Текст книги "Неприкаянные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)
– Значит, это воля Султангельды? – упавшим голосом, будто увидел перед собой пустоту, спросил Доспан.
– Его воля.
– Ослушаться никто не может?
– Никто. С того света покарает отступника.
Не было места надежде Доспана в цепи, что тянулась от мертвых к живым, и была эта цепь крепка – не разорвешь. И все же Доспан попытался разорвать ее.
– Возможно, сам Мыржык откажется…
Старик опустил на колени чашку с молоком и вытер старательно губы. Нет, он не насытился, просто боль сына напугала его, и он, забыв обо всем, решил утешить ягненочка своего:
– Отказался бы… Строптива, говорят, дочь Есен гельды, ох строптива!
Так что ж?
– Не свободен Мыржык решать судьбу свою. Айдос-бий уже сосватал его.
– А Кумар? – застонал Доспан. – Она согласна? Тут бы застонать Жаксылыку, не утешил он Доспана, только больше разбередил сердечную рану его, однако тоже ли отцу оказывать сыну свою слабость…
– С каких пор мусульмане стали спрашивать согласие женщины? – покачал головой старик. – Не наступило, слава богу, такое время…
– А если бы спросили? Удивился и напугался Жаксылык:
– Кто?!
Не знал Доспан, кто мог спросить у Кумар согласия. Сам лишь, больше некому. Да глупая это мысль – и открывать ее не надо! Смолчал поэтому и губу прикусил, чтобы не сорвалось ненароком это глупое.
– Некому спросить, – успокоился малость Жаксылык, – да и печалиться незачем. Они, бии, сами разберутся, кого брать в жены, кого вводить в свою юрту. Была бы невеста здорова и детей умела рожать.
– Она прекрасна как пери! – смущаясь, с трудом произнес Доспан.
– Прекрасна?! – снова удивился старик. Ему-то такие слова никогда не приходили в голову. Не было перед ним существа, о котором можно было такое сказать. А вот сын увидел. Увидел, ягненочек, надежда и счастье его. А может, ошибся? Понимает ли, что такое красота? – Высока? – спросил осторожно.
– Нет…
– Сильна?
– Не знаю…
– Ха! – усмехнулся старик. – Красивая девушка должна быть сильна, как джигит. Кто положит на плечи мужа мешок с зерном? Кто остановит вспугнутого коня?
Кто внесет больного степняка в юрту? Жена. Вот в чем красота женщины, сынок.
Широко открыв глаза, пораженный и растерянный, слушал Доспан. Образ, нарисованный отцом, ничем не походил на Кумар. Она тонка, нежна, взгляд чистоты и доброты необыкновенной, лунолика. Что еще скажешь о девичьем лице, с чем сравнишь, кроме ясного месяца…
– Кумар… – только и смог прошептать в ответ До спан. В этом было все, о чем он думал и что чувствовал. Дочь Есенгельды жила уже в сердце юноши и, живя там, радовала и мучила Доспана.
Дальней, витиеватой тропой нельзя было, оказывается, идти к той истине, которую хотел раскрыть перед сыном старик. Не туда она привела, совсем не туда. И Жаксылык свернул на прямую и короткую. Сказал строго:
– Не то имя произносишь, сынок. Мир этот устроен не на ровном месте, а на холмах, и каждый холм имеет свою высоту. Никто их сровнять не может. Сколько ни тянись, как ни поднимай голову, останешься на своем холме.
– И на высокий перебраться не сможешь? – дога дался Доспан, куда клонит отец, догадался, но не по считал это справедливым. Выходит, никогда они не сравняются!
Ясный ответ намеревался дать старик, к тому и шел прямой и короткой тропой, а вот подошел и оробел. Можно ли убить надежду сына, можно ли погасить огонек, который, видно по всему, загорелся в его сердце!
– Мечтай о хорошем, хотя и нечего положить в котел, так советовали мудрецы. Надежда – это то самое стремя, без которого не влезешь на коня. И люди сравняются, приходит такое время. Печальное, конечно. Два аршина земли – всем поровну – на том свете. Знатный каракалпак Султангельды-бий, стадо которого неисчислимо, тоже получил два аршина. Вот и сравнялся он с дедами и отцами нашими, не имевшими ни коня, ни коровы и никогда не державшими денег в руках…
– А у меня есть, – прервал отца Доспан и достал из– за пазухи серебряную монету. Белый кружочек светился на черной ладони пастуха, как светится в темноте глазок филина. Доспан протянул монету Жаксылыку: – Возьми, отец.
Шершавыми, огрубевшими пальцами Жаксылык тронул монету. Второй лишь раз в жизни деньги оказались в его руке, и он узнал то ли по холодку, то ли по выпуклостям на кружочке, что это серебро.
– Откуда, сынок?
Доспан засмеялся, счастливый:
– Подарила она.
– Ойбой!
– Не пугайся, отец. Я не сделал ничего дурного: не просил, не смотрел ей в руки. Кумар сама протянула монету и сказала, что это на счастье!
– Чье счастье?
– Не знаю… Мое, наверное… Ведь мне дали монету…
– Ох, сынок! Не будет ли этот кружочек леденить твое сердце?
– Нет, отец, мне тепло и радостно.
Задумался Жаксылык, протянул руку и стал искать лицо сына. «Ягненочек мой, – мысленно шептал он, – дай коснуться тебя, дай понять душу твою». И он коснулся лица и погладил лоб сына, провел нежно, будто опущенным птичьим крылом, по глазам. Они были открыты и смотрели прямо. И Жаксылык понял: Доспан пойдет к тем холмам, к которым никто не ходил. Понял и сказал:
– Пусть эта монета будет для тебя «началом счастья», как рогатый бык Султангельды.
4
Решена была уже судьба дочери Есенгельды. Айдос не передумал женить младшего брата, Мыржык не отказался от красавицы Кумар.
В Большой юрте три брата держали совет: чем ознаменовать событие в роду Султангельды?
Если бы держали совет как равные, как близкие по крови, зачем бы мучить сердца… А не как равные и не как близкие решали семейное дело братья. Айдос уж отделил себя от Вегиса и Мыржыка, поднялся ровно хан над ними. Когда братья вошли в юрту, велел своему помощнику Али бросить подушки шелковые на почетное место, для первого бия предназначенные, и облокотился на них. Братья остались у порога. Не пригласил сесть рядом, не приблизил к себе.
Они говорили – он слушал. Слушал – не слыша. Смотрел, не видя: глаза были над головами Бегиса и Мыржыка. И это гневило сердца братьев. Хотелось
сказать старшему что-нибудь обидное, злое. Он же молчал, не бросал им слово, за которое можно было бы ухватиться, наполнить его ядом и вернуть обратно. Пусть проглотит, пусть помучается…
Айдос и без того мучился тайной своей. Надо было поделиться ею с Бегисом и Мыржыком. А не мог. Думал с тоской: «Одному ноша не под силу. Переложить бы на несколько спин, как в караване. Да нет тех спин, нет и самого каравана».
Со свадьбой поторопил Мыржыка, не лелея надежду потешить себя праздничными радостями. Хотел собрать караван, присоединить к тайне упрямого Есенгельды. Пошел бы тот за дочерью, небось застучало бы неверное и суетливое сердце его в такт Айдосову, поняли бы друг друга два бия – старый и молодой. Ну, а братьев и звать не надо. Единая кровь. Их место первое в караване. Ошибся. И что ошибся, понял еще вчера, когда, обронив с умыслом слова: «В Большой юрте подумаем о большом ауле каракалпаков», услышал ответ Мыржыка»: «На что нам думать о твоем ауле, большом ли, малом ли? Мы подумаем о своем ауле. Двух голов на то хватит…»
Вот и мучился Айдос. Слушал и не слышал братьев, смотрел и не видел. Однако свадьбу надо было играть, коли назначена, и невесту вводить в юрту Мыржыка, коли сосватана. Не в ту юрту, в другую, и не в этом ауле. Другой аул решили создать братья. Белый или черный для Айдоса – еще неведомо. Как бы не черный…
Открыл рот все же Айдос, прервал тяжелое молчание, спросил младшего:
– Каким видишь свой той?
– Великим! – ответил Мыржык.
То, как он говорил, удивило Айдоса. Прежде, если и осмеливался заговорить, делал это неохотно, и слова были тихие: «Что скажу, старший брат мой все знает». Говоря, глядел он на Айдоса, просил вроде бы одобрения. Не стало того Мыржыка. Не искал он ни одобрения, ни сочувствия. Гнал коня спесивости прямо на Айдоса: отступись или принимай бой. Хотел помериться силой с главным бием.
Гнев поднялся в душе Айдоса. Налилась кровью родинка над левой бровью, налилась, как спелая алыча. Глаза заполыхали гневом. Не остепенил себя Айдос. Не затушил пламя, но и не дал ему разгореться.
– Сколь великим? – цедя сквозь зубы слова, полюбопытствовал Айдос.
Не заметил гнева брата Мыржык. А может, и заметил, да не побоялся…
– Зови гостей от всех каракалпакских племен и от всех аулов, – стал перечислять Мыржык, – угощай весь день и всю ночь, сорок голов скота – большого и малого – положи в сто котлов…
– Сорок голов? – переспросил Айдос.
– Сорок, – повторил Мыржык. – И не скупись. Баи вернут тебе то, что отдашь. Есть же поговорка: баи – карманы биев. Бери сколько надо. И даже больше, чем надо. Свадьба-то последняя в нашей семье, женить тебе больше некого.
На Бегиса намекал Мыржык. Обет безбрачия дал средний брат, когда утонула его невеста в голубом озере.
Ни намек на обет Бегиса, ни перечисление того, что обязан пожертвовать для тоя старший брат, не тронули Айдоса, а вот укор в скупости кольнул. Он ли скуп, он ли не дарит братьям и меха, и золото, и коней?
Обида породила мысль: нужно ли быть щедрым? Родившись, она тут же оперилась и, как молодой ястреб, попыталась взлететь. «Набить брюхо врагов своих этими овцами да бычками, чтобы, насытившись, они стали поносить меня!»– подумал Айдос. Подумал зло. И зло сказал:
– Для чего сзываем народ на той?
У Мыржыка глаза полезли на лоб от удивления: не спятил ли старший брат? О чем спрашивает?
– Приветствовать жениха и невесту… Только-то?!
Бегису почудилось, что Айдос хочет превратить той в поминки. В сердцах выпалил:
– Радость джигита – мало ли этого?
– Радость джигита в объятиях молодой жены. Усмехнулся Бегис: «Хитрит брат, боится выпустить из рук хурджун с деньгами. Не выпустит – сами вырвем». И тоже, как Мыржык, накинулся на Айдоса:
– Мою долю от свадьбы несыгранной отдай Мыржыку. Пусть гуляет степь на двух тоях сразу. Третьего не попросим.
Что вдруг заскромничали?
– Уйдем!
Этого боялся Айдос. Сердцем чуял, что задумали недоброе братья, что сманивает их кто-то. Почуял, когда вернулся из Хивы и когда стал чинить суд над ворами. Кто только сманил? Кому прибыль от раздела семьи Султангельды? Без братьев не будет уже тех трех опор очага, на котором способен подняться котел Судьбы каракалпаков. И предотвратить беду нельзя. Какие слова ни скажи, сколько денег ни брось в их хурджун, сколько бычков и овец ни положи в котел, сколько гостей ни созови на праздник, не поможет. Сам ляг на порог юрты, целуй их пыльные сапоги – перешагнут.
И все-таки он догадывался, кто сманивает братьев. Спросил, уверенный, что не ошибется:
– В Кунград?
– Степь велика… – ответил Бегис и опустил голову: не захотел встретиться взглядом с Айдосом. Не захотел или не смог: все же предавал старшего брата…
– Велика, велика… – засмеялся, по-шакальи скаля зубы и выпячивая нижнюю губу.
«Не ошибся, – подумал с горечью Айдос, – сманил их Туремурат-суфи. Кто еще посмел бы разрушить семью Султангельды! Сам хан и тот не решился бы на такое! Разве что один подлый суфи?» Холодом обдало Айдоса. Увидел себя одиноким и сирым. Тайные желания его показались вдруг далекими и несбыточными, такими далекими, что и не увидишь, и не разглядишь, а уж скачи– скачи – не доскачешь, так в седле и помрешь, обессиленный! И сзади скачущего нет, кто бы подхватил выпавший из рук Айдоса повод и полетел дальше. Теперь ясно, что нет. А должен – быть.
Он глянул на Мыржыка. Раньше угадывал младший брат и мысли и желания Айдоса и торопился выполнять их, в глазах преданность горела. Казалось, не погасить никогда ее. А вот погасили. Не было в них даже отблеска прошлого.
– Значит, праздник обернется не одной радостью встречи невесты, а и расставанием братьев… – вздохнул Айдос.
– Раскинь сеть мысли, из нас троих тебя одного аллах одарил умом, думай!
Мыржык, верный джигит, преданный брат, смеялся над Айдосом. И как смеялся! Будто опрокинул главного бия, и тот лежал у его ног, и осталось только пнуть его сапогом.
Однако зря смеялся. Не пришло еще время пинать Айдоса.
– По важности события и той, – сказал Айдос. – На проводы не собирают всех степняков, а только близких. Сорок бычков и овец дарю, но не вам, а обездоленным, что придут посочувствовать отцу нашему, потерявшему сыновей…
Обомлели братья. Не бывало еще такого у степняков. Завизжал Мыржык:
– Слепая душа твоя. Позоришь братьев своих.
– Молчи, глупый щенок! Вы сами опозорили себя изменой… Эй, Али!
Али, стоявший за пологом и ожидавший приказа хозяина, сунул голову в юрту:
– Что велишь, мой бий?
– Объяви всем в ауле: завтра той. Выбери из сирот и убогих сорок человек и приведи ко мне. Пусть у каждого будет аркан, чтобы мог после тоя увести с собой блеющую или мычащую животину.
5
Откочевали братья…
С ревом верблюдов, с ржанием коней, мычанием коров поднялся аул и, дымя пылью, двинулся в степь. Не весь поднялся, половина всего лишь, а то и меньше, но казалось, будто откочевывает все становище. Сняли свои юрты, бросили мазанки ровесники Бегиса и Мыржыка. За младшими братьями главного бия пошел кое-кто из сорока облагодетельствованных Айдосом сирот и убогих. Вся стайка Жандуллы Осленка потянулась на новое место. Не удержали их в старом ауле бычки и телки, подаренные главным бием. На тех же самых арканах, что дал им в день свадьбы Али, повели они свою скотину в степь. Ветер неблагодарности гнал их. И никто не остановился, не задержался у юрты Айдоса, не сказал ему слов прощания. Забыли главного бия. Не побоялись предать его.
Весь день, пока снимались с отцовского места младшие братья, Айдос лежал в Большой юрте, терзаясь болью отчаяния. Словно обнаженный, он ощущал, как удары камня, и крики людей, разбирающих юрты, и тоскливый рев телят, оставляющих родной хлев, и топот коней, погоняемых торопливыми аульчанами. Несколько раз он порывался выскочить из юрты, стать на тропе, по которой шло кочевье, крикнуть что есть силы, громко, властно, зло, как он умел это делать, внушая страх и повиновение: «Стойте!»
Они, покидающие его, наверное, остановились бы. Может быть, даже вернулись бы в свои юрты. Но Айдос не выскочил, не крикнул, не унизил своим приказом, своим отчаянием главного бия. Подавил слабость человеческую, которая вдруг поднялась в сердце.
Ему привели сыновей – семилетнего Рзу и пятилетнего Туре: пусть отвлекут бия от мрачных мыслей. Души не чаял Айдос в своих любимцах; веселый, беззаботный лепет малышей умилял его. Часами мог он слушать их разговоры, отмечая, как осложняется их пытливая мысль. Особенно радовал его старший – Рза, чем-то похожий своей рассудительностью на деда, Сул-тангельды.
Став поздно отцом, Айдос, подобно беркуту, торопился научить сыновей летать и делал это, думая о близком завтра, когда понадобятся ему соратники и продолжатели того, что он начал. Сейчас Айдосу нужен был не семилетний, а семнадцатилетний Рза, сидящий твердо в седле, как истый степняк.
Какие-то минуты Айдос радовался встрече с малышами. Минуты только. Не могла боль отчаяния уйти надолго, слишком сильна и глубока была. Вернулась и принялась снова мучить Айдоса. И он, держа на коленях сыновей, уже не слышал их веселую болтовню, а ловил голоса уходящих из аула людей.
Далеко за полдень, когда стихли наконец звуки кочевья, скрип последней арбы и стук копыт растаял в степи, Айдос вышел из юрты и посмотрел на свой аул.
Лучше бы ему выкололи глаза или померкли бы сами, как у старого Жаксылыка, чем видеть смерть собственного аула. Было селение – полная чаша, теперь выплеснулась и казалась пустой.
Перед закатом солнца обычно загорался огонь в очагах и над аулом плыли веселые, радующие сердце степняка дымки. Много было их, и уходили они далеко в степь; теперь стало мало, и жались они к юрте старшего бия, словно боялись, как бы ветер не оторвал их, не унес вслед за Бегисом и Мыржыком.
– Ойбой! – застонал Айдос.
Али, который весь день не отходил от старшего бия п видел, как мучается его хозяин, сказал:
– Они вернутся.
Хотел утешить, а не утешил, бросил вроде бы песок на свежую рану. Поморщился от боли Айдос.
– Вернутся ли. нет – этого никто не знает Вот почему ушли, ведомо ли тебе?
Почему ушли. Али догадывался; сказать, однако, не решался. Как бы снова не насыпать песку на открытую рану. А Айдос ждал и поторапливал помощника взглядом, требовательным, жестким. Наверное, он тоже догадывался, почему ушли люди из его аула…
– Налог платить не хотят, – выдавил из себя Али.
Песком это не было, напрасно боялся робкий Али, но и не избавило это Айдоса от душевной тягости. Налог никому не хотелось платить, первому бию тоже. Хива разоряла каракалпакские аулы поборами. Два-три раза в год надо было объезжать аулы и отнимать у степняков то, чем они жили. Отнимать, пуская в ход и кулак и плетку, не замечая слез и не слыша проклятий.
– От меня можно уйти, – без обиды прежней сказал Айдос, – от налога не уйдешь, не спрячешься Что назначено, отдай хану.
– Кунградцы, однако, не отдают…
Верно, кунградский правитель не гонит скот в Хиву, не возит шерсть и ткани. Это известно всем. И не трогает его хан, потому что Туремурат-суфи его родственник. И это тоже известно всем. А не погони Айдос скот, так его самого погонят нукеры хана, погонят и опустят в зиндан на веки вечные. С каракалпакским бием поступят как с безродным шакалом: аркан на шею – и вослед коню. Беги, иначе затянется петля и высунешь мертвый язык!
– Не отдадим хану, – оправдывая себя перед Али, пояснил Айдос, – отдадим Туремурату-суфи. Он давно тянет руки к нашим стадам. Ты не видишь этих рук, и другие не видят. Они под гдекпеном пока. Зазевайся овца, он тут же ее и схватит. Как бы не уподобились такой овце мои глупые братья! Вот о чем я думаю…
– А хан рук не прячет? – спросил бия Али.
– Не прячет, – уныло, с обреченностью какой-то подтвердил Айдос. – Рук не прячет, кинжала не прячет, аркана не прячет. Все на виду.
Али понял бия и сочувственно вздохнул. Верно ведь – хан кинжала и аркана не прячет.
– Значит, погоним скот?
– Погоним скот, повезем шерсть и джугару. Начи най собирать налог, Али! Как родится новый месяц, скачи по аулам, требуй доли хана!
Бегис и Мыржык остановились на берегу озера. Сам бог приготовил место для аула Айдосовых братьев. По одну сторону – зеленые луга, по другую – джангиле-вые тугаи и заросли камыша в рост всадника, вокруг – земля, досыта напоенная вешней водой, добрая, урожайная, холмы с дикими травами и кореньями. В озере – рыба, не переловишь, а каракалпаки жареную рыбу почитают не меньше, чем жареную баранину.
Юрты свои Бегис и Мыржык поставили на ближнем к озеру холме, чтобы видны были издали и чтобы самим видеть далеко. Далеко видеть надо было тот край степи, где стоял аул старшего брата. Побаивались его Бегис и Мыржык: как бы не возгорелась местью душа Айдоса и не проникся главный бий желанием вернуть младших братьев на землю отца. И в сторону Кунграда следовало поглядывать, без страха, правда, – не напал бы на своих друзей Туремурат-суфи, – но и не равнодушно: ждали братья одобрения и помощи от кунградского хакима. Не замешкался Туремурат-суфи. Послал подарок братьям – пятнадцать голов скота. И слов приятных передал с погонщиком столько же. Не желая отстать от кунградского хакима, тесть Мыржыка, Есенгельды, тоже подарил стадо, хоть и не большое, но не меньше стада Ту-ремурата-суфи. Ну а слов, конечно, было больше: на слова Есенгельды был щедр. Остальные знатные степняки выделили братьям кто по бычку, кто по телке, кто по овце. Паласов войлочных набросали новоселам без счету – покрывай юрты, устилай пол, выкладывай дорожки по склону холма!
Подарки размягчили вконец сердца Бегиса и Мыржыка. Почудилось им, что вся степь радуется появлению нового аула. На лицах братьев цвели улыбки, как весенние травы, в глазах горел огонь гордости. Оказывается, выйти из-под опеки старшего брата – великое дело, угодное и людям и богу.
– Раньше мы были травой чахлой у ног Айдоса, – говорил довольный Бегис. – Теперь становимся стройными тополями.
Ты не ошибаешься, брат мой! – соглашался Мыржык. – Саженцы должны расти на воле, собственными корнями вбирать соки земли. Только тогда молодой турангиль поднимается ввысь, когда ему не мешает своей тенью старое дерево.
Все аульчане разделили радость братьев. Одна душа лишь не разделила – молодая жена Мыржыка красавица Кумар. Печалила ее вражда между братьями. Не она ли виной разлада? Хотя вины в этом своей не чувствовала и не понимала причины, которая привела к разрыву, но не все ведь лежит на песке, что-то и под песком: норки-то свои степные зверюшки строят в глубине. Боялась Кумар людской молвы: «Вот, мол, нерадивая кобылица переполошила косяк, натравила коней друг на друга. Бьются в кровь теперь».
Кайнагу своего, старшего брата мужа, Кумар считала великим бием. Ума у него больше, чем у братьев, он и сильнее их, и дальновиднее. Учиться бы им у него жизни, а не у Туремурата-суфи и отца ее, Есенгельды.
Слушая похвальбу Мыржыка, она как-то сказала:
– Господин мой, отважному степняку следует гордиться своим племенем, а не племенем жены. Рука близкого надежнее руки дальнего. Дружба-то ваша с хакимом Кунграда не прочнее яичной скорлупы.
То, что жена, всегда молчавшая, вдруг открыла рот перед мужем, удивило Мыржыка, но не очень – степнячки, они языкастые, – очень удивило то, что она произнесла, открыв свой безмолвный обычно рот.
– Смысл мужской дружбы недоступен женщине, – сказал он строго и тем хотел сомкнуть уста Кумар.
Но не так-то легко оказалось это сделать. Не умолкла Кумар.
– Переступив порог этого дома, научилась я понимать смысл произносимого. Семья зовется именем одного человека. Имя наше – имя отца твоего, как и имя твоих братьев…
– Ну договаривай, если уж начала, – стал сердиться Мыржык.
– Господин мой, все сказано.
– Не все! Ты не назвала Айдоса. Тянешь нас обратно под его тень. Хитра, шельма!
Слезы обиды выкатились из глаз Кумар. Искренность ее приняли за хитрость. Глуп человек, отмахивающийся от того, кто указывает правильную дорогу. Кончиком платка прикрыла бегущую слезу Кумар и тем избавила себя от насмешливых слов мужа. Она была горда.
Слова-то насмешливые все же пали бы на нее, приготовил их Мыржык, но не успел бросить. За юртой поднялся шум. Радостный. Бегис крикнул:
– Встречай тестя, брат! Едем сам Есенгельды-бий.
– Отец! – прошептала Кумар.
– Да, отец, – усмехнулся Мыржык. – Твой отец, которого ты хочешь поменять на кайнагу.
Вспыхнула Кумар, ожег ее словом Мыржык, но не спалил.
За юртой уже приветствовали гостя. Бросился туда и Мыржык. Хозяин должен первым встретить родственника – таков закон степи и веры.
Отца Кумар ввели под руки, ввели, как вводят главу рода, как правящего бия, подыгрывая тем тщеславному чувству бывшего хакима. Он шел, стараясь высоко держать голову, а голова не держалась, тряслась, и плечи расправить не удавалось: сутулость затвердела в кости, и разогнуть кость уже нельзя было. Белая борода, жидкая и легкая как шелк, моталась на груди в такт движению. Дряхл был Есенгельды, все, казалось, погасло, все обесцветилось в нем, лишь черные глаза горели ярко и молодо и казались чужими на лице старца.
– Мир вам, – молитвенно произнес Есенгельды и степенно погладил бороду.
– И вам мир, – ответили молодые хозяева юрты, усаживая тестя на почетное место и подталкивая под локти и спину мягкие подушки.
Кумар замерла на почтительном расстоянии, как того требовал этикет. Ей хотелось приблизиться к отцу, погладить его руки… Жалость переполняла ее сердце – немощь отца была такой приметной в чужой юрте, но ни приблизиться, ни тронуть его ласково не смела в присутствии мужчин. Только глядела, и грусть была в ее взгляде.
Заговорил Есенгельды. Заговорил, потому что все ждали его слов, как ждут откровения от святого. И что бы ни сказал, принимали с благоговением, качали головами, цокали языками. Мыржык замер, боясь проронить хоть слово.
А что говорил старый Есенгельды? Ничего. Нечего было ему сказать, пустое плел, долго плел, пока не вышел на свою тропу осуждения мыслей и дел Айдоса. Тут слова стали ясными и взволнованными. И в каждом – яд.
Грусть истаяла в глазах Кумар. И жалость ушла. Немощный Есенгельды. оказывается, был еще силен и силу свою вкладывал в зло. Дома-то Кумар не слышала рассуждений отца о смысле жизни – не делился он сокровенным с детьми. А в юрте Мыржыка услышала. Ненависть слепила старика, ни о чем другом, кроме как о мести Айдосу, ставшему вместо него хакимом. говорить не мог, думать не мог И ненавистью своей заражал других.
Сузив красноватые веки, обхватив бороду руками и оглаживая ее время от времени, он неторопливо ронял слова на сердца людей, как роняет гюрза капли яда.
– Размышляя о делах Айдоса, уподобляешься смотрящему в колодец: глубок, а дно все же видно. Дно-то нашего главного бия черное. Раздал сорока сиротам телят и посеял семена разлуки. Мир устроен, как пожелал того всевышний: богатый есть богатый, бедный есть бедный. Отдав богатство другому, себя разоришь, а другого богатым не сделаешь, только заслужишь проклятие. Великий правитель Кунграда сказал мне как-то: «Жизнь каждого записана в книге судеб, и будет так, как суждено судьбой». Айдос прежде славился скупостью. В скупости поднялся над близкими, разбогател. Так было назначено судьбой. Ныне вдруг стал расточителен: свое отдает, народное отдает, и все – хану! А утроба ханская ненасытна. Каракалпаки скоро с пустым котлом останутся…
Знал Есенгельды, куда лить горячее масло. На горящие угли. Вспыхнут, зачадят на всю степь.
Зацокали осуждающе языками и братья и гости Пустой котел кого не приведет в уныние!
Мыржык, тот воскликнул с горечью:
– Ойбой!
Не осуждала Айдоса одна лишь Кумар, молодая жена Мыржыка Разводя огонь в очаге, вороша сухой джингиль и раздувая пламя, она ловила каждое слово отца. Не сочувствием, однако, отзывалось ее сердце, а гневом. Рубил отец тот аркан, которым связаны были братья, и злое дело это подходило к концу. Остановить бы зло! Остановить!
– Отец! – сказала она, лишь только смолк Есенгельды, чтобы передохнуть и дать гостям и хозяевам осмыслить сотворенное им. – Отец, могу ли спросить вас?
Другой бы чей голос, пусть даже громкий, не встревожил Есенгельды, а тихий голос Кумар испугал. Умна дочь, смела. Скажет – кольнет больно. Лучше бы она молчала! Ну, раз заговорила, слушай, терпи, притворяйся довольным.
– Спрашивай, озорница!^– произнес он как можно мягче.
Затаились все в юрте: чем удивит красавица Кумар? И удивит ли?
А Кумар осветила лицо свое улыбкой, сощурила лукаво глаза, будто собиралась позабавить себя и отца шуткой.
– Говорят, человек подобен птице. Правильно ли, отец?
«Первое слово не страшное, – подумал Есенгельды. – Каким будет второе?»
– Верно, коли говорят.
Говорят еще: крылья человека – его язык, – произнесла второе слово Кумар. – Так ли, отец?
«Ну вот и открылся острый шип, – поморщился Есенгельды. – Как бы не уколоться!» Так, дочка. Однако к чему это?
Кумар рассмеялась игриво: попался в силок отец.
Была одна сорока, целый день стрекотала на соседском загоне. Возненавидела я ее, велела соседскому сыну изловить чертовку и обрезать ей крылья. Сосед так и поступил: изловил сороку и обрезал крылья. Замолчала стрекотунья. Теперь мне жаль ее. Жива-то она была крыльями…
Хотел засмеяться и Есенгельды, но язык прилип к гортани. Больно уколола его дочь. Так больно, что и сердце замерло. Ладно, если другие не поняли намека Кумар, а если поняли, засмеют старика.
Однако не дошел, видно, смысл сказанного Кумар до хозяев и гостей. Недоуменно смотрели они на дочь Есенгельды. Мыржык принял слова жены как глупость и озлился:
– Открываешь рот – думай! А лучше не открывай. Она смолчала. Все так же улыбалась, лукаво щурила глаза. Дурочка, и только.
Люди не поняли, не увидели колючих шипов, и Есенгельды успокоился. «Пусть сказанное будет шуткой, – подумалось ему. – Так лучше и ей, и мне». И он примирительно сказал:
– Забавный случай поведала ты нам, дочка. Возвращусь домой, расскажу матери. Порадуется старая.
Пора было расстилать дастархан – угощать гостей. Засуетились хозяева. Одним чаем, пусть даже крепким, настоянным на густом молоке, не отделаешься. За юртой прокричал барашек под ловким ножом, запахло в котле салом. Потек по аулу пряный аромат подрумяненного в масле лука. Потек через аул в степь.
Говорят, на запах дыма и сала слетаются гости. Новых гостей не ждали Мыржык и Бегис, а вот налетели они словно вихрь.
«Не к добру это», – напугался Мыржык. Вбежал в юрту, объявил всем, Есенгельды первому:
– Али здесь!
Кто такой Али? Что бию Есенгельды до какого-то стремянного: ящерица степная пробежит по песку – и нет ее, даже следа не оставит. Пнуть ногой не хочется. А вот встревожил. Изменился в лице старик, забегали костлявые пальцы по бороде. Прошипел:
– Пять слов лишь сказали про Айдоса, на шестом откликнулся, прислал весточку. Ну, опустошит теперь этот Али казаны ваши…
6
Раздал сорока сиротам сорок телят Айдос и посеял семена разлуки – верно ведь сказал Есенгельды. Многих разлучили с главным бием эти телята: кто ушел из аула, кто ушел из самой жизни. Потерял он и старика Жаксылыка. Слепой, немощный, а все душа, все каракалпак.
Может, и без подачки биевой ушел бы из жизни Жаксылык, угас бы сам по себе, – ждал ведь смерти и слышал ее шаги вблизи… А вот совпал уход его из этого мира с раздачей сорока телят сорока обездоленным.
Теленка привел со свадьбы Доспан. Не сразу признали пастуха обездоленным, без него нашлось немало голодных и разутых, но Кумар назвала его имя, и Али подтолкнул теленка к ногам сына Жаксылыка. Застыдился Доспан, вроде признали его несчастным, и даже отстранился от телка. Айдос исправил ошибку Кумар, сказав Жаксылыку: «Слепому!» Тогда Доспан взял аркан и повел животину в землянку.
За всю свою жизнь не имел Жаксылык ничего, ходящего на четырех ногах, даже кошки. Потому, услышав рядом мычание, упал на колени, обнял за шею теленка, ровно родственника после долгой разлуки, и нежно, через слезы прошептал:
– Наш… свой…
И у Доспана полились слезы: счастье-то степняка в животине, что ходит на четырех ногах. И повторил за отцом:
– Свой…
Надо было сотворить молитву: все ведь от бога – и полученное, и отнятое. Настоящей молитвы Жаксылык не знал, ему редко приходилось благодарить всевышнего за милость, да молитва – она сама творится, сердце подсказывает слова.
– О аллах, делая доброе, ты принимаешь облик бия и его руками вознаграждаешь обездоленных за верность и терпение. Ты положил в руки моего Доспана серебряный кружочек как начало нашего счастья и богатства. Вот оно – наше богатство! – Старик прижал голову теленка к своей груди, рукой трясущейся принялся гладить его уши, морду, приговаривая:– Наше богатство.
Наше…
Ночью Жаксылык лег рядом с теленком, боясь, как бы не похитили их богатство, и не столько спал, сколько бодрствовал. Утром обвязал его шею веревкой, потянул на волю.
