Текст книги "Неприкаянные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

Было время третьей молитвы – намазлыгер, и джигиты общались со всевышним. Никто не поднялся с ковриков, никто не повернул головы в сторону Айдоса и Есенгельды: грех отвлекаться от святого дела. Но отметили для себя, что оба старейшины рода кунград прибыли вместе и, значит, мир между ними.

Есенгельды первым спрыгнул с коня и упал на коврик – так торопился начать разговор с богом. Айдос приступил к молитве не спеша, хотя ему-то надо было торопиться: беды настигали его, а кто поможет, кроме бога…

Стал молиться Айдос, стал восхвалять всевышнего, превознося его как творца мира, средоточие добра и справедливости, надеясь, не без тайного умысла, обратить взор божий на долю старшего бия и проявить к нему благосклонность. Надо было бы попросить у всевышнего защиты от врагов и наказания тем, кто строит козни. Но грешно просить у бога то, что связано с земным. Да и говорят на Востоке: не желай другому смерти, лучше пожелай себе долгой жизни. Жизнь, долгая жизнь нужна Айдосу, ее молил у всевышнего старший бии, только она дала бы возможность осуществить задуманное.

Молились степняки, общались с богом, а вокруг все шло своим чередом. Горел зажженный Кабулом очаг, свисали с жердей джангилевых бараньи тушки, освежеванные Кадырбергеном. Оставалось лишь снять их с жердей, располосовать острым ножом на куски, посадить на очищенные от кожицы веточки и опустить в огонь. Заиграет сало в жару, взовьется ароматный дымок над поляной. Потянутся руки к горячему сочному мясу. Вот оно, земное, пьянящее своей силой.

Звало земное степняков. Поэтому не задержались они с молитвой, не затянули свой разговор с небом. По вскакивали с подстилок, поспешили к огню. Встал и Айдос. Один Есенгельды остался на коврике. Гордость не позволяла ему так быстро прервать общение с богом. Недостойны истинного мусульманина суета и торопливость при соблюдении святого обряда! Он сидел с закрытыми глазами, чтобы не видеть ничего, способного соблазнить. Но не молился уже. Вспоминал происшедшее нынче перед дворцом. Оно выходило против Айдо– са, и это радовало Есенгельды. Радовало и утоляло жажду мести. Не без рук Есенгельды затягивалась петля на шее старшего бия. Еще немного – и задохнется Айдос, высунет свой проклятый язык, исчезнет с дороги Есенгельды.

Желание гибели Айдоса было так велико, что, поднявшись с молитвенного коврика, старик стал искать глазами старшего бия, словно тот мог исчезнуть за эти минуты. Но не исчез Айдос. Вместе с Кабулом ломал сушняк, складывал горкой возле ямки, накидывал на огонь, не давая ему слишком высоко подняться и схватить жадными языками нанизанное на деревянные шомпола мясо.

Миром и спокойствием было наполнено все, что увидел Есенгельды, и сердце его загорелось ревностью.

– Хорошего слугу нашел себе Айдос, – направил старик ядовитое жало свое в Кабула, давнего врага старшего бия. – Держит чужой огонь как собственный.

Будь выпущена всего капелька яда, и та помутила бы разум Кабула, подняла бы притихшую ненависть к Айдосу, а старик перестарался, отдал всю злобу свою, оскорбил Кабула, унизил его бийское достоинство.

– Не Айдосов это огонь, – огрызнулся Кабул. – Наш огонь, общий.

Сделав глупый шаг, Есенгельды уже не мог не сделать второго, более глупого. Известно, затмевает злоба все разумное.

– Айдосов огонь стал общим. Как бы не сгорели вы все в нем! – прокаркал старик и затряс своей бородой как козьим хвостом.

Кадырберген, который нанизывал на веточки джан-гиля куски мяса, оставил свое дело и обратился к Есенгельды:

Ты этого хочешь, Есенгельды-ага? Или предостерегаешь?

Нахохлился старик, напустил на себя важность.

– Хотел бы, так не пошел бы следом за непутевым Айдосом, не влез бы в эту джангилевую западню. Зачем вольному степняку непролазные заросли, голова и ноги в них завязнут, станешь добычей шакала…

– Мы завязнем, значит, и шакалы завязнут, – усмехнулся Кадырберген.

– Ха, велика радость попасть на доброе кладбище. Кто потом разберет, где кости человека, а где зверя. Осквернится душа мусульманина от соседства с грязным животным.

Обижен был Кабул на Есенгельды и слова его отвергал как недостойные, но зловещий смысл, вложенный в них, смутил его. Храбростью он не отличался, хоть и был охотник: при ловле зайцев и лисиц к чему храбрость – достаточно хитрости! А тут хитростью не обойдешься. Шакалы не лисицы, они сродни волкам. Да и не о настоящих волках идет речь, о людях говорит Есенгельды, о врагах. Озираться стал Кабул, прислушиваться: не рыщут ли за кустами шакалы – четвероногие ли, двуногие ли? Ему, Кабулу, больше других грозила опасность: не расплатился он еще за беспутного хивинца, и расплаты хан может потребовать в любой час.

– Верно, что это наша земля? – спросил обеспоко-енно Кабул старшего бия. – Хозяева ли мы на ней?

Айдос переломил толстую, сухую донельзя ветвь джангиля будто выстрелил. Напугал и без того оробевших биев. Кабул даже голову вобрал в плечи.

– Наша земля, – твердо ответил Айдос. – Межа святая. Сделаешь шаг к северу – бий, сделаешь к югу – раб.

– Сейчас-то мы кто?

– Вольные степняки.

Успокоился вроде Кабул – подумал, видно, о шаге на север.

Заметил это Есенгельды, покачал осуждающе головой.

– С Айдосом-то вы рабы. Где застанут вас нукеры хана, там и кончится ваша свобода. А хан – хозяин и юга и севера. Не уйти от него, не спрятаться…

– Полно вам, Есенгельды-ака! – взмолился Кадырберген. – Что уж так все у вас безотрадно… Живые должны жить и благодарить бога, что жизнь им даровал. Вместо слов горьких примем-ка лучше мясо сладкое. Тем более что оно уже готово и само просится в рот.

– Слава мудрому Кадырбергену! – засмеялся Айдос. – Примемся за мясо, а несчастья и беды от нас не уйдут.

Все расселись на сухих ветвях, как на мягких кошмах, подобрали под себя ноги. Потянулись к деревянным шомполам. Мясо было горячим, будто угли, и обжигало руки. Но это не остановило степняков. Они с веточек снимали его зубами и отправляли в рот.

Трапеза мирит всех, даже врагов. Забыли степняки тревожное и грустное, навеянное словами Есенгельды. И про опасность забыли. Тишина подкупала каждого.

Когда одолели первого барана, а второй, разделанный на сто кусков, повис над огнем, степняки подобрели вовсе. Не то что спорить, думать ни о чем неприятном не хотелось. И если бы не Есенгельды со своими предостережениями, забыли бы о хане, о его нукерах, о шакалах, которые бродят где-то в чащобе. Но неугомонный Есенгельды не утихал:

– Не глуп ты, Айдос, а поступаешь неразумно. Зря у ханских ворот крикнул, что едем в Маман-шенгеле. Не только у меня, но и у стражников есть уши.

– Для них и сказано было, – ответил Айдос.

– Хану хочешь помочь найти себя?

– Нет. Хочу, чтобы не мучили понапрасну коней в степи, отыскивая Айдоса.

– Здесь решил накинуть на себя аркан?

– На своей земле легче умереть.

– Начнут накидывать аркан – не одного тебя захватят. Эй, джигиты, не убраться ли нам отсюда подобру-поздорову…

– Воля ваша, Есенгельды-ага. Закончим второго барана – и седлайте коней!

Джигиты стали подносить новые веточки с нанизанным на них мясом, горячим как уголь, обжигающим руки и губы. Вдруг раздался стук копыт в зарослях джангиля.

Пара коней шла напористо по тропе, ведущей к поляне.

– О алла! – вознес руки к небу Есенгельды. – Торопятся, шакалы…

Есенгельды хотел подняться, но Айдос остановил его:

– Не твой – мой час пробил, старик.

Айдос встал и пошел навстречу спешащим к турангилю всадникам.

Есенгельды не ошибся: это были нукеры, вооруженные, на горячих конях.

– Айдос! – крикнул первый, едва конь вынес его на поляну. – Собирайся! Тебя требует Мухаммед Рахим-хан. Приказано доставить в Хиву немедленно.

– Повинуюсь, – опустил голову Айдос и направился к своему коню, стоящему у турангиля.

14

Домой Али вернулся вроде бы и не стремянным. Понял это, когда прощался с Айдосом за холмом Мыржыка. Не думал уже бий о своем помощнике, забывал о нем на глазах, торопился расстаться. Последнее, что сказал: «Быка из загона возьми, пусть будет твоим началом счастья и богатства».

Какое уж там начало счастья! Если старшему бию не дал счастья рогатый, а бий-то достойнее своего стремянного, почему вдруг подарит его Али? Да и не за что. Предал своего бия Али. струсил, когда над ними обоими закружила птица смерти. Не клюнула еще ни Айдоса, ни Али, но ведь путь до Хивы далек, и найдет время, чтобы клюнуть. За смерть хивинца придется расплачиваться смертью.

Как расстался с бием Али, как передал его в руки Доспана, так и занемог. Слез с коня у самого дома сам не свой. В юрту вошел чужим. Будто все глядело на него с укором: зачем явился, здесь ли тебе место?

И сын спросил, косо глядя и хмурясь:

– Прогнал тебя Айдос-бий?

Убил бы щенка за сказанное, не будь он прав.

Прогнал ли Айдос своего помощника или отпустил, пожалев, суть-то одна: не нужен он больше старшему бию.

Собственная ненужность мучила Али. Признаться в этом не мог. Выше его сил было это. Сказал, однако, другое:

– Если, послав меня женить сына и подарив на главный калым своего быка, посчитал, что прогнал, то прав ты, Жалий…

Не поверил бы Жалий отцу, не упомяни тот рогатого. Солгать про быка – опозорить весь род. И про женитьбу не солжешь. Думали про невесту для Жалия давно и калым собирали.

Зарделся Жалий: то ли устыдился сказанного, то ли обрадовался вдруг выпавшему счастью, но не сказал «спасибо» ни отцу, ни старшему бию.

В юрте Али повторил все жене. Она, немощная, поднимавшаяся с постели лишь с чужой помощью, тут, обрадовавшись, поднялась сама.

– Дожила все же до счастливого дня, – сказала бедняжка, держась слабыми руками за жердь, что подпирает свод юрты. – Да отблагодарит Айдоса всевышний! Заботится о нас старший бий.

– Люди другое говорят, – робко вставил свое слово Жалий.

– Перестанут говорить, как поведу быка счастья и богатства к будущему свату, – отверг чужой навет Али. – Ни делом, ни словом не унизил нас старший бий.

– Э-э… – простонала жена Али. – У людей свои заботы, у нас свои. Пошел бы, отец, поискал невесту Жалию.

Поворачивалось дело так, что и думать о своем несчастье было некогда, и разлад с Айдосом не мучил уже сердце Али, как прежде. Ветром налетели на него заботы, закружили его. Успел только сойти с коня, а снова надо лезть в седло. Теперь не по Айдосову приказу, а по собственной нужде.

Куда, однако, скакать? Где невеста-то?

Мать ласково, чтоб не обидеть сына, спросила:

– Может, приметил какую девушку, так скажи, сынок. Если в нашем ауле она, так и седлать коня не надо. Засветло обговорит все отец, а утром погонит быка за калым.

Помялся Жалий и выдавил из себя: – Дочь Гулимбета…

– О-о! – протянула мать. – Придется седлать коня. Далекую невесту выбрал сынок.

– Это какой Гулимбет? – решил уточнить Али. Ему ведь предстояло искать будущего свата в степи.

Гулимбет– соксанар, из аула Маман-бия.

– Странное прозвище! – удивился Али. – Гулимбет, Считающий просо…

– Хорошее прозвище, – одобрила мать. – Если умение считать передалось дочери, то будет кому копить богатство. Наш-то Жалий простодушен и доверчив, у него все из рук и ничего в руки!

– Наверное, умение считать – тоже счастье, – рассудил Али. – Пусть оно войдет в юрту Жалия.

– Пусть, – согласилась мать.

Бык Айдоса, оказывается, нес счастье всякому, кто становился его хозяином. Али перестал сетовать на судьбу свою: не обделил, выходит, бог его, раздавая блага земные. И сына Жалия не забыл. Глядишь, станет настоящим степняком. Вот оно – начало счастья.

Не знал Али, что не началом счастья был этот день, а началом несчастья.

Ранним утром, оседлав коня, он поехал сватать дочь Гулимбета, Считающего просо.

Однако лучше бы не ездил. Едва конь вынес его от аула, как с другой стороны в аул въехали Бегис и Мыржык. Въехали и остановили коней у юрты Али.

– Эй, джигит! – крикнул Бегис, вызывая Жалия. – Небо опрокидывается на землю, а ты спишь в своей норе ровно суслик.

На крик вышел Жалий, удивленный и напуганный: может, в самом деле беда?

– Что, бий?

– Не знаешь разве? Скрытен, оказывается, твой отец. Прогнал его Айдос от себя, как больную собаку. Пнул сапогом несчастного…

Побледнел Жалий от стыда за отца: с собакой сравнили!

– Молчишь! – зарычал Бегис. – Принимаешь обиду Айдоса!

– Нет, не принимаю, – пролепетал Жалий. – Разве такое можно принять…

Тогда защити честь отца!

– Как? – не понял Жалий. Может ли он, простой степняк, в ответ на нанесенную ему обиду пнуть бия ногой. Такого не бывало. – Как защитить?

– Садись на коня и скачи за нами! – сказал Бегис. – В дороге все поймешь.

– И торопись! – добавил Мыржык. – Джигиты ждут нас.

На краю аула, верно, собиралась стайка верховых. Они были с арканами и копьями.

Волнение охватило Жалия: за отца встают парни его аула, а он колеблется, медлит. Трусит вроде. Что подумают о таком джигите степняки?

Пошел в загон. Не уверен был, однако, что делает правильно, душа его маялась сомнениями, и, не будь рядом Бегиса и Мыржыка, остановился бы, но не давали передыха бии, взглядами и окриками подталкивая вроде бы Жалия. И он дошел до загона, оседлал коня, вскинулся в седло. Поскакал следом за джигитами, не сказав ничего ни матери, ни брату.

Отец вернулся к вечеру. Привез согласие Гулимбета отдать дочь за Жалия. А Жалия дома не оказалось. Никто не знал, куда он девался. Младший сын, Омар-джан, видел только, как брат сел на коня и помчался в степь. Огорчило Али отсутствие сына, но ненадолго. Думал Али, вернется Жалий – порадуются все вместе успешному завершению сватовства, и утешился этим.

Однако Жалий появился в ауле лишь на третий день, почерневший от ветра и усталости. О невесте не спросил, будто уже и не собирался жениться. Лег отдыхать и проспал до следующего дня. Встал и снова без слов направился в загон седлать коня.

– Жалий! – окликнул сына Али.

Любил отца Жалий, чуток был и добр к нему, не только на окрик, на невысказанное желание отзывался охотно и торопливо. А тут не отозвался, будто не слышал крика, требовательного и тревожного. Не оглянулся даже. Накинул седло на круп коня, затянул подпругу, вставил ногу в стремя.

Понял Али – теряет сына. Не знал почему, недоступна была его разуму причина, а душа уже стонала в одиночестве. И Али снова крикнул:

– Жалий!

Не тронул Жалия крик отчаяния. Влез в седло, пустил коня прочь от юрты.

Проститься с сыном должен был Али, но не смог. Вцепился в узду, остановил коня у загона.

– Куда, сын?

Жалий процедил сквозь зубы:

– Куда все.

– А все куда?

– Мстить Айдосу…

Вот она – злая сила, что отнимает у него Жалия. Кто породил эту силу? Не сам ли Али? Скрыв истину, бросил тень на Айдоса.

– На кого поднимаете руку? Айдос-бий – отец наш.

– И отец может быть предателем.

– Оторви язык свой! Тебе ли судить о делах старшего бия. Ты лишь песчинка у его ног!

– Не я сужу, судят люди.

– Ах, люди! Слезай с коня!

Не для того набирался решимости Жалий, чтобы вот так на самом первом шаге расстаться с ней. Нелегко остывает кровь степняка, трудно гасится огонь злобы Словом его не загасишь.

Жалий рванул узду из рук отца, поддал ногами коню под брюхо. И ускакал бы, да не дал Али сделать это. Перекинул ногу Жалия через седло, и тот рухнул головой вниз, беспомощно ловя на лету растопыренными пальцами что-либо, способное удержать, но хватал лишь попусту.

Никогда не замахивался на детей Али. Не умел делать этого. А тут замахнулся, ослепленный гневом. Сотворил непоправимое. Упал Жалий. Упал, чтобы больше не подняться. Хрустнул позвоночник, и Жалий скрючившись, замер, не вскрикнув, не застонав.

Вбежал в юрту Али: – Покарай меня, всевышний!

Какую кару обрушивает бог на человека, убившего сына своего? Есть ли такая кара? Нет ее.

15

Всю дорогу нукеры торопили Айдоса. Дважды их настигал дождь, но не остановил, не заставил укрыться в придорожных зарослях. Спешили нукеры. Видно, приказано было им доставить каракалпакского бия во дворец засветло. А свет дня уже мерк. В пригороде Хивы кони несколько сбавили шаг. Улицы были запружены народом, горожане толкались у своих заборов и калиток. Хива гудела. Гул этот Айдос услышал еще издали, но не мог понять, чем он вызван. Тревогу он, однако, вселил в душу, и тревога росла по мере того, как сокращалось расстояние до хивинского дворца.

Можно было проехать ко дворцу окольным путем, не натыкаясь на народ, но нукеры двинулись напрямик – через базар, стараясь поспеть в назначенный срок. Пестрое людское море вокруг – яблоку, как говорится, негде упасть, мышь не пролезет.

– Берегись! – кричали нукеры. – Дай дорогу слугам хана!

Морды лошадей упирались в затылки хивинцев, в чалмы и тюбетейки, грудью расталкивали людей.

Старший нукер пустил в ход плетку, стегал по спинам упрямых и нерасторопных.

– Посторонись! Не видишь, безглазый, людей хана.

Плеть плохо помогала, крики тоже. Голоса нукеров тонули в нарастающем шуме толпы.

Люди были возбуждены, они что-то говорили, но Айдос не мог разобрать слов и потому не угадывал причину возбуждения. Лишь когда выбрались на середину базарной площади, все стало ясно. В центре свободного от людей круга высился столб со свисающей веревочной петлей.

Когда спешишь по велению хана в город и тебя торопят его нукеры, виселица на пути не кажется случайной. Пустая петля вроде бы ждет спешащего, напоминает ему о конце пути человеческого.

«Недоброе предзнаменование, – подумал Айдос. – И нужно было этому столбу подняться в час моего появления в Хиве!» Он вспомнил угрозу казначея ханского: «Лишь тогда крепко держится на плечах голова бия, когда крышка казны упирается в золото». Не упиралась теперь в золото крышка, и нового хурджуна с деньгами не привез старший бий – то великая причина для гнева правителя. Еще страшнее станет гнев, когда хан узнает о гибели своего племянника, если не узнал уже. Айдос хотел спросить у нукеров, для кого предназначена виселица, но побоялся ответа.

Ехавший сзади Доспан не терзался черными мыслями, одолевавшими старшего бия. Ни для себя, ни для Айдоса не предназначал он виселицу, да и вообще не знал, что это такое. Разглядывал с любопытством новорожденного бычка – диковинное сооружение, как все остальное в Хиве, казавшееся удивительным и непонятным. Он крутил головой, пялил глаза на людей, на дома, на минареты.

Ты не первый раз здесь, Доспан! – строго сказал бий. – Ты все знаешь, твои глаза устали!

«Нет, в первый», – хотел возразить стремянный, но вовремя проглотил слово. Бий не ругал – бий учил его, как надо вести себя рядом с господином, как заглушить то, что вспыхивает в сердце.

– Тебе скучно, – добавил еще Айдос, – ты печален. Твои заботы важнее забот мира.

Доспан замер в седле, приопустил веки, словно в дреме. Он был исполнительным слугой.

Печаль тоже пришла. Настоящая. Жаль было расставаться с тем, что открылось перед ним в городе. Кто знает, доведется ли еще раз побывать в священной Хиве! Не каждый день вызывает хан к себе биев. Не каждый раз бий берут с собой помощников.

На краю базара наткнулись на глашатая. Он сидел на старенькой костлявой лошаденке, перекинув ноги на одну сторону, и выкрикивал слова, которые надо было произносить шепотом. Это были слова о смерти. Он объявлял людям, что утром состоится казнь юного муллы Алламурата, посмевшего усомниться в могуществе бога. Хан повелел повесить богоотступника на базарной площади в назидание маловерам.

«Крут хан, – подумал Айдос, – начал свое правление с виселиц. Долгой ли будет его дорога, устланная трупами?»

Однако юного муллу бий не пожалел. Чужое имя заменило его собственное, мысленно уже названное у виселицы. «Не мой черед еще, – успокоил себя Айдос. – До того как произнесет глашатай мое имя, я поборюсь».

День померк, когда кони донесли путников до ворот дворца.

Эй! – крикнул старший нукер. – Отворите! По приказу хана мы доставили бия каракалпаков Айдоса.

Тяжелые резные створки, сделанные из вековой чинары, лениво разошлись, издав громкий, протяжный скрип, от которого и люди и кони вздрогнули.

В проеме стоял Кутлымурат-инах, знатный вельможа, доверенное лицо хана.

– Мир вам, бий каракалпаков! – сказал он и в знак дружелюбия приложил руку к сердцу.

«Что это значит? – удивился Айдос. – Нас встречает не стража, а родовитый хивинец».

Бий спрыгнул с коня, бросил повод Доспану и пешим направился к Кутлымурат-инаху. Он шел к вельможе как к хану, нес ему свою покорность, свое преклонение перед ним. Лицо было приветливым, но не подобострастным, взгляд добрый, но не угодливый. Голова чуть наклонена, но плечи гордо подняты.

Мудр бий и хитер. Это понял Кутлымурат-инах, и сердце его сразу отозвалось симпатией к вольному степняку.

– Жаль, что опоздали на праздник, – сказал инах. – Великое торжество произошло во дворце, присутствовали гости со всей земли хивинской.

Выпал для бия случай пожаловаться на стражу, и следовало бы им тут же воспользоваться, но Айдос Удержался от соблазна. Неведомо, кто приказал страже не пускать во дворец каракалпаков. Может, сам Кутлымурат-инах?

– Путь далек! – сказал Айдос.

– Да, путь далек, – согласился инах, – бескрайни земли каракалпаков.

– Хана земли, – поправил Айдос. Побоялся свое признать своим. Как бы не заподозрил инах старшего бия в желании отделиться от Хивы.

Инах, однако, не принял поправки, знал, что говорит и зачем говорит. Счел нужным повторить сказанное:

– Должны быть хана.

Что-то было ведомо инаху или хотел выведать и бросил приманку бию: пусть откроется.

Открылся бы бий, для того и ехал в Хиву, но не у ворот же вступать в переговоры! И не с Кутлымурат-инахом, а с самим ханом. Поэтому, чтоб не обидеть инаха, выдал ему из тайны своей малую толику:

– Намерение хана равно свершению. Наша земля – его земля!

Ахнул инах. Ловок этот степняк! Слова у него крылатые, высоко взлетают. Но взлетят ли, когда станет ясно, какой черный замысел вынашивает бий.

Кивком головы Кутлымурат-инах позвал Айдоса и его помощника за собой в глубь дворца.

Бий решил, что они идут к хану, и несколько оробел. Радушие инаха подкупало, но не избавляло от страха, что жил в нем всю дорогу от Маман-шенгеле до дворцовых ворот и который он тщательно скрывал, не желая казаться перед стремянным и нукерами слабым или, того хуже, трусливым. Но инах повел бия и его стремянного не к хану, а к себе в дом.

– После захода солнца, – объяснил он, – его величество отдыхают. Нарушить покой хана может только всевышний, нам же, грешникам, запрещено переступать порог святой опочивальни. К тому же сегодня он разгневан позорным поступком муллабачи и будет молить бога спасти заблудшую душу, открыть перед ней врата рая.

Дом инаха был прекрасен и мог поразить изяществом отделки и роскошью убранства самого изысканного гостя. Пруд с разноцветными рыбками, благоухающий цветник, тенистые аллеи – все поражало, все заставляло восхищаться. Вступив в мехмонхану, Айдос и Доспан утонули ногами в пушистых коврах, словно в весенней траве, под локти и под спины им тотчас же бросили шелковые подушки, и они испытали почти что райское блаженство.

Очарованный Доспан смотрел на все широко открытыми глазами, дыхание и то, кажется, у него останавливалось.

Ты был здесь много раз, Доспан, – повторил бий сказанное еще при въезде в город. – Все видел и все знаешь. Глаза твои устали, не переутомляй их.

Прежнему помощнику своему Айдос не давал подобных советов; добрый Али все знал, все понимал, все схватывал на лету, да и жизнь многому научила его – не раз бывал с бием вместе на приемах у знатных хивинцев, из рук хана принимал награды за верную службу. Бедняцкой одежды никогда не носил, не притрагивался к черствому хлебу. В достатке жили родители Али, сам он считал себя достойным степняком. Доспан перед ним щенок безродный, сирота обездоленная. Его во все надо тыкать носом, всему учить, все растолковывать.

Подали чай и сладости, и хозяин стал потчевать гостей. Предлагал попробовать то одно, то другое. Потчуя, не забывал, однако, спрашивать, как доехали до Хивы, как чувствует себя старший бий, здоровы ли его дети, близкие и дальние родственники…

Ответы ему были не нужны. Инах знал все, обо всем был осведомлен. Поэтому не упомянул Бегиса и Мыржыка.

«Он и о совете биев небось прослышал, – подумал не без тревоги Айдос. – Кто только донес?» Поэтому когда инах спросил, много ли рыбы в каракалпакских озерах, бий ответил так же, как и у ворот дворца:

– В ханских озерах много рыбы. Жирна и вкусна… Искра лукавая вспыхнула в глазах Кутлымурат-инаха.

– Какого хана?

Должно быть, хотел смутить бия каракалпакского инах, но не смутил. Готов был к лукавому вопросу Айдос. Ответил легко, не понуждая себя:

– Хану, которому принадлежит и земля каракалпакская, и сами каракалпаки, и тела их, и души.

– Ваша, значит? Грустно улыбнулся Айдос:

– Если бы я был хан…

Недомолвки были ни к чему, они мешали инаху. И он сказал:

– Вы уже хан, Айдос. Разве на холме совета не названо было ваше имя? Разве не вы провозгласили каракалпакское ханство?

Правда и неправда были в словах инаха. От правды нельзя было отказаться Айдосу, хотя она была и страшна. От неправды можно.

– Говорят, желание – половина богатства, – покачал раздумчиво головой Айдос. – Но желание не богатство все же. Тот, кто не пощадил коня, чтобы доскакать до Хивы, и не пожалел слов, чтобы известить правителя о желании каракалпаков, должен был не пожалеть и себя, сказать, что он лжец!

Инах вспыхнул: не то почувствовал себя уязвленным намеком, не то поразился смелости гостя. О приближенных хана так не говорят, как и не говорят подобное самим приближенным.

– Однако перед дворцом вы представились как хан, – заметил не без ехидства Кутлымурат-инах. – Это и явилось причиной того, что ворота перед вами не открылись. Великий Мухаммед Рахим-хан приглашал на праздник не хана, а бия всего лишь…

Айдос засмеялся:

Так бий и стоял перед дворцом. И этот бий сказал: «Пришел стать ханом!» Разве он обманул стражу?

Снова восхитился степняком инах: умен и ловок Айдос. И смел. Не робеет, говоря о своих намерениях. Но все же решил испытать бия:

– Стать ханом при живом хане – не дерзкое ли желание?

– При живом, – утвердил Айдос. – И из рук живого хана получить ханскую власть над каракалпаками.

– Вы способны удивить даже тех, кто уже ничему не удивляется, – сказал инах. – Преклоняю перед вами голову, Айдос-бий.

Недолог был разговор, и выпито всего лишь по пиале чаю, а инах выведал почти все, что надо было ему выведать, и тайна каракалпаков стала его тайной. Теперь он мог продать ее хану, и продать недешево.

Довольный, он сделал омовение лица, давая понять этим, что беседа окончена и пришло время расстаться.

Инах поднялся с ковра легко, как молодой, хотя был далеко не молод.

– Отдыхайте, дорогой бий. Утром вас примет хан. Хорошо, если все, что намерены сказать его величеству завтра, вы обдумаете сегодня…

Когда совершено омовение и хозяин дома, пожелав доброй ночи гостям, собирается покинуть их, не принято возобновлять разговор, тем более неприятный, ко Айдос возобновил его. Переступил порог принятого и дозволенного. Своенравен и упрям был. Много раз в своей жизни поступал так и расплачивался за это дорогой ценой.

– Грех на нас лежит, дорогой инах, – сказал он, – страшный грех…

Не хотелось инаху возвращаться к началу того, что завершено. Не хотелось тревожить успокоившееся, бросать камень в тихий хауз,^[4] чтобы пошли круги, помутилась чистая влага.

– Что за грех? – поморщился недовольно инах.

– Убили вашего гонца.

Змея ядовитая будто выползла из-под ног инаха. Раздавить ее нельзя и отбросить нельзя.

– Кто убил?

– Я.

Не поверил инах. Человек, поднявший руку на посланца Хивы, не способен явиться к ее правителю за милостями. За наказанием только. Но кто ищет наказания? Глупец лишь.

– Была вина гонца Хивы? – спросил упавшим голосом инах.

– Посягнул на честь замужней женщины.

– Цена этой женщины?

– Она дочь Есенгельды и жена моего брата Мыржыка…

Кутлымурат-инах загорелся гневом:

– Врагов Хивы?

– Друзей Кунграда и врагов Хивы, – кивнул Айдос. – Потому и приказал убить гонца. Два врага не страшны священному городу, а тысячи страшны. Чтобы не родилась тысяча, пусть умрет один. Затихнет один в могиле – затихнет тысяча в степи.

– Ха! – воскликнул изумленный инах. – Смелый вы человек, Айдос.

– Будет ли такого же мнения хан? – не без тревоги спросил Айдос.

Инах задумался. Помутилась все же вода в тихом хаузе. Этот степняк не побоялся бросить камень. Пошли круги и теперь вот-вот берега коснутся, самого хана коснутся. Сгоряча тот сунет голову каракалпака в петлю, как сунул в петлю голову неразумного муллабачи, тем более что петля уже готова.

– Лучше не знать мнения хана, – ответил инах. Не сразу понял Айдос мысль хозяина. Однако понять надо было, и он посмотрел в глаза инаху: что в них? Ничего не увидел, ничего не понял.

– Разве не дошло до хана известие о смерти его племянника?

Инах усмехнулся невесело:

– Все племянники хана живы…

– Япырмай! – не сдержал своего удивления Айдос. Приятного удивления, хотя разговор шел о смерти. – Значит, мы убили не племянника правителя?

– Ваше счастье, – кивнул инах. – Но не следует внушать его величеству мысль, что такое убийство возможно.

Понял теперь мысль инаха Айдос и устыдился собственной несообразительности: хозяин убеждал его не говорить хану о смерти посланца Хивы. Может, и не хан направлял гонца в аул старшего бия, а сам инах? И был этот гонец простым человеком, судьба которого безразлична и правителю, и самому инаху…

– Наше счастье, – охотно принял совет Айдос.

– Берегите его…

Инах еще раз пожелал гостям мирного сна и покинул мехмонхану.

Едва стихли шаги хозяина и воцарилась тишина, Айдос шепнул Доспану:

– Сынок, выгляни во двор: действительно ли нам уготовлен покой среди благоухающих роз?

Что-то тревожило бия. Слишком много ударов нанес он хану, должен же был последовать хоть один ответный. И лучше, если он не окажется внезапным.

Доспан на цыпочках подкрался к двери, приотворил ее и выглянул наружу. Тьма лежала в саду. Но глаз пастуха все же выловил из черного тумана чей-то силуэт, нечеткий, едва приметный.

На цыпочках вернулся Доспан к бию и сказал тихо, над самым ухом: Там нукер.

– Вот видишь, хозяин побеспокоился о нас. К дорогому гостю всегда приставляют стражника, чтобы раньше времени никто не унес его бесценную голову.

16

Соглядатаи кунградского хакима заполнили священную Хиву. Из всех нор, из всех щелей вылезали они, подслушивали, высматривали. Глаза у них совиные, уши сусличьи: никого не пропустят, ничего незамеченным не останется. Они всех знали, их – никто. Заподозришь разве в несчастном, обряженном в рубище дервише кунградского лазутчика или в самодовольном, втиснутом в два халата купце подсыльного суфи? Столкнешься с ним лицом к лицу – поклонишься еще, пожелаешь мира и спокойствия. А если он на коне, то уступишь угодливо дорогу и на хитрый вопрос ответишь простодушно и словоохотливо.