Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

– Рузмат? – Ерназар вздрогнул, ревность колючкой впилась ему в сердце.

– Он, чтоб он сгинул! Что дальше?

– Мы их настигли почти у самой Хивы… Они вцепились друг в друга и твердят: «Мы давно уже муж и жена!..» Бай так разъярился, что потащил их прямо к главному визирю, потребовал смерти для обоих. Девушка может избежать смерти, если откажется от Рузмата.

– Но ведь не во власти главного визиря – приговаривать к смерти!

– Он уже успел получить фирман от хана.

– Они живы еще? – замирая, спросил Ерназар.

– Да! Да! Нужно твое содействие. Меня послал к тебе Сержанбай. Он хочет любой ценой спасти девчонку! Из-за нее совсем разума лишился.

– Идем скорее!

Сержанбай сидел, заливаясь горючими слезами, у изголовья Гулзибы. Она лежала на полу рядом с Руз-матом: оба были связаны по рукам и ногам; в ожидании смерти они обратили свои лица на юг. Поставив ногу на голову Рузмата, палач протягивал Сержанбаю кинжал: – На, держи! По ханскому фирману, ты должен сам казнить своего обидчика!

Ревность и обида были забыты, словно вмиг выветрились. Ерназар почувствовал острую боль, щемящую жалость.

– Стойте! – повелительно воскликнул он. – Не трогайте парня!

– Ерназар, не заступайся за Рузмата, пусть умрет! Он оскорбил честь уважаемого человека, посягнул на устои! – заверещал May лен-желтый. – Таких воров и нечестивцев надо изничтожать без пощады! Сержанбай взял у палача кинжал.

– У меня душа горит, Ерназар, кровь кипит от гнева! Я растил, вскормил этого проклятого, этого неблагодарного. Я убью его! Своей рукой!

Гулзибе и Рузмату заложили уши ватой, чтобы они не могли слышать друг друга и переговариваться. Но Гулзиба увидела Ерназара и простонала:

– Вы здесь, Ерназар-ага! Какое счастье! Мы шли к вам!.. Я знаю, уже поздно! Никто нам не сможет уже помочь, никто! Но покажитесь Рузмату! Ему будет легче принять смерть. Умоляю вас, добейтесь, чтобы меня казнили первой! Я не хочу жить, не хочу быть женой бая! Последнее мое желание, последняя просьба – не дайте мне увидеть смерть Рузмата. Он ни в чем не виноват! – зарыдала Гулзиба. – Чистая, добрая душа! Верное сердце!

Ерназар приблизился и встал так, чтобы Рузмат увидел его.

– О-о, Ерназар-ага-а! – Лицо парня было все в кровоподтеках.

Ерназар наклонился над ним, вынул из его ушей вату.

– Теперь мне не страшно, Ерназар-ага! Теперь я спокоен! Счастлив я, что полюбил храбрую, прекрасную, умную девушку! Она чиста и горда, эта дочь каракалпака… Умоляю вас, пусть меня казнят раньше! Вы палван и поймете меня: на ее глазах я приму смерть, как и подобает джигиту! Пособите мне, прошу вас! Прошу как брата!

Ерназар взялся за веревку, которой были связаны жертвы; он хотел освободить им руки, но на него коршуном набросились пять палачей, связали. Один из палачей подтолкнул Маулена-желтого к баю. Маулен потрусил к Сержанбаю на непослушных ногах, стал теребить его за плечо:

– Ну ты, старый бык! Перед тобой твоя жена и кровный враг, что ты медлишь, чего не рассчитываешься с этими изменниками? Пырни, зарежь! Пусть мир содрогнется! Пусть виновные получат свое! Пусть все узнают о том, как справедлив наш хан!

– Мулла, читай отходную молитву! – Сержанбай взял за подбородок Рузмата и приподнял его голову.

Собрав последние силы, Рузмат прошептал:

– Прощай, Гулзиба, прощай, цветок мой!..

Бай наклонился над девушкой с ножом в руке, с которого капала кровь. Он был жалок и стар, – казалось, он совсем состарился.

– Гулзиба, опомнись!.. – всхлипнул он. – С ним я рассчитался… Но ты… ты мне дороже жизни! – Всхлипывания бая перешли в громкие рыдания. – Останься со мной, останься!.. Я все сделаю, все! Ничего не пожалею ради твоего спасения!.. Ты моя жена!..

* * *

Волоча с трудом ноги, будто это ему только что был объявлен смертный приговор, добрался Ерназар до казармы, повалился как мертвый на постель. В мозгу у него билась одна и та же мысль, причиняя почти физическое страдание: «Если бы я был ханом, я даровал бы влюбленным жизнь!.. Гулзиба! Я-то надеялся, что она меня любит!.. А она, оказывается… Но как же так? Ведь я-то считал, что бай отдаст ее замуж за Рузмата, проявит благородство! Боже мой, как же я сразу не сообразил, что это я виноват, я отдал ее своими руками этому старику! Наверно, она так и думает… Но ее любовь к Рузмату… Они же признались, что уже давно муж и жена… Кому же верить в этом мире?.. Прочь из головы все любовные бредни, надо думать о главном, как меня учит мать. Надо думать о власти, о том, чтобы стать во главе народа!» Ерназар не мог толком сообразить, разобраться – спит он или бодрствует, в бреду он или наяву… Опять вспомнил он легенды о Маман-бии и Айдосе, вспоминал рассказы Грушина и других людей о мире, который существовал и бурлил за пределами хивинского ханства, его родных степей. О народах, которые сами распоряжались своей судьбой, были просвещенными и свободными, стремились к передовой науке, знаниям, не были изолированы от других стран и народов. И каракалпакский народ показался Ерназару совсем-совсем крошечным, отсталым, жалким, бредущим где-то далеко позади всех, а потому глотающим чужую пыль. Нужен, нужен каракалпакам просвещенный мудрец! «Нужен и хан, который прислушивался бы к мудрецу и умным советчикам! Предки оставили нам завет – стремиться к единству, объединиться во что бы то ни стало! Но почему же сами-то они этому завету не последовали? Не смогли?.. Не смогли! Не сумели! Даже в этом грязном, подлом дворце, где все поедом друг друга жрут, и то связаны меж собой нитью! Нитью, невидимой для посторонних глаз. Связаны – ив этом их сила. Они оседлали лошадь, имя которой хитрость. Именно хитрость и коварство, а не ум! Но… легко обвинять других, не пора ли оценить по справедливости и себя?.. Я спасаю тут, в этом мерзком логове, свою голову, хожу-красуюсь в ханских нукерах, а страна моя осталась без предводителя! Гибнут молодые джигиты, гибнут без вины, из-за любви…»

Ерназару стало легче дышать. Он чувствовал, что был близок к какому-то решению, которое принесет ему исцеление. Он вынул из нагрудного кармана платочек Гулзибы, долго-долго любовался им, потом порвал на мелкие кусочки и бросил в огонь…

15

Новоявленный каракалпакский ишан обосновался на землях, граничащих с Каракумами; хивинский хан объявил эти земли собственностью ишана.

Первое время ишан охотно принимал многих, очень многих посетителей. Его глаз безошибочно отмечал среди них тех, кого он встречал когда-то, в пору скитальческой своей жизни. Ишан не чурался и руку пожать такому человеку, и поведать в подробностях ему и окружающим – о его жизни, о его бедах и радостях, о его хозяйстве. Находились смельчаки, которые интересовались судьбой самого ишана, кто он да откуда. Он с достоинством отвечал смельчакам:

– Меня зовут Кутлыходжа. Но так как теперь я поселился близ Каракумов, то не буду против, если вы станете звать меня Каракум-ишаном. Отныне я – каракалпак…

Подобно тому как муха выпускает к концу лета на простор сотню мух, так и слава о провидце, прорицателе, мудреце, каких еще не знавала каракалпакская земля, стоустой молвой распространялась по степи… Вскоре каракалпаки поставили своему ишану две юрты. К ним нескончаемой вереницей тянулись обитатели ближних и дальних аулов. Они обрели наконец место, свое место для паломничества. Немало людей изъявили желание стать суфи. Состоятельные каракалпаки начали устраивать по четвергам и пятницам угощения – справлять обряд жертвоприношения прямо возле юрты ишана. Если к ним присоединялся сам ишан и делил с ними трапезу, устроители угощения чувствовали себя так, будто совершили хадж в Мекку. Те же, у кого карман был тощий, стремились оказать ишану посильную услугу: принести вязанку дров, натаскать воды, подмести вокруг – и получить за это благословение святого человека.

Слава ишана начала затмевать славу недавней гордости каракалпаков – Ерназар-палвана.

По мере того как росла его известность, ишан стал реже показываться на людях, стал меньше беседовать с ними. Это вызывало к нему еще большее уважение. Исключением были люди близкие и нужные ишану.

…Сегодня ишан принял Фазыл-бия.

Фазыл шептался с ишаном долго. Когда подоспела пора прощаться, ишан сказал:

– Всякое дерево, Фазылджан, принадлежит земле, на которой растет. Вот так-то! Человек подобен дереву… Я все запомнил! Первым делом пришли ко мне твоего родственника Касыма. Если он такой же, как ты, то есть умный, ловкий, сметливый и умеет держать язык за зубами, я помогу ему! Сделаю его царем одной большой дороги! – осклабился ишан многозначительно.

– Он будет вашим наипреданнейшим рабом! Да и я, признаться, не люблю оставаться в долгу.

Лишь только Фазыл как кошка выскользнул из двери, как уж в юрту проскользнул Сержанбай.

– Ха, кого я вижу! Умница Сержанбай ко мне пожаловал! – принялся подтрунивать над ним ишан. – Ну, как твоя супружеская жизнь? Ты одерживаешь верх? Или молоденькая жена одолевает тебя в изнурительном поединке?

Истратив огромные деньги, Сержанбай вызволил Гулзибу из рук хивинских палачей и сделал своей женой. При одном упоминании о ней он просиял:

– Святой ишан, молодость есть молодость! Ишан загоготал как жеребец, но внезапно резко оборвал смех.

– Станьте оба суфи! Это обуздает вашу плоть, примирит с воздержанием…

Сержанбай. который и пожаловал-то к ишану, чтобы посоветоваться, получить помощь в этом тонком, щекотливом деле, обрадовался. Он поднялся с места, поклонился до земли, опять сел.

– Таксыр, вы отгадали мое желание и мои затруднения… За это я готов носить ваши калоши не в руках, а в зубах. Пусть первым залогом того, что я буду достойным суфи, станет корова, которую я привязал в вашем загоне…

– Пусть аллах воздаст тебе за добро добром… Я же постараюсь умерить плотский аппетит твоей женушки А теперь не мешкая возвращайся домой.

– Почему?

– Э-з-э, как почему? Разве тебе неизвестно, что молодая женщина, пребывая долго без мужа, обязательно возжаждет мужчину…

Сержанбай вскочил на ноги, как молодой джигит. Укутавшись в длинный халат, ишан вышел из юрты вместе с ним. Неподалеку он увидел Саипназара, Ерназара-младшего, Мадреима и Фазыла.

– Хо-о-о! Вам выпало счастье созерцать самого великого ишана! – просюсюкал стоявший на посту суфи.

Ишан спросил у него сурово:

– Почему эти уважаемые люди до сих пор не в моей юрте? Как ты смел их задерживать?

– Наш великий ишан, у нас есть желание получить ваш совет! – кланяясь, произнес Саипназар. Он уже однажды был принят ишаном и удостоился его благословения.

– Заходите, заходите! – приветливо пригласил ишан и, завидя вдали Мамыта, распорядился, чтобы суфи и его провел в юрту для гостей. – Я сейчас закончу неотложные дела, и мы побеседуем.

Долго пришлось посетителям ждать ишана. Когда терпение их уже готово было лопнуть, он вошел к ним со смиренным видом, перебирая четки в руках…

– С чем пожаловали, добрые люди? Все ли у вас благополучно?

– Наш обожаемый ишан! Сколько бы на дню ни являлись мы сюда, чтобы лицезреть вас и приветствовать, все равно для нас это будет недостаточно… Однако и на этот раз мы осмелились явиться к вам вот из-за этого молодого джигита! – Саипназар ткнул пальцем в сторону Ерназара-младшего.

– Простите, если мы не вовремя, наш ишан! – Ерназар-младший склонился покорно и почтительно.

Перебирая четки, ишан хранил строгое молчание.

– Наш обожаемый ишан! – снова вылез вперед Саипназар. – Как, по-вашему, можно расценить поведение Алакоза? Сердцем он жаждет одного, а делает другое. Спит и видит – отдать каракалпаков под русское владычество, а сам служит нукером у хивинского хана…

Опустив голову, ишан пребывал в глубокой задумчивости. Потом чалма его слегка колыхнулась, колыхнулась еще раз, и все увидели, что ишан зашелся от смеха.

– В одном предании сказано: если у человека нет мозгов, то кости его – после смерти – обладают свойством не разрушаться пятьсот лет… И мы, бывает, транжирим попусту мозги, сокращая себе тем самым жизнь, но зато увековечивая свои пустые кости… – произнес ишан загадочно и, подняв голову, по-отечески взглянул на Ерназара-младшего. – На все воля божья! Зачем обрекать себя на тревоги, напрасно изводить себя тяжелыми думами?

– Мой великий ишан, я мечтаю хоть что-нибудь узнать о ханском дворце! Какой он! Правду ли говорят, что он весь из золота?.. Или еще… Слышали мы, будто сейчас в Хиве находится русский посол, который проявляет заботу об иранских пленниках. К чему бы это? – Ерназар-младший задавал вопросы свободно, будто обращался не к ишану вовсе, а просто к человеку, старшему по возрасту.

– Мой великий ишан, я тоже хочу выяснить кое-что, – вставил словечко Мадреим. – Как-то на «ага-бии» Ерназар Алакоз заявил: «Только сильный человек, ни от кого не зависимый, имеет право говорить от имени слабых!» Что бы это значило?..

– Джигиты, вы счастливы, потому что доверчивы и простодушны! Бог на стороне доверчивых и простодушных людей! Вопросы ваши разные только на первый взгляд. Ответ на них можно дать один: если ворона хочет своей гибели, она заигрывает с беркутом… Этот ваш Алакоз-палван, видать, ворон, который заигрывает с беркутом… – Ишан выразительно покосился на Ерназара-младшего.– …Ханский дворец?.. Как же лучше описать его, чтобы вы поняли суть?.. Снаружи он и красив, и страшен! Да, да, и красив, и страшен. Он манит, ослепляет, притягивает к себе своим блеском. Однако люди проницательные понимают: дворец сияет не солнечным блеском, не золотом. На нем – позолота, подделка под золото. Но в этом блеске и сиянии его могучая сила. Она многих обманывает, многих ослепляет. И вашего Алакоза – тоже. – Ишан глубоко вздохнул, паль цы еще проворнее побежали по четкам. – Русский посол, говорите вы, печется о Персии… Вы, жители аула, вспомните-ка: какой пес лает громче других?.. Не умеющий кусаться.

– Мой великий ишан, Алакоз как-то, беседуя с нами, так сказал: «После встречи с Грушиным я будто солнце увидел! Солнце, выходящее из-за туч!»-Ма-мыт-бий потеребил тонкие усики, победно прищурившись.

Саипназар негодующе фыркнул: «И этот туда же!..» Ишан укоризненно покачал головой.

– Мамыт-бий, вы же разумный человек! Неужто вы забыли, что солнце не только выходит из-за туч. но и прячется за тучи, уходит за тучи, уходит за горизонт? И тогда наступает ночь!

– Наш уважаемый ишан, вы не верите обещаниям русских? Считаете их пустой похвальбой? – пристал к ишану Ерназар-младший, – Не имеете ли вы в виду, что для каракалпаков лучше воробей в руках, чем утка в небе?..

Ишан надулся, побагровел, от его радушия и благостности не осталось и следа. Он обиделся и не считал нужным скрывать свою обиду. Однако Ерназар-младший никак не мог угомониться. Упрямое желание выяснить все, что он намеревался, понесло его как норовистого скакуна.

– Наш великий ишан, ходили разговоры, что вы советовали хану отправить посланца в Герат, к ингли-сам. Тот возвратился ни с чем. Еще люди толкуют, что инглисы убоялись русских. Когда я учился в медресе, в Хиве, у нас даже поговаривали потихоньку, тайком, будто наш хан тоже побаивается русского царя…

Сейчас испугались и стали побаиваться за своего напористого товарища его спутники: ишан сделался туча тучей.

– Язык у тебя, парень, острый, но он не заменит меча! – процедил сквозь зубы ишан. – Инглисы – сторонники спокойствия на земле, мирной жизни, поэтому-то они и не стали встревать в войну хана против русских. Не делайте поспешных выводов… Инглисы еще придут в Хорезм, но придут как братья, как старшие братья!.. Русский посол затеял свару из-за иранских пленных, потому что его держава хочет развязать с нами войну! А инглисы в этот спор ввязываться не хотят. Слабые всегда нанизывают на свои языки колючки, чтобы казаться больно сильными да храбрыми…

Все притихли, призадумались, даже Ерназар-младший, кажется, успокоился.

– Уважаемые гости, жива-здорова ли семья Ала-коз-палвана?

– Э-э-э, – пренебрежительно протянул Мамыт-бий, – затычка в каждом уголочке его юрты – его мать… Поди разберись, что у нее на душе – радость ли, горе!

– Расскажу вам одну коротенькую притчу, – голос ишана опять обрел мягкость, бархатистость. – Джигит, похожий на Алакоз-палвана, как-то поинтересовался у своей матери-вдовы, каким-де человеком был его отец? Мать ему в ответ: «Сын мой, год, когда ты родился, был смутным годом, не помню…»

Все расхохотались, а ишан с невинным видом добавил:

– Я наслышан и об Айдосе, и его младших братьях… Правда ли то, что болтают досужие языки?.. Дескать, Алакоз-палван родился от Айдоса, а не от Мыржыка?

Саипназар просиял, широкая улыбка расплылась на его крупном лице; большая, как зерно жареной кукурузы, родинка на левой ноздре ушла в складки кожи. Он заерзал в нетерпении на месте, ожидая, что же скажут его спутники, его аульчане.

– Айдос был очень похож на своих братьев, – первым нашелся Мамыт.

– Не сердитесь, коли что не так: за что купил, как говорится, за то и продаю. Но толкуют, что Айдос поссорился с младшими братьями из-за Кумар, не поделили жеребцы кобылу… Правда ли, что в молодости не было равной ей красавицы?

Тем, кто недолюбливал Ерназара или тайно завидовал ему, сплетня эта была в радость. Однако Мамыт, хотя и не был другом Ерназара, оскорбился за честь рода, к которому они оба принадлежали.

– Наш великий ишан, мало ли всяких сплетен ходит по свету о разных людях… Думаю, на Кумар клевещут. После смерти своего младшего брата Айдос отказался взять сноху в жены: как же я, сказал он, могу заставлять жену забывать мужа?

– Мой великий ишан, Мамыт ведь из рода колдау-лы… Он и не хочет чернить свой род! – не выдержал Саипназар. – А на самом-то деле все так оно и было, как вы изложить изволили.

– А что будет, если на троне в Хиве окажется другой хан? – полюбопытствовал Ерназар-младший.

Ишан ответил без промедления:

– Все люди в этом мире – гости! Случайные гости! А вот в загробном мире мы все постоянные жильцы. Бог создал нас смертными! Наступит смертный час и для нынешнего великого хана. Но вместо него на трон взойдет его сын или кто-либо из ближайших родственников. Тем и велик наш бог, что все предусмотрел! Преемственность великих мира сего – одна из его мудростей. Ханство, верховная власть – незыблемы и вечны!

Ерназар-младший понял: ишан притворяется, что до него не дошел смысл вопроса. Бесполезно вновь к нему обращаться с тем же…

– Правда ли, наш досточтимый ишан, что хивинское войско совершило набег на Бухару? – поинтересовался Фазыл.

– Бухара и Хива – две опоры, два светоча ислама на Востоке. Не вижу большого греха в том, что между ними иногда возникают распри. Это лишь легкая ссора греющихся у одного очага. До меня дошли также сообщения о подвигах Ерназар Алакоза во время этого набега.

– Каких таких подвигах? – с завистью осведомился Саипназар.

– Подвиг на войне один – наступать на врага, не страшась его! Тогда враг отступает и бежит. Алакоз за храбрость получил из рук хана белый нож, удостоверяющий его бийство.

– Ого! Значит, отныне все его потомки будут в почете! – В голосе Фазыла проскользнуло уныние.

– Фазыл, не скачите на коне неучтивости! – неожиданно оборвал его ишан. – Я лично не удивлюсь, если у Алакоза в сердце змеиное гнездо! Но убедиться в этом возможно будет лишь тогда, когда он останется без головы! – Ишан не скрывал свою ненависть к Алакозу.

– А правду рассказывают, что Алакоз освободил мятежного туркмена по имени Аннамурат, выступившего против хана? – обратился к ишану Ерназар-младший.

– Я же сказал: сердце его – скопище змей! – повторил ишан с раздражением. – Однако беседе – свое время, а угощению – свое!..

Ишан не сквалыжничал, не трясся над поступающими от мусульман обильными подношениями. Особую щедрость и уважение высказывал он биям, старейшинам родов: перед каждым ставил – не жалел! – по бараньей голове. Сегодня он не поскупился тоже, приказал зарезать по одной овце на гостя. Каракалпаки были растроганы и польщены.

Когда после обильной трапезы они получили разрешение удалиться, Фазыл слегка замешкался, поотстал от своих спутников.

– Научись держать рот на замке! – сурово отчитал его ишан. – Сейчас зачем-то вылез! Хвалился, я знаю, и раньше хвастался тем, что это я выхлопотал у хана для тебя должность – за убийство Генжемурата! Помалкивай!

– Пусть волчанка, пусть волдыри выскочат у меня на языке, если я этим хвастался. Верьте мне, я плетка в вашей руке!

– Ладно, присылай поскорее Касыма.

16

С тех пор как Сержанбай привез Гулзибу из Хивы, она не осушала глаз. Сержанбай тоже извелся, потерял сон и покой. Его терзали тревога и опасение, как бы Гулзиба не наложила на себя руки, – уж больно она отчаивалась. Бай перестал доверять Улбосын. Он подозревал, что она может помочь Гулзибе бежать опять или – того хуже и страшнее! – убьет ее. Бай сторожил Гулзибу и днем и ночью: он боялся'от лучиться из дому хотя бы ненадолго. Но так не могло продолжаться вечно, хозяйство требовало его рук… Сержанбай долго-долго перебирал в уме, кого же взять ему в работники вместо нечестивца Рузмата. Нужен был человек, слепо преданный ему, такой, который вслед за ним белое назовет черным, а черное – белым!

Бай нашел его совсем рядом. Когда он заикнулся об этом Маулену-желтому, тот обрадовался всей душой: наконец-то его придурковатый брат Рустем будет сам себя кормить-поить! Слезет с его шеи!..

Бай внушил Рустему:

– Основная твоя обязанность – заботиться о Баса-ре! Ни одна живая душа, кроме тебя, не должна близко к нему приближаться. Кормить его будешь ты, только ты, запомни! Если кто-нибудь чужой покажется возле дома – спускай пса с цепи! Если из юрты покажется не то что сама Гулзиба, а кончик ее платья! – отвязывай Басара, понял?

Эти наставления Рустем усвоил крепко: он точно родился для этой работы. Бай соорудил для него и для пса удобный, с виду опрятный шалашик. Когда Рустем заваливался спать, то спускал пса с цепи и тот носился по двору с устрашающим лаем; когда же он бодрствовал, то следил за домом и его обитателями сам. Он приучал Басара лаять при малейшем движении Гулзибы, при легчайшем ее покашливании…

– Молодец, ох молодец ты у меня, Рустем! Настоящий джигит! – похваливал его, не жалея слов, Сер-жанбай.

И все же заедало бая беспокойство. Даже эти предосторожности казались ему недостаточными. Каждую свободную минуту проводил он возле Гулзибы, испытывал при этом и мучение, и отраду. Он пробовал и грозить ей страшными карами, если она вздумает изменить ему, и прельщать обещаниями, нарядами, богатством… Гулзиба молчала, будто немая, и только глядела на бая огромными своими глазами, не видя его, не замечая.

Каждый день рядом со старым мужем казался Гул-зибе днем в зиндане. Изредка к ней допускался Тенел, допускался ненадолго – посидит чуть-чуть и исчезает. Он боялся, что сестра покончит с собой: ее потухшие глаза, вся поникшая, безжизненная фигура заставляла его трепетать от мысли об ужасном конце. Он каждый раз напоминал ей завет Epnasapav.

– Сестра, врага нельзя одолеть своей смертью!

Гулзиба оживала лишь в присутствии Тенела, умного, доброго, любящего брата. Но, увы, он был еще так молод, совсем мальчик, он не мог помочь ей! Не мог дать мудрого совета! Не понимал он еще, что такое любовь!

– Да, видно, судьба моя такая – мучиться! – кусала губы Гулзиба. – Ступай, светик мой, ступай, а то они тебя заругают!

Только не плачь, сестрица! Терпи! Не отчаивайся совсем!

Уходил Тенел, и вместе с ним исчезал свет в душе Гулзибы… Вскоре в ней забрезжил новый свет. Она стала догадываться, что зачала в последнее свое свидание с Ерназаром… там, в заветном овраге. Воспоминания о том, что произошло тогда между ними, заставляли трепетать ее со страстной силой. Сознание, ощущение того, что она теперь не одна, что она носит в себе частичку Ерназара, зернышко, посеянное в минуту их любви, то пугали Гулзибу, то делали ее счастливой и гордой.

Гулзиба стала постепенно отвлекаться, избегать мыслей о смерти. Но тоска ее по Ерназару не убывала, как не убывала и обида на то, что он своими руками отдал ее старому баю! Иногда она думала: «Пусть так! Но он любил меня, а я его, и этого никто у меня не отнимет! И зародившейся от любимого жизни, новой жизни тоже не отнимут!..» Гулзибу мучила неизвестность; ей хотелось знать, что происходит в доме Кумар-аналык, не заболела ли Рабийби, как когда-то предрекала ей гадалка… Однако она была оторвана от всего белого света, никто не открывал отныне дверь байской юрты: Сер-жанбай запретил всем навещать его молодую жену.

Улбосын поначалу науськивала Гулзибу: «Смерть и та лучше, чем такая жизнь, такое прозябание!» Постепенно Улбосын начала проникаться злобой, все большей злобой к Гулзибе. Бай не отходил от нее ни на шаг, холил и лелеял, ничего не позволял делать по дому. «Меня он никогда так не любил, никогда так не берег!»– эти мысли будили в старой, отвергнутой мужем женщине ревность и зависть, которые жгли ее медленным страшным огнем.

Когда Сержанбай заметил, что Гулзиба потихоньку возвращается к жизни, перестала плакать, а в глазах появился блеск, он чуть не потерял рассудок от счастья. На смену тревогам пришла забота, как бы добиться расположения Гулзибы, вызвать в ней хоть искорку чувства. Как уберечь ее от любви к какому-нибудь лихому джигиту… «Что ж, Каракум-ишан дал мне хороший совет! – по десять раз на дню говорил себе бай. – Сделаемся мы с Гулзибой суфи, глядишь – и жар плоти ее поостынет, влечение к мужчине, свойственное молодости, поубавится!..»

17

Миновало полгода с тех пор, как Ерназар взвалил на себя бремя нукерской службы. Он убедился, что служить хану – все равно что ходить по острию ножа. Не будешь постоянно начеку, зазеваешься – тебя, улыбаясь тебе и льстя, прикончат без всякого сожаления.

Ерназар находился в положении более привилегированном, чем остальные нукеры. Его выделял и поощрял Махмуднияз; он отличился в набеге на Бухару, за что был удостоен ханом белого ножа. Однако в своем поведении Ерназар, считали окружавшие его люди, допускал оплошности, которые отдаляли от него и нукеров, и дворцовую верхушку… В Хиве взбунтовались как-то туркмены. Ерназар будто бы случайно упустил их главаря – своего знакомца Аннамурата из Куня-Ургенча. И хотя никто за недостатком улик не мог обвинить его в этом прямо, пятно недоверия вновь легло на Ерназара.

Махмуднияз, правда, по-прежнему освобождал его от учений, давал ему больше воли, чем другим своим подчиненным. И Ерназар пользовался этим, чтобы многое увидеть и многое узнать… Ему удалось подкараулить русского толмача Михайлова и завести с ним беседу.

Михайлов был того же возраста, что и Грушин, может, чуть старше, а вот таких светлых, отливавших чистым золотом волос, как у него, Ерназар не встречал еще ни у одного человека. Ерназар назвал Михайлову свое имя и сразу же сказал, что был у него близкий, как брат, русский друг Грушин. В доказательство он тут же выпалил несколько русских слов, которым обучил его когда-то Грушин. Михайлов сообщил, что посол отбывает из Хивы, потому что его переговоры с ханом уже завершились.

– Я об очень многом и важном хотел вам поведать! – Ерназар боялся, как бы Михайлов не принял его за ханского доносчика, как бы не показал ему спину, поэтому решил выложить ему главное без затяжек. – Я из каракалпаков, есть в Хорезме такой народ, нас мало! Надо так сделать, чтоб русский царь оказал нам свое покровительство. Наше спасение, я думаю, в этом! В присоединении к России.

Михайлов, не скрыв удивления, сосредоточенно почесал в затылке.

– Ну, брат, задал ты мне задачку… По моему разумению, наш царь не стремится покушаться на чужие государства, противопоставлять один народ другому… Зачем, однако, вам, каракалпакам, все это нужно?

– Наши предки из века в век мечтали о том, чтобы найти сильную защиту могучего покровителя – это раз. У вас, у русских, как рассказывал мне Грушин, есть большие ученые, наука развита, вот и мы испили бы свою долю из источника мудрости – это два! – Ерназар ясно видел, что Михайлов осторожничает с ним, опасается, нет ли тут какого-нибудь подвоха… – Да ты не сомневайся, брат, я к тебе с открытой душой, с чистыми намерениями! Если кто и рискует в этом логове лжи и доносов – так это я…

– Если говорить начистоту, то ты зря обратился, Ерназар, ко мне… Да и решить твои вопросы… Даже для моего начальника это нелегко. К нему, я знаю, обращались туркмены с подобной же просьбой. Он пообещал им, как только окажется в России, передать ее царю на рассмотрение.

– Да-а-а, видно, нечего ждать вечером тепла от солнца, которое утром не согрело… – Ерназар приуныл.

– Нет, Ерназар, ты не прав. Чем сидеть сложа руки и ждать, пока солнце согреет, надо самому разжечь костер. Кто сам не может добыть огонь, тот и под солнцем будет всего-навсего добычей для воронов…

– Для нас, по-моему, таким огнем могло бы стать свое, самостоятельное ханство! Да только самим, без помощи, нам этого никогда не добиться. Что мы сами? Горсточка людей – бесправных и нищих.

– Я тебе скажу вот что! Никакая держава, большая ли, маленькая ли, не может обойтись без войска. Например, ты сейчас просто нукер, так? Даже сделайся ты военачальником, все равно ты будешь, как у нас говорят, генералом без армии! Нужно, пойми, нужно прежде всего иметь войско. – Заметив, что Ерназар совсем нос повесил, Михайлов засмеялся: – Да не вешай ты нос, не клони голову к земле, милый брат… Ты благородный джигит, о своем народе страдаешь, значит, надо искать пути-выходы, подходить с расчетом, с умом. Это самое главное – с умом! Наши, братец ты мой, чиновники да господа рисковать не любят. Подержи совет со своими джигитами, составьте прошение от имени би-ев – и прямым ходом в Оренбург. Но прежде всего надо собрать сильный, хорошо обученный отряд нукеров, от ряд из каракалпаков. Поверь, коли наши чиновники узнают об отряде, они скорее тебе помогут, тебе и твоему правому делу. Может, даже к царю тебя направят… – Михайлов дружески похлопал Ерназара по плечу и повторил:– В Оренбург приезжай только тогда, когда за тобой будет сила! Нукеры будут! Уразумел?

– Объясните мне, какая разница существует между русскими и инглисами?

– В каком смысле – разница? – не понял Михайлов.

– Ну, в отношении к слабым, малочисленным народам?

– Мудреные вопросы ты задаешь мне! Не знаю, что тебе и ответить, чтоб не отговорка была, а правда. Я так думаю, что солдат – русский ли, англичанин ли – не станет по своей воле обижать слабого. А вот цари да короли – русский, английский или какой-нибудь иной, как и ханы да эмиры, не больно-то они обременяют себя заботами о народе. Они хорошо относятся лишь к тем, кто ест с одного с ними блюда, а кто и подальше от них… Не очень я верю в доброту царей и тебе не советую… Коли доведется тебе, Ерназар, быть в Оренбурге, тебе или твоим друзьям, найди меня, я о тебе позабочусь! – Михайлов крепко обнял Ерназара на прощание…