Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)
Не снял, оказалось, Айдос тягость с души биев. Только показалось им, что снял. Еще тяжелее стало: как поднять над собой кого-то? Не умели делать это бии И не хотели. Назвав имя соседа, вроде бы свое забудешь.
Маман, умный и рассудительный Маман, поспешил на выручку биям:
– Пусть не будет так, как в плохом доме: распоряжается гость. Айдос-бий, займите место во главе круга, оно ваше по праву хозяина.
Бии вздохнули облегченно: хозяин – не выбранное лицо, он не становится над ними, он выполняет долг гостеприимства, и только.
Айдос не спеша'направился к почетному ковру и не спеша опустился на него, как и подобает старшему по кругу. Первый шаг к возвышению своему он сделал, и бии не заметили той дорожки, которую он выстелил для себя, предложив избрать старшего по кругу.
Не все бии заметили, один лишь ехидный Кабул-бий, Усмехнулся он, провожая взглядом Айдоса:
– Не сядет ли на почетное место весь род кунграда…
Мог бы не услышать насмешки Айдос, мог бы не почувствовать укуса комара – кто Кабул, комар и есть! – а услышал, почувствовал и оценил как укус эфы. Хотел, чтобы и другие так оценили. Поднялся с ковра, сказал:
– Уши мои, видно, стали слабы, не понял, кто должен занять место старшего в круге?
– Вы! – прокричали дружно бии. – Вас называем. Начинайте разговор, ради которого собрались на холме совета.
Опустился на ковер Айдос.
– Если велите, начну.
– Да, это наша воля! Начинайте!
Начать разговор не просто. Открыть биям тайну с первых слов все равно что бросить волкам беззащитного ягненка. Разорвут в один миг, и следов не останется. Надо дать им что-то костистое, толстокожее, застревающее в глотке.
– Когда Елтузер объявил себя ханом, – начал Айдос, – народ усомнился в правомерности такого шага. «В дедах у Елтузера не значился ни один правитель, – говорили люди. – Он потомок черни и потому не может стать ханом». Однако ханом стал и правил Хорезмом. Теперь на ханский престол взошел его кровный брат – Мухаммед Рахим…
– Ойбой! – вырвалось у биев.
– Мы дожили до тех времен, когда, беря в руки власть и надевая золотой ханский халат, сильные не думают о цвете собственной крови.
Костистое и толстокожее, поднесенное Айдосом, застряло в глотках биев: ни разгрызть, ни проглотить не смогли. Ехидный Кабул, однако, что-то учуял и помог биям если не проглотить, то хотя бы надкусить поднесенное Айдосом. Сказал:
– Наш аул в Туркестане назывался ханским аулом. Напомнил этим, что прежде существовало вроде бы каракалпакское ханство, хотя и не признавалось другими и как государство не значилось.
Орынбай, не любивший Кабула, стер это напоминание насмешкой:
– Коротыш Гаип тоже назвал себя ханом у ваших кенегесов.
Стирать память, однако, не надо было. Прошлое могло помочь Айдосу сотворить настоящее. Он решил вернуться к нему, но Маман помешал, встрял в разговор:
– Всем известно, ханы в великой Хиве меняются без каракалпаков, но без каракалпаков укрепить свою власть не могут. Что вы скажете на это?
Может, и не помешал, отвел только в сторону, опять к хивинскому хану… Пришлось Айдосу пойти за Маманом.
– Верно, уважаемый, без нас не укрепится ни один хан. Каракалпаки отдают ханам то, что создает их славу и могущество. Не буду называть других, скажу о себе. По молодости многого не понимал, говорят же: молодость – глупость. Немало глупых поступков совершил когда-то. Уподоблялся слепой рыбе, которая плывет против течения в арыке, перекрытом в самом изголовье.
– Э-э, – скривился досадливо Маман, – не стремитесь к изголовью.
– Если бы я один стремился. Все мы плывем к изголовью, где арык до того узок, что и повернуться нельзя, и не остается ничего другого, как выброситься на берег. А кому неизвестна судьба рыбы на песке?
Не совсем понятными, но тревожащими душу были слова Айдоса. Затаив дыхание слушали его бии, и тревога все усиливалась и усиливалась. И никто не знал, придет ли в конце концов успокоение…
– Печальная судьба. Плыви рыба в большой реке… В арыке же узком все на виду, все засчитывается богом, все запоминается людьми.
– О каких арыках ведете речь? – не выдержал Орынбай. Мешала ему, сердила его запутанная мысль Айдоса, пухла голова от таких слов и загадок.
Улыбнувшись, Айдос объяснил:
– Арыки – это путь, избранный каждым бием. Начало вашего арыка, душа моя, Орынбай, в Бухаре, Маман-бия – в казахском ханстве, моего – в Хиве. Нашлись бии, которые началом своего арыка сделали мой арык, хотя говорят, что рыли его сами.
Айдос намекал на своих младших братьев и на старшего Есенгельды. Намек понял Орынбай и рассмеялся. Разлад между братьями обрадовал его.
– Омирбек шутник, – вставил он тут же. – Однажды он потерял на базаре свой хурджун. Не знал, как оправдаться перед женой, сказал ей: «Сегодня на базаре было много людей, потерявших хурджуны!» Так-то, Айдос, мы не виноваты, что от вашего арыка кто-то отвел воду в свой арык… Наши пока целы, и начало их многоводное…
– Ваши арыки целы, но узки, – ответил на укол уколом старший бии. – И судьба рыб в них – та же!..
– Не узок мой арык, – опять перебил главного бия строптивый Орынбай. – Всех вод рыба может в нем уместиться, не придется ей выбрасываться на берег…
Приглашал Орынбай степняков под власть Бухары. Богатая и гордая Бухара пленила не одного Орынбая. Многие бии смотрели на могущественного эмира как на возможного защитника своего и заискивали перед ним.
– Арык есть арык, – покачал головой Айдос. – Сколько бы слов прекрасных ни сказали о нем, рекой он не станет. Нам же, каракалпакам, нужна река – широкая, обильная. Соединившись, мы станем такой рекой, лишь бы истоки были надежными. Орынбай считает надежным началом Бухару. Есть еще казахское ханство и хивинское ханство. Какое из этих начал надежнее? Земля Хорезма приютила нас в тяжелый год изгнания, она стала землей наших отцов и пусть станет землей наших сыновей. Не перекати-полем надо быть нашему народу, а турангилем, пустившим глубокие корни. Пойдем к хивинскому хану, скажем ему, что хозяевами арыка хотим быть сами.
– Верно, Айдос-бий! – крикнул Маман. – Хозяевами арыка каракалпаков должны быть сами каракалпаки. Только почему ваш язык выговаривает лишь одно слово – «Хива»? Защитит ли нас хивинский хан, если другому хану захочется обидеть и разорить каракалпаков, если ветер зла снова погонит их с того места, где они поставили юрты и зажгли очаги?
– Каракалпаки сами защитят себя, когда создадут каракалпакское ханство, – ответил Айдос. – Пять пальцев, соединенных вместе, – кулак, а кулаком можно сбить и быка.
– Каракалпакское ханство! – захохотал Орынбай.
– Да, братья, каракалпакское ханство, – подтвердил громко Айдос.
– Ханство! – продолжал хохотать Орынбай. – И хан наш – Айдос…
Пока закатывался смехом Орынбай – а он умел смеяться долго, умел, как голодная гиена, то затихать, то оглушать громом, – все молча смотрели на старшего бия: не ослышались ли они, верно ли, что Айдос думает о своем ханстве?
Кабул тоже смотрел на старшего бия. Думал: вот его враг, и он может подняться до высоты хана, и тогда Кабул не сумеет отомстить ему за убитую ловчую птицу, за унижение изгнанного из Айдосовых тугаев охотника. А желание мести таилось в сердце обиженного бия, не выпадал лишь случай дать волю этому желанию. Вот сейчас, кажется, случай такой выпал. Смехом убивает старшего бия Орынбай. И убьет, пожалуй. Не помочь ли ему?
Не умел смеяться Кабул – смех был у него козлиный. Но при том громе, который вырвался из глотки Орынбая, кто поймет, смеется Кабул или кашляет. И он закашлял.
Оборвал смех Орынбая нежданно-негаданно явившийся посланец Хивы. Он остановил коня у юрты совета, Айдос едва успел выскочить из юрты и протянуть гостю руки. Обидело бы хивинца пренебрежение хозяина к обычаю мусульман встретить гостя за порогом.
– Ассалам алейкум, достопочтенный бек священной Хивы! – громко, чтобы слышали притихшие в юрте бии, сказал Айдос. – Рады видеть вас.
– Ваалейкум ассалам! – ответил тоже громко гость. – Бросили вонючий аул и веселитесь в поднебесье!
Смех, что услышал хивинец, подъезжая к холму, мог принадлежать только пирующим людям. А пировать он любил и потому заторопился на вершину. Спрыгнув с коня, хивинец сразу же шагнул к юрте. Айдос хотел задержать посланца – не нужны были на совете биев глаза и уши хивинского прислужника, – но не успел и произнес почти вослед гостю запоздалое приглашение:
– Войдите, уважаемый!
Тот вошел и обомлел: юрта была полна народа.
– Э-э, а говорят, каракалпаки чураются радостей жизни, не понимают вкуса удовольствий. Лгут говорящие, – заулыбался хивинец. – Чудное место выбрали для развлечений. Только не вижу красавиц с тонкими талиями. Или нарушили обычай степняков: когда пьешь чай, держи под боком жену. Где красные платки юных пери?
Веселый и сластолюбивый был, видно, гость из Хивы. Глаза его блестели дурным блеском похотливости, с губ слетали пряные слова.
Обидным показалось все это биям. Посуровели их лица. Ненавистным взглядом оглядел каждый непрошеного гостя. Но и испуг был во взгляде: не зря явился хивинец; если не сразу, то потом поймет, что не ради праздного веселья собрались здесь каракалпаки, не об утехах с красавицами думают они. Поняв же, заподозрит в недобрых для хана намерениях степняков и бог знает как распорядится своими подозрениями, вернувшись в Хиву. Не лучше ли спрятать себя, не дать хивинцу запомнить, кого увидел в юрте. И бии стали опускать головы, отворачивать лица, прятаться за спины впереди сидящих.
– Просим на почетное место! – произнес Айдос и показал рукой на красный ковер, где только что сидел сам.
– Нет, нет, – отмахнулся хивинец. – Без прелестной пери мне там делать нечего. Да я вижу, вы тут не веселиться собрались… – Он оглядел юрту – и уже не тем беззаботным взглядом, как прежде, а внимательным, придирчивым. Улыбка хоть и оставалась на лице, но стала жесткой, злорадной даже. Что-то понимать начал хивинец. – Верно, не веселиться, – повторил он. – Растерялись твои гости, Айдос-бий. Растерялись ведь? Некстати, выходит, появился здесь племянник великого Мухаммеда Рахим-хана. Не рады посланнику священной Хивы. Похоже, есть у вас какой-то секрет от правителя… – Хивинец посмотрел пытливо на Айдоса. – Или нет?
Промолчал Айдос.
– Есть ли, нет ли, долг наш дать знать о виденном великому хану.
' Вовсе присмирели бии, угроза хивинского посланника наполнила их души тревогой – а ведь не смолчит, в самом деле, хивинец, шепнет хану: дескать, каракалпаки-то ненадежны, затевают что-то против Хивы.
– Однако, – сказал спокойно и дружелюбно Айдос, – не пренебрегайте нашим гостеприимством, дорогой племянник великого Рахим-хана, займите почетное место, разделите с нами то, что послал всевышний. Барашки уже в котлах, и время приступать к трапезе.
– Не время, – покачал головой хивинец. – Разговор ваш не окончен, и не стану мешать начатому. При мне-то вы спрячете заветное, и языки ваши прилипнут к гортани. Молча будем есть барашка. Поеду я, уважаемый Айдос. Прислал меня сюда хан с поручением: пригласить старшего бия каракалпаков на праздник по случаю окончания его молодыми сыновьями ислама хивинского медресе. Будьте гостем хана!
– Благодарю! – скрестил руки на груди Айдос.
Хивинец снова обвел взглядом юрту, отметил для себя, что жалки и трусливы бии и сотворить зло Хиве не способны. Сердце его подобрело, и он сказал:
– Можете захватить с собой и этих… сколько пожелаете. Хан щедр…
– Отдохнули бы, дорогой бек! Впереди вечер и ночь, – попытался задержать гостя Айдос. Без желания, правда, потому слова были холодными. И хивинец это почувствовал.
– В пути отдохну.
Тут вскочил Кабул-бий, произнес угодливо:
– У меня отдохните, аул мой близ дороги на Хиву… – И поспешил к выходу, чтобы проводить хивинца до коня.
Всем хотелось избавиться от посланца хана, и больше всего Айдосу. Однако избавишься ли, передав посланца в руки Кабула? Нашепчет, проклятый, хивинцу такое, отчего взъярится тот и кинется к хану с доносом. А хан не замешкается с расправой над биями.
– Проводит вас, дорогой бек, мой помощник, – сказал Айдос. – Он знает аул, где путнику окажут достойное внимание.
Сказал и тем надеялся остановить прыткого Кабула, но не остановил. Хитрец прилепился к хивинцу, как овод к лошади, не оторвешь.
– Да, да, в моем доме вам окажут достойное внимание.
Пришлось идти рядом с Кабулом как с равным, делить с ним право хозяина. За порогом лишь, когда Кабул взял из рук Доспана повод и подвел гнедого к хивинцу и осталось лишь подсадить его в седло, Айдос напомнил о себе как о хозяине и старшем бии. Крикнул зычно:
– Али, на коня!
Слава богу, конь помощника всегда был наготове. Али взлетел в седло и подъехал к Айдосу:
– Что велишь, мой бии?
– Проводи бека до аула Бегиса и Мыржыка. Скажи братьям, что это наш гость и что душа и тело его должны пребывать в покое и радости…
– Хорошо, мой бии.
Хивинец и Кабул были уже в седлах. Кони, осторожно ступая по зыбкому песку, пошли вниз. Али тоже тронул своего чалого.
– Будь рядом с хивинцем, стремя в стремя, – бросил вслед стремянному Айдос. – Не оставляй его наедине с Кабулом, не дай хитрецу заманить гостя в свой аул.
Понял, бии!
Чалый под доброй плеткой поспешил за гнедым и вороным, настиг их у подножия холма, поравнялся, и дальше степной тропой кони пошли уже рядом, стремя в стремя.
Постояв на песчаном гребне минуту-другую и тем как бы простившись с гостем, Айдос вернулся в юрту.
Безмолвна была юрта. Бии пребывали в том же состоянии испуга и растерянности, в какое их поверг своим появлением посланец хана. Орынбай, едва не убивший своим презрительным смехом не названного еще хана, теперь смотрел на Айдоса виновато, стыдился вроде бы сотворенного только что и ждал укора. И все ждали укора. Но иные слова произнес Айдос, и не было в них гнева и обиды, были досада, боль разочарования и великая тоска.
– Не пришло время собрать наши пальцы в кулак, – сказал Айдос, опускаясь на красный ковер почета. – Смотрим мы все в разные стороны. И стороны эти – Хива, Бухара, казахское ханство. Кабул уже выбрал свою сторону и направил туда коня. Последуем и мы его примеру. Оседлаем черных коней измены нашему делу и поскачем прочь от этой юрты, в которой наши отцы решали судьбы своего несчастного народа.
Бии молчали, а должны были кричать негодующе: в измене обвинил их Айдос. Может ли степняк снести такое? Но вот снесли. Прав, видно, был Айдос.
Правда, не все. Умный, рассудительный и гордый Маман сказал:
– Не поскачем.
– Отчего же? – скривил губы Айдос.
– Некуда скакать.
– Степь широка. Дорог не счесть…
– Степь широка, верно. И дорог не счесть, да отцы завещали нам одну: в русское ханство.
– Да, да! – вспомнили вдруг бии завещание отцов, загалдели, устыдившись своей беспамятливости. – Да, да!
Айдос поднял руку, утихомиривая биев, хотя их галдеж был теперь сладок ему и как целебный настой из трав исцелял нанесенные ими же раны. Утихомирил все же. И в тишине произнес:
– Маман-бий! Бог, должно быть, подсказал вам те слова, что услышали мы сейчас. Да, к русским надо протянуть руку за помощью, не простят нам сыны и внуки забывчивости нашей. Только как пожмут русские нашу руку, если нет единства у нее?
– Не пожмут, – согласились бии.
– Да, верно, – повторил за биями Айдос. – Только объединившись, мы и защититься сможем, и пожать по-братски руку русских.
– Ханство, значит? – бросил опять, как камень, свое старое Орынбай. Правда, бросил без насмешки теперь, и не в Айдоса, а просто так, чтобы освободиться от давящей его тяжести.
– Ханство! – утвердил Айдос. – Каракалпакское ханство.
– Ойбой! – испуганно вскликнул Ещан-бий. – Трудную дорогу мы выбираем, братья. Не потерять бы коней в пути…
– Не потеряем, – успокоил его Айдос. – А потеряем, так ведь только коней. Сердце сбережем.
9
У самого озера, когда за его прибрежными камышами стал виден холм и на нем нарядные юрты Бегиса и Мыржыка, хивинец спросил Али:
– Куда ведешь нас, каракалпак?
– К месту, где душа и тело ваши будут пребывать в покое и радости.
– Ха, ты оказывается, знаешь, чем лечить недуг сердца.
Али насторожился.
– Или вы были здесь, бек?
Тихим смехом ответил хивинец. Что-то сладкое, видно, вспомнил, облизнулся вроде бы.
– Был… Здесь-то и занемог.
Еще больше насторожился Али: уж не Мыржык ли с Бегисом влили яду в сердце этого племянника хана своими жалобами на старшего бия!
– Это аул младших братьев Айдоса, – пояснил Али. – Молодой аул, юрты недавно поставили здесь, место необжитое.
Кабул добавил свое, охотничье:
– Чудное место! Птицы бегающей и плавающей не счесть. Из-под копыт коня стаей взлетают. Голыми руками брать можно.
– Голыми?! Хорошо бы, – опять засмеялся хивинец. – Веди, веди нас, каракалпак, в свое сказочное место.
Не о тех птицах, что гнездятся в камышах, говорил, Посмеиваясь, хивинец. Это и охотник Кабул понял.
– На кого любите охотиться, дорогой бек? – поинтересовался Кабул, глянув при этом лукаво на хивинца, вроде бы подбивал его на откровенность. Учуял какую-то тайну за словами бека. Веселую тайну.
– На бегающую, – ответил хивинец, хихикая.
– Охотясь и занемогли?
– Занемог… Сердце потерял. Встретил тут у колодца молодуху красоты невиданной. Звезда синего неба, нет, луна среди звезд. Что лицо, что стать! Дева роз.
– Жена Мыржыка, видно, – закивал головой одобрительно Кабул. – Все джигиты, говоря о ней, цокают языками.
– И я уподобился цокающему. Напоила коня моего и мне обещала пиалу чая, если спешусь и загляну в юрту. Заглянул бы, да торопился к Айдосу передать приглашение хана. Служение правителю, сами понимаете, первое дело, грех замешкаться в дороге.
Не зря, оказывается, тревога закралась в душу Али. Не для отдыха выбрал он аул Бегиса и Мыржыка, а для утоления своих недобрых желаний.
– Невестка нашего Айдос-бия, верно, хороша, – присоединился как бы к похвале Кабула стремянный, однако не о возвышении Кумар думал, вступая в разговор. Хотел напомнить гостю о пределе желаний, предостеречь от опасного шага. Глумление над гостеприимством степняков бог знает как отзовется в их душах.
Предостережение Али не дошло до хивинца. Может, и дошло, да не обратил он на него внимания. Ни к чему гостю были опасения стремянного и слова его грустные тоже ни к чему. Думал о своем и плел свое:
– Теперь наказ хана выполнен, могу заглянуть в юрту молодухи, выпить ту пиалу чая, что предлагала мне утром. Чай-то у нее, надеюсь, крепкий да горячий, утолит жажду страдающего. Ой, приманчива эта молодуха, не минуешь ее юрты…
Искал зла Айдосу и творил его Кабул, а такое, задуманное хивинцем, не принял. Покоробила его прихоть бека. Унижала она не одного Айдоса, унижала всех степняков и самого Кабула. Стать же против гостя явно не смел. Защититься лишь хватило решимости, остановить его, бросить на тропу камешек:
– Муж-то молодухи, наверное, дома…
Откинул хивинец камешек, не глядючи и не почувствовав тяжести.
– Сказала, нет дома, в отъезде…
– Не был, а теперь может и быть, – попытался Кабул снова подбросить под ноги гостя камешек. – На коне уехал, на коне и вернется, длинные ли дороги молодого хозяина, на закате солнца любая кончается…
– Ждала бы, так не звала пить чай… Я-то уж этих молодух знаю. Муж за порог, джигит – к порогу. Не раз такое случалось, и лицом к лицу с хозяином не сталкивался. Меня Рахим-хан так и называет – «удачливый джигит». При живом Елтузер-инахе мы с ним ладно погуляли у молодух, не один полог приподняли в темную ночь. Могли бы погулять и теперь, да ханские сапоги тяжелые, не перешагнешь в них порог запретной половины дома.
Отступил Кабул, убрал свой ничтожный камешек с тропы хивинца. Произнес невнятно и нерешительно:
– Ваши сапоги легки…
– Потому и ношу их…
Юрта Мыржыка была уже близка, кони прошли аул и стали подниматься на холм.
Холм был высоким, и хивинец задрал голову, чтобы поискать глазами хозяев юрты: гостеприимство требовало появления хозяев у входа. Красный платок Кумар, тюльпаном горящий на закатном солнце, он увидел сразу, а вот черного кураша Мыржыка не мог найти. Не было его и у входа перед пологом, ни возле хлева, ни возле загона.
– Застрял-то хозяин в пути, – взволнованно зашептал хивинец. – Если днем конь не нашел тропу к дому, ночью тем более не найдет. Примем чай из рук одинокой молодухи, – Хивинец повернулся к ехавшим сзади Кабулу и Али: – Только вы, милые, помогите мне, закройте на время глаза и заткните уши…
Плеткой вроде хлестнули Али.
– Дорогой гость, – взмолился он, – нет у нас такого обычая!
– Нет, так будет, – весело ответил хивинец. – Кто-то должен подарить степнякам новый обычай. Он придется по душе джигитам. А за услугу мы платим. Хан вознаградит вас, милые. При дворе свободна должность кусбеги, разве она не подошла бы вам, уважаемый Кабул. Думаю, подошла бы. Добрый конь да расшитый золотом халат кого не украсит…
Кабул натянул повод, и вороной его сбавил шаг, дал стремянному догнать себя. Когда поравнялись кони, Кабул перегнулся через луку седла, сказал Али:
– Понял?
Али покачал головой.
– Нет, бий.
– Глупец. Обидеть этого хивинца все равно что разворошить гнездо змей. Что добудем мы этим, кроме чаши яда? Мне не нужна она, Айдосу тоже, ему и без того хватает горечи. Может, тебе понадобилась?
– Нет, бий, не понадобилась. Однако Айдос не для того посылал меня в аул Бегиса и Мыржыка.
– А для чего? – Кабул еще ближе придвинулся к стремянному, задышал ему прямо в лицо. – Сказал-то Айдос ясно: «Пусть тело и душа гостя пребывают в покое и радости». Радость-то у хивинца одна – утеха с юными красавицами. Догадался об этом Айдос и выбрал ему место – юрту Мыржыка. Где еще в степи найдешь такую пери, как Кумар?
– Не те слова говорите, бий. Кто желает несчастья дому своего брата?
– А не большим ли несчастьем будет донос гостя хану? Застал он нас за запретным делом в юрте совета. Айдос подговаривал биев создать свое ханство. Головы-то наши полетят, и первой – голова твоего Айдоса. Такое Хива не прощает…
– А такое, что затевает гость наш, бог не простит.
– Э-э, глупец ты, глупец! – рассердился Кабул. – Не помощником бия тебе быть, а пастухом. Верно делает Айдос, что меняет тебя на Доспана.
Кабул хлестнул коня и догнал хивинца.
– Втолковали рабу, как надо относиться к желаниям господина? – спросил хивинец.
– Втолковал, – без уверенности ответил Кабул. Кони вбежали на гребень и остановились у юрты, поводя устало боками, – подъем-то был нелегок, и седоки поторапливали: гость спешил к той пиале чая, что обещала ему судьба. Не знал он еще, на чем настоян чай, и тянул нетерпеливо руку к пиале.
Прекрасная Кумар, облаченная в нарядное платье и бархатный камзол, старательно облегающий ее гибкое и стройное тело, не подошла – подлетела ласковой птицей к коню хивинца и взяла в руки повод.
– Сноха, не вернулся ли Мыржык? – обеспокоенно спросил Али.
– Не вернулся… Если гость из священной Хивы сочтет достойным для себя внимание и заботу хозяйки, я буду бесконечно рада сделать отдых его приятным. Слезайте с коня, дорогой бек.
«Чертовка! – досадливо подумал Али. – В самом деле она заинтересована в этом ханском племяннике. Как повернешь теперь его иноходца прочь от юрты Мыржыка? Он уже слезает с коня».
– Придется и нам спешиться, – произнес Кабул, насмешливо поглядывая на Али. – Судьба, видно, переночевать в этом ауле. Грех переступать порог юрты в отсутствие хозяина, ну да что поделаешь, когда сердце наше не вольно поступать так, как написано в шариате…
Кабул и Али спешились и вслед за хивинцем прошли в юрту.
– Бисмилло! – произнес Кабул, благословляя совершаемое, то, что и должно было совершиться.
«Прости, мой бий!»– вздохнул Али.
Гости сели: хивинец на почетное место в глубине юрты, Кабул и Али у входа. Под хивинцем был ковер, под ними палас.
– Отдыхайте, дорогие, – рдея вся, будто обдал ее вдруг горячий ветер степи, сказала Кумар. Сказала всем, а смотрела лукавым и манящим взглядом на одного хивинца. – Сейчас заварю чай и велю джигиту заколоть барашка. Гость любит тураму?
Хивинец расплылся в счастливой улыбке:
– Из ваших рук полюблю все.
– Старайся, старайся, сноха! подзадорил молодуху Кабул. – Гость наш изыскан, привык к ханской кухне.
– Смогу ли угодить? – игриво потупила глаза Кумар.
– Говорю же, старайся.
Выпорхнула Кумар, и так стремительно, что красный платок едва не сорвался с ее головы, и она кокетливо придержала ею руками, оставив над самым ухом
– Пери! – захлебнулся от восторга хивинец. – Она угодит кому угодно, даже самому хану. А он привередлив в делах любви.
– Нынче вы у нас хан, вам бы угодила сноха, – льстиво промекал Кабул.
– Надеюсь, угодит…
Будто слышала весь этот разговор Кумар и, желая угодить гостю, вернулась в юрту, держа в руках чайник и пиалы.
– Опаздывает хозяин, – засмеялся Кабул. – Всегда бы опаздывали хозяева, всегда бы женские руки протягивали нам утоляющие жажду пиалы. Как думаете, дорогой бек?
– Как и вы, уважаемый Кабул. Пусть бог возвеличивает хозяев, дарящих радость гостю.
Пиала с чаем дошла и до Али. Он едва не выронил горячую чашу, руки его дрожали, и весь он был словно в лихорадке, и сердце сжималось от боли и страха. Неотвратимой казалась ему беда. Неотвратимой и близкой. Кумар сама открывала перед ней дверь своим вниманием к гостю, своими манящими улыбками и взглядами. Проклятая чаровница! Не друга – змею пригрел на своей груди Мыржык.
С трудом отхлебнув дрожащими губами чай, Али передал пиалу Кабулу и поднялся с паласа.
– Пегий мой заржал, должно быть, увидел коня хозяина.
– Почудилось, – махнул рукой Кабул.
– Верно, почудилось, – поддержал бия хивинец. Не хотелось ему, ой как не хотелось лишать себя радости, что обещана была судьбой. – Время вечерней молитвы, кто на закате солнца поскачет по степи…
– Однако заржал пегий… – упорствовал Али. – Пойду проверю… – И вышел.
Солнце ударило ему в голову багряными лучами. На гребне был еще день, а внизу – вечер. Али заслонил ладонью глаза, посмотрел в степь, на дорогу. Знал, что нет там всадника, нет Мыржыка. Не ржал пегий, прав Кабул, но нужно было, чтобы в степи был Мыржык, чтобы скакал торопясь к аулу. Только он мог отвести беду от своего дома.
За юртой загремела шумовка. Али оглянулся: у очага на корточках сидела Кумар, колдовала над котлом. Весело колдовала. А может, не колдовала, только прикидывалась, что колдует… Вышла следом за стремянным поглядеть, скачет ли на самом деле ее муж, и убедилась – не скачет. Посмеивалась теперь над глупым Али.
«Бесстыжая! – обругал ее мысленно Али, – Бесстыжая блудница. Собственными руками надевает на себя платье позора. И смеется…»
Злой, готовый убить ее, подошел он к очагу и сказал:
– Сестра, знаешь ли, кому стелешь дастархан? Не подняла головы Кумар, не посмотрела на Али, ответила, будто в котел бросила слово:
– Знаю.
– Посланец хана, уши и глаза правителя Хивы.
– Преданный слуга, хвала ему. Таких награждает хозяин.
– Угадала, сестра, его ждет великая награда. Теперь Кумар подняла голову и посмотрела на Али: о чем это он?
– Награда – головы наших биев. Застал их посланец Хивы за недозволенным занятием – сговаривались в юрте совета, как создать свое – каракалпакское – ханство.
– Ойбой! – вскрикнула Кумар. – Успел все-таки.
– А почему бы не успеть! Конь у него отменный.
– Конь-то отменный, да в дороге всякое может случиться.
– Не случилось, однако.
– Верно, не случилось, не смогла я бросить аркан под копыто его скакуна.
– Неужели пыталась?
– Разве не похвастался вам хивинец, как молодуха заманивала его в юрту?
Али виновато опустил голову: все знала эта чаров ница Кумар.
– Похвастался…
– У мужчин иначе не бывает.
Она стала ворошить сухой джангиль под котлом, и он занялся буйным пламенем. Зафыркало, зашипело сало в котле.
– Ваше место в юрте, – строго сказала Кумар. – Идите, кайнага!
Растерянный Али направился в юрту.
– Ну что, прискакал хозяин? – встретил стремянного смехом Кабул. – Скачет он, скачет, да в другую сторону.
Когда Али сел на свой палас, Кабул наклонился к нему и сказал доверительно, как сообщнику:
– Айдос, посылая тебя, знал, что нет Мыржыка дома и что хозяйка сумеет сделать отдых гостя спокойным и радостным.
Грешно так говорить, бий! – постыдил Кабула Али.
– А посылать не грешно? Али повел смущенно плечами.
То-то… Не знаешь, потому молчи, делай, что приказал Айдос. Он хитрый, твой хозяин.
Вошла Кумар, снова веселая, манящая движением и взглядом. Опустилась у входа на одно колено, спросила:
– Дорогие гости, не скучаете ли? Господин мой не приехал, могу ли я заменить его?
– О прекрасная! – поднял руки Кабул. – Кто, кроме вас, способен доставить нам радость!
Ужин готов, можно ли подавать?
– Да, да, – заволновался хивинец. – Что сотворено вашими руками, мы примем с великим удовольствием. И из ваших рук, божественная… Заменяя хозяина, будьте с нами.
Снова ровно огнем обдало Кумар. Загорелась вся, осчастливленная похвалой высокого гостя.
– Подчиняюсь, мой бек!
Кабул онемел. Такого он никогда не слышал. Женщина назвала гостя почти как мужа – «мой бек». Выходя из юрты, она, тоже как перед мужем, попятилась, выражая преданность и почтение.
Голова Али шла кругом. Он запутался окончательно во всем, что происходило. Люди говорили друг другу приятные слова, ровно песню пели, а творили зло этой же песне. Хорошо бы только Кабул и хивинец так поступали, но и Кумар не отставала от них, сама себя в силок заманивала. Знала ведь, задушит ее силок, затянется острый волос на тонкой шее. Лезет в силок и поет.
Страшна была ему эта греховная песня. А прервать ее не мог. Связан вроде был, как ягненок, которого бросили на съедение волку. Не выпутаешься, не убежишь. Крутись, мучайся. И он мучился, крутился на своем паласе.
Внесли мясо на красном деревянном блюде, оно лежало горой, и макушка ее была увенчана головой барана. Блюдо нес джигит. Сзади шла Кумар с огромной чашкой бульона. Она выполняла обязанности хозяина, как просил того хивинец. Опустилась на палас и стала разливать бульон по чашам. Али не стерпел.
– Сноха, это привычное мне дело, – сказал он.
– Вы гость, кайнага, – ответила Кумар. – Не лишайте меня радости услужить вам.
Пока молодуха наполняла чаши бульоном, Кабул разделался с бараньей головой. Отрезал левое ухо и подал Кумар, отрезал правое – подал хивинцу. С умыслом все. Хивинец улыбнулся, довольный, сказал вроде бы: «Равняешь нас, как мужа и жену»– и принялся глотать все, что подсовывал ему угодливый Кабул.
Когда мясо было съедено, а бульон выпит и гости принялись вытирать ладонями сальные губы, Кумар собрала посуду и сказала:
– Сколько могла – была хозяином, теперь, дорогой гость из священной Хивы, будьте хозяином вы. Не дайте почувствовать, что в доме нет моего господина.
