Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)

– От рыбаков Арала. Море нас кормит, как и вас, поэтому можно считать, кормимся мы из одного котла с вами! – Он откашлялся. – В общем, рыбаки мы! Мы прослышали, что знатный ваш джигит впал у хана в немилость и вы средства собираете, чтобы его выкупить. Мы тоже решили внести свой вклад, вот он. Меня послали к вам мои сотоварищи. Осетры здесь да новая джутовая сеть.

– Мы у русских ничего не примем! – замахал руками Саипназар. – Прознает хан или Каракум-ишан, так они все, что мы насобирали, объявят поганым!

– Поганым!.. Я же не свинину привез, а свежую рыбу! Что нам, неизвестно, по-вашему, что мусульмане считают рыбу райским блюдом! Зачем же отказываться от райской пищи! – Рыбак недоуменно пожал плечами. – А сеть новехонькая, крепкая, для вас плели, старались.

Саипназар призадумался – джутовая сеть стоит самое малое столько же, сколько десять коров, а это ой-ей какие денежки!

Рыбак, задав своей лошади сухого клевера, выждал минуту-другую, потом с достоинством и скрытой горячностью сказал:

– И чего сомневаться-то, чего? В заботе одного человека о другом нет плохого. Это не против религии, какая бы она там ни была – мусульманская, православная!.. Это же угодно любому богу – быть добрыми, помогать ближнему!..

Если так… давай разгружай свою арбу, рыбу вон туда бросай, только сам, своими руками! – решился все-таки Саипназар. – А сеть свою положи рядом. Сам поскорее поворачивай обратно!

Рыбак сноровисто разгрузил арбу и без лишних слов отправился восвояси.

…Саипназар, Мамыт, Маулен и Шонкы потеряли покой: рыбацкая сеть приковывала к себе их жадные взоры.

– Джигиты, придется взять мне эту сеть… Догадается ишан, что это русская сеть, – несдобровать нам, ох несдобровать! – смиренно потупился, заохал Саипназар.

– Зачем же, бий, вам брать на себя этакий грех – прикасаться к дару неверных! – Маулен бочком-бочком все ближе подвигался к сети. – Вы большой человек, вы бий. Вот я, всем известно, грешный и маленький человечек. Одним грехом больше, одним меньше – для меня без разницы. Давайте уж я всех вас выручу, возьму на себя еще один грех!

Шонкы тоже не дремал, он уже ухватился за сеть и рванул ее на себя.

– Осторожно! Порвешь! Она знаешь каких денег стоит! – зло бросил ему Мамыт.

– Э-э! Когда русские что-нибудь делают, то делают прочно. Не порву!..

Однако Маулеп-желтый тоже ухватился за сеть и потянул ее на себя. Ему удалось перетянуть, и он поволок ее подальше от онемевших Саипназара и Мамыта. Шонкы тащился за ним следом, не выпуская из рук кончика сети.

– Эй ты, отцепись! – прикрикнул на него Маулен. – Отстань от меня! Теперь-то я вижу: сделать плохому человеку добро – все равно что посеять семена в пустыне! Кто первым предложил собрать деньги и отнести их хану? Я! Если бы не я, никакой сети сейчас не было бы.

– А я первый подал пример другим – пожертвовал два золотых! – ответил Шонкы. Он запыхался от напряжения и спешки.

Когда они удалились от дома Саипназара, Маулен выпустил сеть из рук, подскочил к Шонкы, ткнул его в плечо.

– Несчастный! Чем впиваться в сеть как пиявка, лучше бы головой малость поработал! Ты что, слепой, не видишь, как хитрят, плетут свои коварные сети бий? Проучить их следует, вот что!

– Да ты о чем? – выпустил из рук ношу растерявшийся Шонкы.

– Да все о том! Вии что-то затевают! Наверно, задумали присвоить себе часть собранных средств! Они же готовы повеситься из-за медной таньга, а тут такое богатство привалило! – Маулен опустился на сеть, потянул Шонкы за подол, усадил рядом, – Эти два навозных жука нарочно уступили нам сеть. Словно собакам кость кинули! Чтобы мы язык за зубами держали: ведь мы-то видели, кто и сколько принес!.. Нет, нет, нельзя нам брать эту сеть себе, нельзя присваивать…

– А что же с ней делать, куда девать? Может, сжечь, все ж таки сеть-от от неверных…

– Да не тараторь ты, не тараторь, пустомеля! – отмахнулся от него Маулен. – Сеть надо преподнести главному визирю. Это дорогой подарок, он ему обрадуется. Тем более сеть – не верблюд, ее легко скрыть от людских глаз…

– А почему именно визирю? И кто это пустит нас к нему? Мы для него мелкая сошка! – уныло промямлил Шонкы.

– Ты, может, и мелкая сошка, но что касается меня!..

– Да полно тебе бахвалиться! Тоже мне вельможа! – пренебрежительно пожал плечами Шонкы и захихикал с издевкой.

– Вельможа не вельможа, а особа! – не удержался Маулен. – У меня есть больше, чем должность! У меня есть тайна! Если ты сохранишь ее – поклянись мне! – я тебе ее открою!

– Если я выдам твою тайну, пусть ворон выклюет мне глаза, пусть сломанная арба переедет через меня! – зачастил Шонкы, сгорая от любопытства.

– Видишь ли, я нашел общий язык с главным визирем, потому что оказывал ему кое-какие услуги. Государственного значения…

– Почему же тогда он до сих пор не наградил тебя?

– Чудак! Я сам отказался от должности! Потому что человек без должности вызывает доверие у людей… Ему легче распознавать врагов и уничтожать их. А потом уж, когда всех врагов выявим и уничтожим, можно будет и о себе подумать, о должности и позаботиться. Эта парочка, Саипназар и Мамыт, обнаружили себя, разоблачили как враги.

– То есть как это? – раскрыл рот Шонкы.

– Я разгадал все их хитрости, хотя, заметь, эти бий не просты, ох не просты! Главному визирю надо будет обязательно сообщить, что Саипназар и Мамыт вместе с Фазылом собрали деньги для освобождения Ерназар Алакоза! Да, да, мы назовем, сколько именно денег они имеют! В Хиву они привезут, клянусь головой, меньше, чем собрали! Их уличат в воровстве и обмане, заточат в зиндан… А мы будем с тобой стражами, верными стражами интересов и каракалпаков, и хивинцев!

– Тогда давай действовать прямо сейчас!

– Ох, Шонкы, не торопись в рай! – Маулен пожалел, что посвятил этого безмозглого Шонкы в свои замыслы. – Ну ладно, а кто же будет тащить сеть?

– Тащи ты, ведь ты хозяин! Ты особа! – кротко и смиренно согласился Шонкы.

– Хочешь взвалить такую тяжесть на моего коня? – Маулен подозрительно покосился на Шонкы.

– Тогда давай я приторочу ее сам к своему седлу..

– Хочешь показать в Хиве, что это ты привез подарок? Что ты главный? Нет уж, лучше я сам…

– Не угодишь тебе никак! – Шонкы споткнулся о корень джангиля, но не упал, сплюнул с досады и поспешил к своему коню.

26

Гулзиба не пожалела на поминки средств, что скопил старый бай, и на семидневное поминание расщедрилась тоже. Она понимала: иначе на ней навечно останется пятно, клеймо, а жить с ним в ауле будет и зазорно, и тяжко.

Гулзиба получила желанную свободу, но, получив, не знала, что с нею делать. Долгими ночами ворочалась она, металась в своей одинокой постели, снедаемая тревогой за свое будущее, снедаемая беспокойством за Ерназара и Тенела.

Она не совладала с собой, принарядилась однажды и отправилась к Кумар-аналык, чтобы хоть что-нибудь о них выведать.

После смерти мужа Гулзиба расцвела, похорошела. Большие ее глаза засветились, засверкали ярким блеском, будто кто-то взял и промыл их живой водой – на восхищение и зависть другим. Никто, однако, не догадывался, что блеск этот отражает жар ее беспокойной души, жар пережитого горя, потрясений, и что понадобится еще немало времени, чтобы он, этот блеск, обрел истинную чистоту, истинную прелесть обновленной, окрепшей, страстно любящей и счастливой этим души.

Рабийби недовольно, нервно передернула плечами, увидев Гулзибу. Она презрительно сморщила тонкий носик и демонстративно удалилась в мазанку.

Гулзиба заметила одежду Ерназара, висящую на остове юрты, тот самый пояс, который был на нем в ту незабываемую последнюю их встречу. Сердце ее зашлось от любви и страдания. Да, воистину… хотя любовь и не огонь, но если она вспыхнет однажды, погасить ее невозможно.

– Зачем пожаловала? – холодно осведомилась Кумар-аналык. Она ничего не могла с собой поделать: уж очень она невзлюбила Гулзибу с тех пор.

– Я хотела бы присоединить свою юрту к вашей! – тихонько прошептала Гулзиба. – Если вы не будете возражать, я бы, я бы… хотела… стала бы вашей второй невесткой! – докончила, запинаясь, Гулзиба и сама ужаснулась тому, что заявила, что вырвалось у нее помимо воли.

– Ты не спятила, случаем?.. – разгневалась мать. – Веди себя пристойно, не срамись сама и других не срами! Несчастный человек не может сделать другого счастливым, а я хочу видеть сына счастливым!

Гулзиба вышла из дома Ерназара, оглушенная словами и неприязнью Кумар-аналык… У своего порога она обнаружила поджидавшего ее Мадреима. Она пригласила его войти, угостила чаем.

– Гулзиба, все в ауле были удивлены тем, как ты почтила мужа. Люди оценили твою преданность, – повел он речь после того, как опорожнил два чайника. – Каждый мужчина жаждет иметь именно такую жену, как ты! Которая так была бы верна своему долгу.

«Господи, знал бы ты правду!»-ужаснулась про себя Гулзиба.

– Однако пуще других жажду иметь такую жену я… – продолжал Мадреим. – Явился я к тебе неспроста, а чтобы признаться в этом.

– Оказывается, у тебя серьезные намерения, – на мгновение закрыла глаза Гулзиба.

– Не нужна мне, так я решил, неопытная девушка, не испытанная в беде…

– Чтобы испытать, для этого самому надо умереть!.. – тонко и печально улыбнулась Гулзиба.

Мадреим рассмеялся, погладил свои усы.

– Проиграл я, Гулзиба, проиграл, признаю!.. Но что ни говори, а дом без женщины – это тело без рук…

– А дом без мужчины – руки без тела, наверное! Только я еще не успела это почувствовать, – Гулзиба бросила на гостя быстрый взгляд.

– Хе-хе-хе, я снова проиграл, признаю! Я готов посадить тебя на своего коня и повести его под уздцы – самолично…

– Женщину надо выбирать не глазами, а ушами, – загадочно обронила Гулзиба.

В колыбели заплакал ребенок, и Гулзиба поднялась, принялась покачивать люльку. Мадреим на цыпочках удалился.

27

Осень в Хиве выдалась холодная: повалил ранний мокрый снег, задули северные колючие ветры…

Стражники, прохаживаясь около стен зиндана туда-обратно, притопывали ногами, дули на руки, чтобы хоть немножко согреться. Особенно невыносимыми казались им предрассветные часы. Влажный промозглый холод пробирал до костей – стражники готовы были на время поменяться местами с теми, кто томился в сыром и смрадном зиндане.

Ерназар потерял много крови, пока ханские приспешники волокли его по снегу и слякоти. В зиндан его бросили бездыханного. Он свалился на земляной пол, как сноп, и спал, спал, не в силах поднять, разлепить свинцовые веки. Тенел выдержал этот жуткий, чудовищный путь легче. Его воодушевляло, что он страдает ради Ерназара и вместе с ним! К тому же упрям был подросток и горд; ему хотелось казаться сильным – не сдаваться назло мучителям. Крепкий молодой сон освежил Тенела. Он бережно вытер, очистил и перевязал рану Алакоза тряпицей, которую Гулзиба засунула Ерназару за пазуху.

Ерназар очнулся лишь на третий день и сразу же обратился к Тенелу:

– Мальчик, ты живой? Как чувствуешь себя?

– Если бы меня сейчас освободили, я бы, ей-богу, четыре раза обошел вокруг земли и не устал, Ерназар-ага! Таким сильным сделала меня сестра. Она всегда следила, чтобы любые испытания мне были нипочем! – Тенел говорил порывисто, искренне. – Сестра научила меня всему, всему, что я знаю! А пуще всего наказывала она мне быть вашим преданным слугой и другом.

Ерназар вздохнул полной грудью и едва слышно откликнулся:

– Я верю тебе!

Красивое смуглое лицо парнишки просияло, и он восторженно выпалил:

– Я самый счастливый сирота во всем Хорезме!

– Почему?

– Не каждому сироте выпадает такое – быть заточенным в зиндан по приказу самого великого хана! – Тенел улыбнулся лукавой, совсем не детской улыбкой. – К тому же я своими глазами увидел знаете что? Бывает, оказывается, что всадник боится связанного по рукам и ногам пешего! Вооруженный – безоружного…

– Ха, ты загадываешь мне загадки! – усмехнулся Ерназар.

– Нет. Я слышал, как наши мучители жаловались друг другу, прямо-таки стенали: «Ох, устали мы, измучились. Потом обливаемся, словно не мы их гоним, а они нас!..»

Ерназар засмеялся и бросил на Тенела ласковый и внимательный взгляд. Лицо опухшее, в ссадинах, рубашка висит клочьями, на руках – следы, кровавые следы от ударов плетью. «Мужественный паренек! Хорошо воспитала его Гулзиба!.. Преданный, выносливый будет воин, надежный помощник в моих делах!» – с волнением подумал Ерназар.

Спустя неделю Ерназар уже мог подниматься сам… Он умывался ледяной водой, и Тенел не отставал от него; потом они садились за скудный завтрак: делили пополам лепешку, подпихивая друг другу кусочек побольше, запивали холодной водой, в которой плавали льдинки. Случалось, что сверху на них падали сосульки; Ерназар и Тенел посмеивались, шутили, что вот-де им шербет подают, чтобы они запивали им обильные, вкусные яства.

Настал день, когда о них вспомнили, вывели наружу, втолкнули в убогую, грязную сторожку. Там их ждал Каракум-ишан. Повелительным жестом он отпустил стражников.

– Ну вот, Ерназар, я здесь. – Ишан обратил к Ерназару и Тенелу лицо, полное заботы и сочувствия. – Правы, видно, наши предки – пусть лучше победит жеребеночек твоего аульчанина, чем конь родственника, живущего от тебя поодаль… Веришь ли, я себе места не находил, надо же приключиться такой беде! Мы с тобой из одной страны, из одного аула почти. Место вечного успокоения – кладбище, даже оно будет у нас с тобой одно и то же: коли я первый предстану перед богом – вы меня похороните, коли ты предстанешь первый – я… Тебе известно, в чем тебя обвиняют? – чуть ли не ворковал ишан.

– Нет!

– Я выведал, в чем тебя обвиняют. В убийстве русского и двух казахских сарбазов. Ко всему прочему – русский-то был куплен на деньги из ханского налога.

Ерназар раскатисто расхохотался.

– Вот это справедливость! Выходит, я трех человек убил?

Ишан нахмурился. Он колебался: обнаруживать свой гнев сразу или выждать…

– Кто этот малый? – кивнул ишан на Тенела.

– Это мой народ! – просто, буднично, как о чем-то естественном и бесспорном, ответил Ерназар.

– Хе-хе-хе! Ну ты, Ерназар, мастер красно говорить!.. Те, что мне сообщили о твоей беде, почему-то ни словечком не обмолвились о твоем народе! Видно, очень мал он, немощен да неприметен. Лишь умоляли меня сохранить в целости твою голову.

– Если будет цела моя голова, я позабочусь, чтоб мой народ стал и приметным, и великим!

– Палван ты, Ерназар, палван, но только… Ладно, сейчас не время спорить и пререкаться. Неизвестно, долго тебе тут гнить или мне удастся вызволить тебя отсюда… Хана сейчас нет, он отбыл на охоту… Пока мне лишь удалось договориться с главным визирем, чтобы тебя хоть кормили сносно. Тебе будут приносить еду, какую ты пожелаешь! Советую тебе попросить голову барана или коровы – мясо ее очень целебно, придает человеку силы! Для твоих великих целей сила понадобится, ох как понадобится! – Ишан не мог совладать с собой, в его словах сквозило ехидство. Он осторожно снял с головы чалму, начал ее поправлять – она потеряла нужную форму.

– Мой ишан, вам как каракумскому ишану полезно знать мудрости нашего народа. Одна из них гласит: ты, моя чалма, святая, поэтому ты вне подозрений.

– Любопытный ты человек, Ерназар! Не простой! Тебя упекли в зиндан, аркан на твоей шее, можно сказать, вот-вот заменят петлей, а ты все шутки шутишь! А твой народ шуток твоих не понимает вовсе, уж больно они у тебя тонкие да заковыристые! Ему бы, твоему народу, чего-нибудь попроще надо, а? А ты, как ни веселись да ни бодрись, а все в темнице!

– Я… я понимаю, – серьезно заявил Ерназар.

– Ну ладно, шутки в сторону! Потолкуем серьезно! – Ишан быстро заученным жестом нацепил на го лову чалму. – Знай, когда мусульманин ест другого мусульманина, у меня в мозгу словно медь плавят! Мусульмане должны жить в дружбе!.. На этот раз я проделал путь в Хиву исключительно ради тебя. О случившемся мне сообщил Аскар-бий, слезно просил за тебя. Зачем просить? Друг, настоящий друг появляется раньше солнца! Если бы даже никто не хватился тебя, не позаботился, я бы сам бросился на помощь… Мой тебе совет: хочешь быть на свободе – повинись, признайся во всем хану, поклонись ему!

– Я не виновен! Особенно перед ханом. Я намеревался подтвердить, доказать твердость, надежность ханского слова перед русским царством! Я поступил согласно договоренности между великим ханом и русским послом!

– Ерназар, зачем ты вечно вмешиваешься в чужие дела? Берешь на себя, на свою шею вину других людей? Не из-за гордыни ли дьявольской, не из-за упрямства ли ослиного? Сам накидываешь на себя петлю! Ведь человек должен стремиться к тому, чтобы выжить! Выжить в этом смутном, бурлящем несчастьями мире, выжить и пожить подольше! Мир и так тесен…

– Нет, ишан! Мир не тесен, он таков, каким его делают, создают для себя люди. Наши хорезмские владения тесны, это верно! И вы их стараетесь еще больше сузить, сжать!

– Астапыралла! О боже! – Ишан прикрыл глаза, словно ему больно было видеть своего обидчика: потом заговорил медленно, вкрадчиво, будто вытягивал из теста волосинку. – Ерназар, ты любишь свой народ, желаешь ему добра – допускаю! Но не туда взор свой обращаешь… Ты ищешь могущественного покровителя и друга для каракалпаков… К этому же стремились твои предки Маман и Айдос. Ответь мне: получили они поддержку, помощь и пользу от русских?.. – Ишан вперил в Ерназара острый, умный взгляд. – Вот то-то!.. От добра добра не ищут – весь мусульманский мир стремится ныне к сближению с инглисами: и Персия, все арабские страны. Да и, к слову сказать, твои любимые русские тоже не прочь иметь тесные отношения с инглисами, потому что у них есть чему поучиться, разным наукам да премудростям… Так не целесообразнее ли и твоему народу войти в светлую, обширную и прочную юрту инглисов, чем… чем облокачиваться на жалкую лачугу русских?

– Это я уже слышал от вас – и не раз!

– И ничего в этом нет странного, что слышал. Я не устану повторять: инглисы – самая высокая гора в мире.

– В народе говорят: есть горы, способные родить лишь мышь!

– Подумай все-таки еще разок над моим советом. – Ишан сохранял хладнокровие. – Человеку больше всего на свете свойственно стремиться к жизни! Жизнь – вот его извечное, самое страстное желание!

– Нет, человек больше всего должен стремиться к другому – быть человеком, жить по-людски… Ведь звери да твари разные тоже живут…

Выведенный из себя ишан удалился. Нет, никак не удается ему приручить этого степного льва! Сделать его своим орудием! Предлагает ему жизнь и свободу, а тот упирается, отказывается и от жизни, и от свободы, чтобы остаться пусть в неволе, но львом! А такой Ерназар – гордый, независимый – лишь помеха, от него необходимо избавиться.

Каракум-ишан застал главного визиря в момент, когда рабыня мыла ему ноги, а сам он с видимым удовольствием грыз красное яблоко. Он улыбнулся ишану глазами, прожевал кусок, поинтересовался:

– Вы чем-то обеспокоены?

– Еще бы! Алакоз имеет на вас зуб. Мне кажется, он ждет не дождется хана, чтобы оклеветать вас, опорочить. Надо поскорее его убрать! Может, до него каким-то путем дошло, что черные шапки собираются выкупить его, уж очень уверенно и нагло держится!

– Вы напоминаете мне пугливую сороку! – хмыкнул главный визирь и хлопнул в ладоши:– Введите тех двух!

В приемную ввели Маулена и Шонкы; они приблизились к ишану, смиренно его поприветствовав, робко уселись поодаль.

– Наш великий ишан, мы счастливы лицезреть ваше священное величество! – произнес Маулен-желтый.

– Спасибо, мусульмане! – ответствовал торжественно ишан.

Главный визирь понаблюдал за всеми троими и приказал:

– Маулен, повтори то, что ты мне уже рассказал! Я хочу, чтобы уважаемый ишан все узнал из первых уст.

Маулен стал лихорадочно припоминать, что и как он говорил главному визирю! Тут уж не приведи господи извратить сказанное, донеети до ушей ишана что-то не так, как до ушей главного визиря! С другой стороны, стоит ли повторять все точь-в-точь, доверяют ли эти люди друг другу настолько, чтобы…

– В этих покоях всякая, даже малая ложь – большой грех, – прекратил его колебания ишан. Ангелы, которые охраняют человека, в судный день жестоко покарают его за малейшую неправду!..

Маулен втянул голову в плечи, будто над ним уже занесли карающий меч.

– Зачем мне лгать? Я ценю истину превыше всего, хотя я всего лишь простой смертный… Алакоз приносит несчастья и беды на нашу землю, поэтому слуги хана, верные его стражи, поступили очень благоразумно, заточив этого смутьяна в зиндан. Ведь Алакоз – все одно что прогорклое масло! От него смрад по всей нашей степи… Поэтому-то все каракалпаки – от мала до велика – благодарны великому хану и его мудрому главному визирю. Мы поспешили сюда, чтобы рассказать еще об одном безобразии. Два бия – хотя, по моему-то разумению, они не имеют никаких оснований быть бия-ми! – так вот два бия, Саипназар и Мамыт, собирают средства, чтобы освободить Алакоза. Люди тащат им последнее! Даже те, кто обычно и налог-то хану не платит. Можно сказать, каракалпаки из собственного котла хлеб насущный вынимают, а несут! Если Алакоз вернется в наши степи, не поручусь за каракалпаков: они позабудут не только великого хана, но и всемогущего аллаха!

– Верно говоришь, ой как верно мыслишь! – поддакнул ишан.

– Люди потеряли рассудок, ей-богу! Может, оттого, что столковались с русскими? Даже от них дары принимают – вот, к примеру, джутовую сеть. Ворюги Саипназар и Мамыт хотели присвоить ее, да мы отобрали ее у них, привезли сюда, пожаловали главному визирю!.. – Тут Маулен сообразил, что хватил лишку, выдал и себя, и главного визиря. Он остановился на полуслове, будто налетел с разгону на препятствие.

Главный визирь же по-прежнему излучал довольство и спокойствие. Он поднялся с места, скрылся во внутренние покои, принес оттуда с помощью слуги сеть.

– Я взял ее, по правде сказать, для вас, мой ишан. Вы ее освятите, и ваши мюриды будут ловить ею рыбу! О нас, грешных, надеюсь, тоже не забудете! – Он хитро, заговорщически подмигнул ишану. – А теперь отправляйтесь, каракалпаки! Терпение – вот что украшает человека! О награде для вас я позабочусь!

Маулен и Шонкы попятились и скрылись за дверью.

– О мудрый главный визирь, вы мастер обращаться с людьми, – подобострастно поклонился ишан. – Однако вернемся к самому неотложному. Как мы поступим с Ерназаром?

– Мой ишан, как посоветуете, так и поступим!.. Велите казнить – казним, велите помиловать – помилуем! – откликнулся главный визирь с едва заметной насмешкой в голосе…

Ему доложили, что три каракалпакских бия просят разрешения войти. Главный визирь тут же распорядился, чтобы отыскали и привели обратно Маулена и Шонкы. Первым уверенно и быстро вошел Фазыл-бий; за ним, пыхтя и отдуваясь под тяжестью хурджунов, переступили порог Саипназар и Мамыт. Они опустили их на пол, и тут же все трое согнули спины в низком-низком поклоне. Фазыл приложил руки к груди и заговорил:

– Мы доставили вам пожелания каракалпакского народа, все они в этих хурджунах. – Голос его дрожал, Фазыл едва справлялся с волнением. – Великий главный визирь, если я в чем-нибудь перед вами провинился, прошу даровать мне ложку моей крови, прошу простить вашего покорного слугу!

Мрачный, как туча, главный визирь оборвал его:

– Не тяните! В чем дело?

– Страна наша не желает больше видеть в своих пределах Ерназар Алакоза, поэтому каракалпаки собрали скромный дар нашему великому хану и послали нас к вам.

– Повторите еще раз! – грозно рявкнул главный визирь. – Повторите!

Фазыл выпрямился.

– Цель нашего приезда – донести до вас желание всего народа…

– Вся страна боится-страшится волка Алакоза! Недовольна им! – поспешно встрял в разговор Мамыт. – Не жалейте волка, иначе он истребит всех овец! Не останется на земле ни одного живого каракалпака!

Каракум-ишан сидел с опущенными веками, поглаживая свою подобную черному вееру бороду; на его лице ничего нельзя было прочесть – ни радости, ни огорчения. Главный визирь сделал едва приметный жест, и на пороге появились Маулен и Шонкы.

Саипназар сразу же вскинулся:

– Ага, попались!

Маулен загадочно молчал и улыбался, он чувствовал себя под защитою самого главного визиря.

– Ха-ха! Тебя, Саипназар, совсем не красит яростный взгляд… быка. Ты больше похож на общипанную лисицу! И место твое – в зиндане! – все-таки не удержался и буркнул Маулен.

Саипназар аж побагровел от такой наглости.

– Фазыл-бий, повтори еще разок, зачем вы оба пожаловали к нам? – приказал главный визирь.

– Страна каракалпаков ждет не дождется, чтобы хан заткнул рот Алакозу. Он отрекся от истинной веры. Он язва на теле нашей земли… В знак этого мы доставили в Хиву дар нашего народа.

Узенькие глаза-щелки Маулена округлились, как у совы; нервный тик охватил Шонкы.

– Верные сыны ислама! Верные сыны каракалпаков! – Ишан попытался как-то помочь Маулену и Шонкы, выручить их. – Оказывается, Аскар-бий обманул, ввел в заблуждение не меня одного!

– У нас все мечтают избавиться от злой воли Ерназара, – заявил Фазыл. – Все, вплоть до немощных стариков! Мечта эта не предосудительна!..

– Фазыл-бий, чем твои спутники докажут, что они враги Алакоза? – прервал его главный визирь.

Саипназар в мгновение ока обнажил плечо:

– Вот он, след Алакоза! Каждый раз, когда мои дети задают мне вопрос: «Что это? Откуда это у тебя, отец?»– не знаю, куда деваться от стыда!

– Но ведь… но ведь как же так? Вот этот бесстыжий Мамыт подбивал людей поставить для Алакоза новенькую юрту! – попытался восстановить истину. Маулен.

– Великий главный визирь, мой ишан, не стану отрицать, он сказал правду. – Благообразное лицо Мамы-та залилось краской. – Когда жена Алакоза была еще девушкой, я хотел жениться на ней. Но он с помощью своей матери вскружил Рабийби – так зовут ее – голову, увел у меня. Никогда этого ему не прощу!.. Я рассчитал так: если в Хиве накажут по справедливости, то есть убьют Алакоза, его вдова достанется мне вместе с новой юртой… Не бывает человека, который не стремился, хоть самую малость, к достатку!

Ишан подошел к Мамыту, похлопал его по спине.

– Кто самый счастливый человек на земле? Такой, как вы, правдивый и искренний человек!

– Мне пришла на ум одна мудрость, – решил Маулен не сдаваться и хоть как-то выпутаться из создавшегося положения. – Кто раньше вспыхнет, тот раньше и потухнет… Алакоз вспыхнул рано.

– Говорят еще и так: у муравья перед гибелью вырастают крылья. – Уж от кого от кого, но от этого нахального выскочки Маулена Саипназар отставать не желал. – Алакоз стал крылатым муравьем.

– Нечестивца Алакоза не заботит, что обрести счастье трудно, а потерять – ничего не стоит! – присовокупил Мамыт.

– Великий главный визирь, осчастливьте этих богобоязненных мусульман! – вскричал Фазыл; уж очень ему не хотелось, чтобы сейчас, при свидетелях, разгорелась склока между его земляками. – Пожалуйте двоим из них халаты из собственных рук, а наш святой ишан двум другим дарует по молитвенному коврику. Тогда все они станут счастливейшими из смертных!

– Ну что ж! Подарки они получат завтра, при людях, когда все соберутся на утренний намаз! Пусть это станет истинным торжеством и вознаграждением по заслугам! – Главный визирь отпустил всех.

Когда каракалпаки остались одни, Саипназар сказал Фазылу:

– О, да ниспошлет аллах тебе благополучия, Фазыл-бий! Если бы не ты, не сносить бы всем нам головы. Почитай, сами на собственную казнь пожаловали!

– Да, опростоволосились, опростоволосились наши «умники» Маулен и Шонкы! Опозорились! – насмешливо протянул Мамыт. – Поделом им!

Однако, когда утром люди собрались на утренний намаз, среди них царили уныние и страх. Ночью дворец был окружен туркменами. Они перебили стражу и скрылись. Дворец замер, погрузился в тишину. Улицы Хивы опустели, люди попрятались по домам. Главный визирь призвал к себе на совет Каракум-ишана. После долгого раздумья ишан выразительно хмыкнул раз-другой, а потом веско произнес:

– Ночной набег – дело не такое уж простое! Туркмены не только проявили свою обычную враждебность! Но выразили таким образом свою поддержку Алакозу. Не исключаю, они, возможно, рассчитывают, что нукеры кинутся в погоню за ними, город же и Алакоз окажутся без должной охраны, тут они и ударят! Вы не хуже меня знаете, как туркмены стремительны и увертливы! Не исключаю также, что их подбили на это русские! Надо обо всех этих соображениях поставить хана в известность…

По правую руку хана уверенно расположился главный военачальник, это пришлось не по нутру главному визирю. «Вот пройдоха, уже успел проникнуть к хану! Расселся тут! И когда только успел, ведь хан и вернулся-то с охоты недавно, чуть сам не напоролся на туркмен!»– подумал он и важно занял свое место.

– Ваше мнение? – коротко, забыв о приветствии, бросил хан.

Главный визирь изложил ему то, что только что услышал от ишана, но изложил как собственное мнение. Главный военачальник вытянулся перед ханом:

– Наш великий хан, когда человек стареет, он отстает от жизни, советы его становятся, как бы это поточнее выразиться, – дряхлыми… Слова главного визиря, увы, подтверждают эту истину. Иначе разве стал бы он возражать против того, чтобы настигнуть разбойников и уничтожить их! Эту жалкую кучку! Наш великий хан, один ваш знак – и мои люди догонят их и полностью уничтожат.

– Действуй! – приказал хан.

28

После встречи с Каракум-ишаном Ерназар почувствовал боль и тошноту. Тенел решил, что у Ерназара открылась рана и ее следует перевязать. Неумелыми руками он нечаянно содрал с раны корку запекшейся крови. Ерназар застонал, заметался, но тут раздался шепот стражника:

– Твоя жена принесла нашему главному начальнику кучу денег. Он поделился со мной и в придачу дал напильник для тебя, Алакоз… Да, бедность не тетка! Бедность – огненная рубаха, которая жжет человека! Ведь у меня детей целый воз – мал мала меньше. Ради них я пошел на это, ради них… – Он бросил сверху напильник, тот глухо звякнул. – Работайте осторожно, прислушивайтесь, не идет ли кто… и еще – не сбрасывайте кандалы сразу, вдруг кто придет проверять и нас, и вас! Каракум-ишан коварен!..

Руки ослабевшего Алакоза еле-еле водили по металлу, Тенел обливался потом, старался изо всех сил своих… Кандалы же будто решили вступить с Ерназаром и Тенелом в неравное состязание – едва поддавались.

Ранним утром над ними опять раздался шепот стражника:

– Ну как, Алакоз, закончили? Нынешней ночью совершили набег туркмены! Жаль, мы заранее не знали! Вот бы вам сбежать во время переполоха!..

Ерназар рассчитал: им с Тенелом понадобится не менее одного дня, чтобы довершить начатое.

– Эх, аттегене, аи как жаль, некстати все это! Теперь повсюду усилят стражу, расплодится нукеров, что навозных жуков! – крякнул досадливо Ерназар. Но чтобы не расстраивать приунывшего Тенела, он задрал голову и сообщил стражнику:– Сегодня распилим!