полосатого аркан и затянет петлю.

Хитрая тактика суфи была не совсем понятна Беги– су. Хотел молодой бий сказать об этом суфи, но остановил себя. Не на тигра собирался охотиться правитель Кунграда – на хана хивинского, а на ханов, может, и ставят капканы, да еще на все четыре лапы.

– Четыре капкана – хитро. Из них хану не вырваться, – сказал он.

– Верно, ангел мой. Один капкан поставим в Айдос-кале. – Суфи лукаво глянул на молодого бия: как отнесется Бегис к его затее?

Стал кое-что понимать Бегис. Капканы – это ловушки для нукеров хана. Подожжет суфи большой аул, кинутся туда джигиты Мухаммед Рахим-хана, а в это время вспыхнет огонь совсем в другой стороне. И туда бросит нукеров правитель Хивы. Так разорвется на части конница в восемьсот мечей, и каждую часть уничтожит в равном бою мудрый суфи.

– Пусть первый капкан будет в Айдос-кале, – согласился Бегис.

– А последний в Кунграде, – заключил суфи. Ему очень понравилась собственная хитрость, и он уже видел затягивающуюся на шее хана петлю.

Вбежал Айтмурат Краснолицый и затараторил:

– Ушли… Ушли бий. Нет их в Кунграде.

– Что городишь, глупец! Как могли уйти из города Маман и Мыржык, когда я велел им ждать неделю. Проверил ли караван– сараи, чайханы?

– Все проверил, повелитель. Нет биев. Люди видели, как они проехали главные ворота и повернули в степь.

Суфи опять взъярился. Как посмели ничтожные бий пренебречь гостеприимством кунградского хана?! Догнать глупцов, вернуть в город, заставить целовать полы его халата. Но не догонишь ведь, не вернешь. Да и может ли правитель Кунграда принудить к повиновению вольных степняков? Не может. Не подошло еще время властвовать ему безраздельно над каракалпакскими племенами.

Суфи опустился на ковер, прислонил голову к подставке светильника, сказал устало: Почему ушли?

Айтмурат знал, почему ушли бий. Расспросил он о том, кто сидел или стоял рядом со степняками. Передать же услышанное правителю не решался. Бог знает, как он отнесется к сообщению. Письмо-то из Хивы его взбесило.

– Кто поймет этих степняков? – уклонился от прямого ответа Краснолицый. – Тропы их намерений неведомы…