Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)
Встретили спокойно Айдоса степняки и проводили взглядом до юрты Мыржыка. Никто не подъехал к старшему бию, никто не бросился к коню его, чтобы взять за узду и повести на холм.
«Не дорог я никому и не нужен никому», – подумал Айдос. Однако когда поднялся на холм, печаль его рассеялась. Из юрты выскочили оба брата и взяли за узду коня. И слова произнесли, радующие душу:
– Добро пожаловать, ажага.
– Хорошо ли чувствуете себя, ажага?
И это «ажага» – «милый брат» – звучало, пока Айдос слезал с коня, пока шел в юрту и пока устраивался на почетном месте. «Милый брат» – прежде так обращались к Айдосу и Бегис и Мыржык. А прежде было все светлым и мирным в их семье. Облачко темное не набегало на небо старшего бия.
Стало тепло на сердце у Айдоса, и он сказал:
– Послал бог Мыржыку сына. Пусть мирным и счастливым будет его путь.
Слова Айдоса тоже порадовали братьев. Пожелание мира вроде бы звало к примирению в семье Султангель-ды. Утомила Мыржыка вражда. И Вегис искал тишины.
– Счастье степняка в счастье народа, – добавил Есенгельды, на правах деда хозяйничавший в юрте. – Счастлив будет народ, счастливым будет и сын нашего Мыржыка.
– Спасибо, ажага, за доброе слово. Дай бог доброму слову сбыться, – сказал Мыржык.
– Сбудется, – заверил Айдос.
Чист был в своих желаниях старший бий. Не кривил душой, когда говорил о счастье для племянника. И все верили Айдосу, все, даже Есенгельды, этот всегда мутящий воду старец. Один Бегис не верил. Однажды надев на старшего бия чекпен лицемерия, он уже не мог снять его и все произносимое Айдосом принимал как ложь, как уловку врага. Все сделали омовение лица, завершая разговор о новорожденном и приобщая к людским желаниям волю неба. Без бога что сотворится?! И Бегис сделал омовение, но не горячей рукой, а холодной, равнодушной, чужой вроде.
– Соберем старейшин, – сказал Есенгельды, – назначим главного на тое.
Он вышел, чтобы позвать именитых степняков на совет, братья же стали потчевать Айдоса. Наливали ему чай, подавали хлеб и сладости. Мыржык улыбался: сдался все же старший брат младшим, склонил свою горделивую голову, опростоволосился. Теперь оставалось впрячь его в арбу Туремурата-суфи. Разными были братья и по-разному судили о происходящем. Сам же Айдос забылся в ту минуту и ни о чем не думал, кроме как о тишине, которая вдруг пала на семью Султан-гельды. Не больно любил он тишину, но сердце, уставшее от тревог, все искало ее.
Есенгельды привел старейшин, усадил их на паласе посреди юрты. Спросил:
– Великий той может ли быть великим, если нет на нем хозяина?
– Не может быть великим, – ответили старейшины.
– Так давайте изберем хозяина! Старейшины родов задумались. Ставить над собой кого-то не хотелось, а надо. Большой праздник без хозяина – не праздник, а толчея. Своевольничать гости начнут, обидят друг друга, перессорятся.
– Мы хотели бы видеть главным на тое нашего брата и нашего друга Айдос-бия, – сказал Есенгельды.
Вздрогнул Айдос: не ожидал, что Есенгельды назовет его имя. Прошлое мешало старшему бию видеть в злом Есенгельды своего доброжелателя. От чистого ли сердца шли слова?
От чистого или не от чистого сердца, а произнеслись, и старейшины их приняли. Ответили дружно:
– И мы хотим видеть главным на тое Айдос-бия! Поверить в такое единодушие трудно было, однако Айдос поверил. Есенгельды поклонился ему, показывая этим, что все в юрте теперь его слуги и готовы повиноваться.
Спесь все-таки жила в Айдосе, только засыпала порой, и Есенгельды разбудил ее. Злой и хитрый старик. Со злым умыслом сделал это, наверное.
«Рано, выходит, я сложил руки, – подумал Айдос. – Степняки чтут меня, ценят и готовы повиноваться. Братья и те открыли свои сердца и свои объятия».
Он встал и произнес слова, которые произносят все распорядители праздника:
– Да поможет нам бог!
Однако произнес не как смиренный раб всевышнего, а как его соратник. Не на бога уповал, а на себя. И все поняли это и увидели в распорядителе тоя старшего бия и хана каракалпаков. Увидели и встревожились.
Однако менять решение нельзя, святое дело – совет. Старейшины родов, как и Есенгельды, склонили головы, принимая над собой власть Айдоса. Успокоили сердце мыслью: власть-то дается на день, на два. Можно потерпеть. Да и кто такой распорядитель тоя? Всего лишь распорядитель, хозяин же – Туремурат-суфи. Он устроил для Мыржыка праздник, он дал деньги, он дал скот, он и главный на тое. Айдос лишь тень великого суфи.
Ошиблись старейшины, посчитав Айдоса чьей-то тенью. Не умел быть тенью старший бий, он сам хотел излучать свет. И это увидели старейшины на другой день, когда начался праздник.
Утром, едва рассвело, Айдос спустился с холма уже не скромным бием в сером чекпене из верблюжьей шерсти, а ханом каракалпаков. Был одет он в красный халат с золотым воротником, подаренный ему Мухаммед Рахим-ханом. Огнем горел халат в лучах солнца, пламенел и рыжий конь, вспыхивала серебром насечка сбруи. Богатырем сказочным казался Айдос. Достойным богатыря была и свита. Доспан в ярко-красном халате, два джигита в белых чапанах.
Народ у подножия холма смотрел на спускающегося по склону Айдоса с удивлением и восторгом. Бии и беки роптали:
– Он мечтает о ханстве, неугомонный. Халат-то правителя у него в хурджуне был.
Айдос спустился с вершины, остановил коня у бугра, где люди могли видеть главного бия, лишь подняв голову, а он смотрел на них сверху.
– С благословения бога начинаем праздник! – крикнул Айдос. Голос у него был громкий, могучий, густой. Слова раскатились по всей долине, и их услышали все.
– Начинаем! – откликнулась долина.
Арбы, на которых сидели нарядные девушки и молодухи, двинулись к широкой поляне у озера. За ними потянулись конные и пешие. Пестрый, живой поток, гудящий тысячами голосов, он тек от холма к озеру.
Айдос послал вдогонку этому потоку джигита на легком коне. Конь летел вдоль потока ровно птица, а джигит кричал:
– Люди, люди! Младенца нарекли Ерназаром! Ерназаром!
Народ смеялся и повторял:
– Ер-на– зар! Ер-на– зар!
У берега озера было сооружено возвышение из стволов джангиля. Отсюда главный распорядитель и старейшины должны были наблюдать за ходом состязаний, из которых и состоял, собственно, праздник.
Когда поток людской, окружив возвышение, стих и образовалась стена из сидящих и стоящих, к помосту подъехал Айдос, передал коня Доспану, поднялся на джангилевый настил. Степенно, с достоинством поднялся. Утреннее солнце снова воспламенило его красный халат и высветлило золото воротника. Хан, не бий, был на возвышении. И снова народ удивился, и снова зароптали бий. Но ропот их был неслышим в радостном гуле толпы.
Глашатаи объявили о начале скачки. С конских состязаний обычно начинался праздник в степи. Что может быть ярче и увлекательней этого зрелища! Степняк всю жизнь проводит в седле, в седле хочет видеть и героев праздника.
Обычно скачка шла по кругу, и таких кругов было тринадцать или пятнадцать. В этот раз кони подобра лись молодые и пятнадцать кругов вряд ли прошли бы с должной резвостью. Владельцы скакунов пожелали ограничить состязание тринадцатью кругами и желание свое высказали Айдосу. Он молча выслушал их и вроде согласился. Дал распоряжение джигитам выстраивать коней у помоста. Но когда глашатаи объявили о порядке состязаний, владельцы скакунов обомлели. Айдос установил решающим кругом пятнадцатый.
– Э-э, сбивает наших коней с резвости, – заворчали бии. – Сдадут они на четырнадцатом круге…
Однако изменить порядок бии не могли. Решение главного считается законом, а закон и в степи вольной есть закон.
Один Кабул-бий не роптал. Его «боз яумыты», то есть «светло-серый туркмен», способен был пройти пятнадцать кругов. В постоянной погоне за лисами и зайцами охотник хорошо натренировал своего скакуна. Не роптали и гости – туркмены и казахи, их лошади побеждали на многих скачках, – почему бы не попытаться сорвать приз и на тое у каракалпаков… Гостей не беспокоило число кругов: тринадцать ли, пятнадцать; выносливый конь пройдет и двадцать. Ничего не случится, если установят двадцать. Противники сойдут на тринадцатом. Скачи себе в торжественном одиночестве к помосту. Бери верблюда, предназначенного победителю.
На черте у возвышения выстроились кони. Было их более двадцати. Все рослые, тонконогие, поджарые. Волнуются, просят повода, ждут не дождутся, когда взмахнет рукой главный и можно будет мчаться в степь. Больше, чем кони, волнуются их владельцы. В мыслях-то каждый видит себя победителем и накидывает собственную веревку на шею призового верблюда. Сами на коней они не садятся – тяжела ноша для скакуна, идущего пятнадцать кругов. В седлах мальчишки-малолетки, худые и низкорослые, едва видны их головы над лошадиными гривами. Но чувствуют владельцы себя сейчас на конях и будут чувствовать всадниками во все время скачки. Сжимать будут в кулак узду, упираться ногой в стремя, погонять и погонять коней, пока те не изойдут пеной и не обретут легкость птицы. Похудеют хозяева скакунов за эти полчаса, как сами кони похудели, и обольются потом не раз, и губы искусают в досаде и огорчении. Охрипнут, крича: «Лети! Спеши! Обгоняй!» И не одни владельцы охрипнут, охрипнут все степняки, так как каждый хочет победы коню, полюбившемуся ему еще перед скачкой.
Наконец главный махнул рукой, и кони кинулись в степь ровной, несгибаемой цепью, будто огромную жердь, длиной в поваленный турангиль, протянули перед мордами скакунов, не давая им вырываться вперед. Так всегда бывает на первом круге: сил много, ноги легки, дыхание глубокое.
Но только на первом круге невидимая жердь сдерживает их, да и то не на полном. Вскоре линия начинает ломаться. С краю или в середине несколько голов оказываются за чертой. И вот уже не цепочка ровная летит по степи, а беспорядочная стайка. К концу первого круга стайка начинает вытягиваться, словно упругий ветер; пропуская передних всадников, отталкивает скачущих сзади, задерживает их. Не всех, правда, удается ему задержать. Кое-кто одолевает прорыв и настигает ушедших вперед, сам норовит стать вожаком гонки.
Черный, с большой белой отметиной над холкой и потому названный Белолобым, не рвался вперед. Шел ровно, на одной скорости. Уверенно шел, и каждый, кто смотрел на него, догадывался, что сил у Белолобого много и что покажет он себя не на первом и не на втором круге, а на девятом или десятом. Держался рядом с ним Светло-серый Кабула. Мимо возвышения из джангилевых стволов, где сидели и стояли владельцы коней, Белолобый и Светло-серый прошли вместе. Светло-серый даже на полголовы обогнал Белолобого. Радость охватила Кабула. Он хоть и не улыбался, но глаза горели торжествующе. Конь его обходил лучше туркменского скакуна. Белолобый принадлежал знатному гостю, главе одного из туркменских родов, богатому человеку, любителю скачек, знатоку лошадей. Туркмен не выразил ни досады, ни растерянности. То ли не испытывал ничего, то ли умело скрывал свои чувства. Темно-бронзовое лицо его словно окаменело, ни один мускул не дрогнул, когда, оглушенный криками, Светло-серый вырвался вперед и уже не на полголовы, а на полкорпуса обогнал Белолобого.
Второй круг растянул стаю. Это была уже не одна стая, а три стаи. И между ними просветы шагов в тридцать – сорок. И чем дальше уходили от джангилевого помоста кони, тем шире становились просветы. На третьем круге оборвалась четвертая стайка, самая многочисленная. Молодые скакуны не выдерживали на пряженной скачки, начали отставать. Поредела и передняя стайка. Всего три скакуна шли в ней: Светлосерый, Белолобый и Пестропоясный. Последний принадлежал казахскому бию.
Кони были разные, и владельцы коней – тоже разные. Наверное, кони переняли характер хозяев своих, а от нрава коней что-то передалось их владельцам. Белолобый шел спокойно, уверенно набирая скорость, голова была поднята, как у джейрана. Светло-серый то рвался вперёд, отчаянно встряхивая челкой, то отставал, склонив голову, как бы загорался и остывал одновременно. Пестропоясный – тот метался из стороны в сторону, не зная, кого держаться: серого или вороного, и норовил коснуться их боком.
Хозяева вели себя почти так же. Туркмен следил за скачкой стаи, подняв голову и устремив взгляд в степь. Он не обращал внимания на выкрики соседей, не отвечал на вопросы, будто никого рядом не было. Прямо бронзовый истукан! Кабул-бий суетился, вскакивал, махал руками, готов был, кажется, спрыгнуть с помоста и бежать за своим Светло-серым. Казах сидел, подобрав под себя ноги и покачиваясь из стороны в сторону, и постоянно повторял: «Не подведи. Не подведи». Когда Пестропоясный прижимался к вороному, хозяин его кивал одобрительно: «Молодец!» Когда касался боком серого, тоже кивал, и тоже одобрительно: «Молодец!»
Замыкался один круг, начинался следующий. Миновал десятый, одиннадцатый, двенадцатый, тринадцатый. Пестропоясный стал отставать. Видно, скачка в тринадцать кругов была для него пределом. Непосильную задачу задал нынче Айдос. Скакуны выдохлись. Четвертая стайка вообще рассеялась, третья и вторая отстали от первой на полверсты, не меньше. Первая разделилась. Рядом шли только Светло-серый и Белолобый. Пестропоясный уже не боролся с ними, глотал пыль из-под копыт чужих. Казах перестал кивать одобрительно, вздыхал лишь: «Эх! Эх…»
На четырнадцатом взмок и Светло-серый. С трудом удавалось ему идти рядом с вороным. Вытянул шею и сам вытянулся, ноздри широко раскрылись – ловят скупой воздух. Не приходило к коню второе дыхание.
Занервничал Кабул, заворчал: – На тринадцати кругах мы всегда побеждали. Айдос нарочно придумал пятнадцать кругов, чтобы сбить моего коня.
– Хороший конь и двадцать пройдет сухим, – ответил Айдос. – Обленились лошади степняков – не выезжают бии из аулов своих. На совет вас и то не вытянешь. Хозяин на курпаче нежится, конь в хлеву.
– Я-то всегда на коне, – обидчиво проворчал Кабул.
– Один ты. Остальные в седло влезают по праздникам, – кольнул биев Айдос. И верно, ездили они лишь на той, да и то в ближние аулы.
Хоть и измок Светло-серый, но шел рядом с туркменским скакуном. Тот не вырывался вперед, но и не сбавлял скорости, отмахивал версту за верстой. Тонкие ноги его, казалось, не касались земли, и весь он, как птица, летел по воздуху. Черная грива крылом распростерлась над лукой седла и почти закрывала собой маленького всадника. Прекрасным был туркменский скакун!
Люди восхищались Белолобым, но молча, однако, – чужой конь! А вот Светло– серого подбадривали– выкриками: «Обходи вороного!» Хвалили, обещали победу! И верили, что обойдет Светло-серый вороного.
Один Айдос не верил. И не хотел вроде, чтобы Светло-серый обошел Белолобого. Когда конь Кабула вырывался вперед или казалось, что вырывается, старший бий недовольно кусал губы, лицо его мрачнело. Он косился на гостя, стоявшего в своей неизменной позе бронзового истукана, пытался узнать: огорчается или нет тот неудачей? Но непроницаем был туркмен.
На пятнадцатом, последнем круге Светло-серый сдал: измок, изошел пеной. Гордость лишь держала его рядом с Белолобым. Не будь этого великого чувства, отстал бы, остановился на полпути. А он все еще несся, неведомо откуда добывая силы. И все же у самого помоста неутомимый Белолобый, словно сотворенный из одних жил и одного огня, легко вышел вперед. Светлосерый остался позади и, поняв, что побежден, сник разом. За помостом он перешел на рысь, а потом на шаг. Голова его опустилась, и он тихо и печально заржал.
А Белолобый скакал дальше, уже по шестнадцатому кругу, и, кажется, только теперь обрел настоящую резвость. Всадник все же придержал его и повернул к по мосту, где уже шумела толпа и один из джигитов подводил верблюда – награду победителю,
Туркмен сошел с джангилевого настила и, прежде чем принять награду, погладил нежно коня, только потом взял из рук джигита веревку, накинутую на шею верблюда, и привязал к жерди помоста.
– Благодарю каракалпаков за справедливость! – сказал туркмен, повернувшись к Айдосу. Сказал громко, так, что слышали все старейшины родов, все степняки, стоящие около джаигилевого возвышения.
– Степь жива справедливостью, – ответил Айдос.
– Пусть живет ваша степь! – произнес туркмен и впервые склонил голову.
Великие слова произнес. Порадовали они сердца степняков. Не часто им приходилось слышать такое, далеко не часто, и вот услышали. Не все, однако, порадовались. Кабул вроде уши заткнул ладонями: что похвала каракалпакам! Его коня не похвалили, верблюда не дали. Он шумел:
– Айдос подставил мне подножку, пустил коней на пятнадцать кругов. Не захотел, чтобы победителем вышел каракалпак.
Айдос попытался утихомирить Кабула:
– Что говоришь, недоумок?! Победа присуждена по справедливости. Ты хотел бы на тринадцатом круге побить гостя. А кто бьет гостя в собственном доме? Степняки не бьют.
– Я сам здесь гость, – надул губы охотник.
– Гость Мыржыка, а в степи ты хозяин.
Смолк Кабул, вроде устыдился сказанного, но ненадолго. Спустившись с помоста, стал натравливать степняков на старшего бия:
– Не любит свой народ, унижает степняков.
И натравливал всю дорогу, пока шли и ехали люди на новое место – поляну, где должны были показывать свою силу и ловкость борцы.
Люди по-разному понимали слова Кабула: кто соглашался и поддакивал, кто отвергал обвинение в злом умысле, кто пожимал плечами: поглядим, что дальше будет. Пожимавших плечами было больше всего. И до Кабула хулили старшего бия, недругом степняков называли, потому настороженно относились ко всему, что делал и что говорил Айдос. От недруга-то ничего хорошего ждать не приходится, только плохое.
С настороженностью народ шел и на поляну, где должны были бороться палваны, хотя о тайных намерениях старшего бия никто думать не хотел сейчас. Праздник ведь, веселиться надо…
Кольцом уселись на поляне любители борьбы. Уселись плотно друг к другу, но кольцо не замкнули, оставили место для главного на тое – Айдоса. Он и распорядитель нынче, он и судья.
Опустился на курпачу Айдос, велел начинать поединок. Силачи – палваны находились тут же в кругу и по знаку главного поднялись. Первыми должны были встретиться кунградец Тигр и жанадарьинец Атабек-палван. Оба – именитые борцы, гордость рода. Немолодые уже, но силы у них было еще много, и не всякий из юных палванов отваживался схватиться с ними на кругу. Противостоять им мог только Мыржык, но на празднике он был хозяином, а хозяину не к лицу показывать себя в игрище.
Встречи Тигра и Атабека ждали. Не схватывались еще знаменитые палваны, не сводила их на кругу судьба. Атабека стали уже забывать степняки. Сидит в своем дальнем ауле, не показывается на тоях. Вроде бы снял с себя палванский чапан, отказался от борьбы. Но выходило, что не отказался, если приехал сюда и сел в середину круга.
Ростом борцы были одинаковы. Но Тигр потоньше Атабека и погибче. Мускулы у него твердые, шея широкая, крепкая, руки гибкие. Прозвище «Тигр» ему не случайно дали. Он ходил на поляне чуть пригнувшись, кошачьей походкой. Глаза бросали быстрые взгляды то в одну, то в другую сторону: настороже был все время кунградец.
Атабек казался огромным неповоротливым пнем рядом с этой ловкой кошкой. Тело его обрюзгло, мышцы размякли, живот свисал на колени, как кобыз у музыканта. С таким животом не подпрыгнешь, не закрутишься волчком вокруг противника.
Атабек, правда, и не собирался подпрыгивать и тем более крутиться. Он хотел поднять кошку над головой, положить ее на землю и придавить, чтоб не пискнула. Весом-то жанадарьинец был с хорошего быка, а может, и с молодого верблюда…
Встал Атабек посреди поляны, уперся тяжелыми ногами в землю, протянул руки: подходи, Тигр, бросайся на меня!
Тигр, однако, не глуп, чтобы бросаться на быка. Он разглядывал противника, выискивал место, в которое удобно вцепиться, но не находил его, – со всех сторон неуязвим жанадарьинец. А вцепиться все же надо было, и Тигр пошел навстречу вытянутым рукам, дал Атабеку взять себя, оторвать от земли.
Все оказалось для жанадарьинца простым. Ухватил «кошку», приподнял. Бросить осталось, да не удалось: ловок был кунградец и хитер. Когда приподнял его Атабек, он подсек ногу жанадарьинца – и тот, потеряв равновесие, грохнулся наземь.
– Э-эх! – вскрикнули жанадарьинцы досадливо. Их борец оплошал в первой же схватке, а это дурное начало.
Продолжение также не порадовало жанадарьинцев. С трудом поднял свое тяжелое тело Атабек. Тигр ждал терпеливо, не бросался на лежащего противника, и благородство кунградца оценили и зрители, и судья.
Обозленный неудачей, Атабек ровно взбешенный бык пошел навстречу Тигру, всем своим свирепым видом показывая, что не пощадит противника. Руки его, как две оглобли, то поднимались, то опускались. Этими руками он намеревался удавить кунградскую кошку.
Страшен был Атабек. Впору сдаться такому: лечь и признать себя побежденным. Тигр, должно быть, так и решил. Стоял, чуть пригнувшись, ждал, когда подойдет к нему вплотную жанадарьинец. Отступать-то было некуда – сзади кольцо людское.
Думали степняки, лучше сдаться, чем быть задавленным этим быком Атабеком. Но в последнюю перед трагическим концом секунду случилось невероятное. Когда Атабек ринулся на Тигра, намереваясь схватить его, тот, сжавшись в комок, юркнул у жанадарьинца под мышками и выскочил с другой стороны. Не удержался Атабек на ногах, плюхнулся на землю.
Теперь уже не только жанадарьинцы, все ахнули
– Ойбой!
Атабек готов был грызть землю зубами, так озлобила его вторая неудача. Он рычал, хлопал ладонями по земле.
Тигр же стоял спокойно и смотрел, как поднимается враг его, как мучается, собирая силы и волю для борьбы.
– Когда умерли корни, дерево падает без ветра, – сказал кто-то из степняков.
Да, Атабек падал без ветра. Гнев его был страшен, но причин-то для гнева не было.
В третий раз пошел в наступление жанадарьинец. Теперь он был осмотрителен, и глаза его следили за каждым движением Тигра.
Схватил все же кошку жанадарьинец. Бросок – и Тигр летит головой вниз. Теперь он должен упасть на спину, и останется лишь прижать его к земле. Но кошка есть кошка. Кунградец в воздухе переворачивается и падает на четвереньки. Вскакивает тут же, и снова начинается борьба.
Уже испытавший было радость победителя Атабек в новую схватку вступил растерянный и удивленный. Он никак не мог понять, почему перед ним опять выросла кошачья рожа кунградца. И пока приходил в себя и настраивался, Тигр навалился на него и стал гнуть к земле.
Через силу, хрипя и сопя, вступил Атабек в борьбу. Ловил кунградца, но Тигр по-прежнему ловко выскальзывал из объятий жанадарьинца и, выскальзывая, подсекал Атабека. Раза три или четыре оказывался тот на земле. Не побежденный, но все же поверженный.
– Да, падает, как дерево без корней, – сокрушались степняки. – Слишком тяжелым стал Атабек.
Тяжел потому, что на тоях он стоит не перед противником, а перед котлом с мясом.
Долго кружили по поляне палваны, так долго, что можно было за это время истопить сало в казане, заложить в него рис и приготовить плов. Народ утомился, ожидая конца схватки. Измучились и борцы. Из носа Атабека шла кровь. Нет-нет да и утрется рукавом халата, размажет по лицу алую влагу. Тигр хоть и прыгал и проскакивал под руками жанадарьинца, но легкости прежней и у него не было.
Наконец Айдос поднялся с курпачи и произнес:
– Хватит!
Потерявшие контроль над собой, палваны не слышали главного.
– Остановитесь! – повторил Айдос. Теперь-то они услышали. И народ услышал. Айдос подошел к кунградцу, к этой ловкой кошке, и надел на него пояс победителя.
– Неправильно! – закричали жанадарьинцы.
– Правильно! – пытались перекричать их кунградцы.
Как всегда, стал бросать сухие ветки в костер спора Кабул-бий. Произнес торопливо:
– Правильно – неправильно, главное, чтобы победитель был не каракалпаком. Нет ничего противнее Айдосу, чем победа степняка.
Злые ветви бросал в огонь Кабул: ярко пылали они. Вскочил на ноги Мыржык:
– Я сам схвачусь с Тигром, докажу, на что способны степняки.
Айдос посмотрел на брата и усмехнулся:
– Доказал бы, живя в отцовском доме и черпая ложкой из скромного котла. На кунградских харчах отяжелел и стал подобен Атабеку.
Облился краской Мыржык. Верно, отяжелел, нет прежней ловкости. Не одолеть, пожалуй, Тигра, но желание-то есть. И пусть знают степняки, что готов постоять за них.
– Схвачусь!
Айдос махнул рукой, желая прекратить спор:
– Борьба была честной, и победил тот, кто ни разу не упал на землю. Если ты не самый сильный в степи, Тигр-палван, то самый ловкий.
Старший бий вернулся на свое место и дал знак второй паре борцов начинать схватку.
Народ будто бы успокоился. Прав или не прав главный, но приз выдан и возвернуть его нельзя.
Конечно, нехорошо обделять своих. Степняки кое на что способны, и Кабул-бий, сидя между биями и старейшинами родов, нашептывал то одному, то другому:
– Не любит свой народ Айдос. Не любит… Степняки покачивали головами, вроде соглашались.
Но неясно было им, с умыслом или без умысла старший бий потрафляет гостям. Будто по правилам велись состязания, и выигрывал достойный, хотя кое-что и казалось спорным.
Наивен и неосмотрителен был в тот день Айдос. Почудилось ему, что желание добра наполняет сердца всех степняков, что справедливость живет в каждом, кто приехал на той. Щедро раздавал он подарки гостям. Дорогой пояс вручил дагестанцу, выше всех взлетевшему на качелях. За веселую песню, что пропела вместе с девушками жена кузнеца Никифора, отдал ей большой, пылающий яркими красками платок. Русской женщине каракалпакский наряд! Не бывало такого еще. Не мусульманка ведь. Христианка, неверная! К ней и прикасаться-то грешно.
Совсем потерял голову Айдос на игрище, именуемом козлодранием. Любимое развлечение степняков собрало много народу. Гости поднялись на склон холма, чтобы лучше была видна долина, где верховые станут драть «козла», то есть вырывать друг у друга кокмар – козлиную шкуру, набитую травой. Айдос же и старейшины устроились на помосте почти в центре равнины. Отсюда начиналась игра, здесь лежал кокмар.
Желающих принять участие в козлодрании было, кажется, не меньше, чем зрителей. Молодым степнякам хотелось испытать счастье, помериться ловкостью и хитростью с опытными наездниками и смелость свою показать. Не всякий бросится в толпу всадников, где свистят плети, ржут кони, вопят истошно люди, где могут в азарте выбить наездника из седла, истоптать копытами. Смерть в этой игре не редкость.
По зову глашатаев наездники стянулись к помосту, сгрудились здесь, тесня молодых к возвышению, а пожилым открывая простор, чтобы, подхватив «козла», они могли помчаться в степь, начать игру. Пожилые-то знают, как это делается.
Айдос хотел уже бросить кокмар, но подъехали несколько джигитов и стали просить главного допустить к игре хозяина аула Бегиса.
– Без него какое козлодрание! Он самый ловкий.
Айдос посмотрел на старейшин: как они? Согласны, нет ли? Брата вводить в игру не имеет права главный. Пусть решит совет.
Казахский бий сказал за всех:
– Хороший джигит – украшение игры. «Украсит ли? – подумал Айдос. – Замутит воду, это
верно. И награды потребует. Дам награду, люди обвинят в слабости. Не дам – обвинят в жестокости».
Так он подумал, но против старейшин пойти не посмел. Махнул рукой:
– Пусть выезжает Бегис.
Всадники нетерпеливо поглядывали на помост. Время было начинать игру. Чего тянет главный?
– Эй, соколы, держите! – весело крикнул Айдос и бросил в толпу кокмар.
Шкура описала полукруг, прежде чем коснулась чьей-то головы и чьей-то руки. Голова была у самого края, там, где крутились опытные игроки Знал старший бий, куда бросать «козла».
Тотчас задвигалась толпа. Завизжали, завопили, заулюлюкали наездники. Десятки рук потянулись к той самой голове, которой коснулся кокмар. Каждому игроку хотелось завладеть «козлом». Но это было лишь желанием. Попробуй завладей! Наконец какой-то счастливчик, словно коршун, вцепился в шкуру, поддал коню сапогами, и тот вылетел из толпы, помчался в степь. Догоняй!
– Держи!
– Дави!
Это кричали те, кто упустил кокмар. А их было около сотни. Упустил его и Бегис. Но он знал секреты козлодрания, не поскакал следом, повернул коня вправо, будто отказался от преследования, а на самом деле пошел в обход счастливчика.
Кокмар оказался у Юсупджана, узбекского наездника, ловкого парня, знающего тайны игры не хуже Бегиса, а может быть, и лучше. В то время как все, подобно куриному выводку, бросились на одно-единое зернышко, на этот самый кокмар, и каждый старался овладеть им, Юсупджан повел игру на многих конях. Едва настиг его ближний джигит и протянул руку к «козлу», Юсупджан перебросил шкуру скакавшему слева парню, сородичу своему. Тот, поймав кокмар, метнулся в сторону. Стая преследователей проскакала мимо Юсупджана – не могли сразу повернуть коней всадники. Проскакав же, закружились растерянно. Никто не знал, куда ехать, за кем гнаться. А когда поняли, сородич Юсупджана был уже далеко.
Слишком далеко, конечно, здесь не ускачешь Кони у всех быстрые – нагонят. И вот нагнали. И потянули опять руки к «козлу». Но тут подвернулся третий сородич Юсупджана. На лету перехватил брошенную шкуру и помчался прочь от стаи. Теперь вправо. Все снова перемешалось, и закружились растерянно всадники. Однако зря поскакал вправо джигит. Там хоть и не близко, но все же был Бегис. На своем резвом иноходце он полетел навстречу парню. И минуты не прошло, как сравнялись всадники и сильный и решительный Бегис вырвал из рук парня «козла». Вырвал и помчался назад к помосту, намереваясь первым принести шкуру ста рейшинам, завершить игру и получить приз
Самонадеян был Бегис. Как ни резв был конь, как ни сильно желание победить, донести до помоста кокмар одному трудно. Не донес и молодой бий. Были рядом джигиты из его аула, мог бы перебросить им «козла», когда увидел, что настигают его казахские наездники. Но не перебросил, не захотел делить славу победителя с братьями. Вырвали у него казахи шкуру, повели сами игру, ушли от помоста.
В степи нагнали казахов парни Юсупджана. Началась такая борьба за кокмар, какой давно уже не видели степняки.
Игру вели две группы всадников – казахи и узбеки. Чаще всего «козел» попадал к джигитам Юсупджана. А когда попадал, вернуть обратно кокмар сразу не удавалось. Перебрасывали шкуру джигиты, обманывали преследователей, уходили в сторону. Между группами крутился на своем коне Бегис. Один играл, не хотел ни с кем делить удачи, если вдруг выпадет она ему, и ведь выпадала. Увлекутся джигиты Юсупджана, не заметят, что рядом чужой, бросят «козла», а Бегис ястребом накинется на летящую шкуру, перехватит и стремглав кидается в степь. На добром коне думает донести «козла» до помоста.
