Текст книги "Непонятные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)
– Я не рыскаю по аулам, как степной волк, – заносчиво отбросил пожелание ага-бия Саипназар. – У меня хватает забот в собственном доме.
Люди знали, какой домосед Саипназар, потому улыбнулись насмешливо. Улыбнулся и Ерназар.
– Ты сидишь дома, конь же твой сбил копыта на дальних тропах.
Смутился Саипназар: истина-то известна джигитам. Сделал, однако, вид, будто не понял намека, махнул раздраженно рукой и смолк.
Некому было снова прервать сообщение вестника. Агабийцы ждали новых слов Генжемурата и подталкивали его нетерпеливыми взглядами.
– На западе, за большим морем Каспием, огонь войны горит еще ярче, чем на юге. Им охвачены Дагестан, Эрман, Эзере, Гуржистан. Дагестанский имам Шамиль поднял восстание, хочет править страной сам. Далеко все это от нас, не переберешься за большое море, а увидеть хотелось бы и имама Шамиля, и его джигитов.
– А как живут на востоке наши соседи? – спросил ага-бий. – Там-то, поди, тишина?
– Нет тишины и на востоке. Хан Сержан Касым-улы, который пытался освободить свой жуз от власти русских, убит ташкентским кусбеги. Его знамя поднял младший брат хана Кенесары. Изгоняет русских из собственного жуза. Силы его, однако, ничтожны, и он терпит поражение за поражением. Последняя надежда его – помощь Хивы. К хану хивинскому Кенесары послал гонцов. Их-то я встретил в нашем ауле… Только вряд ли окажет помощь Кенесары хан, в самом Хорезме неспокойно. Недовольные ханом собирают вокруг себя людей, чтобы свергнуть правителя. Есть заговорщики и среди туркмен. Какой-то Аннамурат из Куня-Ургенча готовит нападение на Хиву…
Ухватил это имя Ерназар. Джигит, что предупредил его в Куня-Ургенче об опасности, назвал себя Аннаму-ратом. Так вот каков парень в туркменской папахе! Намерен потягаться силой с самим ханом! Что же он не раскрылся перед каракалпакским палваном тогда? Не захотел? Или не смог? Тайну такую оберегают даже от близких друзей. А Ерназар был просто путником, повстречавшимся в дороге.
– Не подумал ли ты, брат Генжемурат, отчего такое волнение кругом? – полюбопытствовал ага-бий. – Понимают ли люди, чего хотят? Не злые ли силы будоражат народ?
– Подумал, ага-бий. Сила злая есть, она, как змея, вползает в мусульманский мир. Жалит души человеческие…
Насторожились джигиты. О таинственном чем-то заговорил вестник. Таинственное же, да еще в обличий ядовитой змеи, кого хочешь и удивит, и напугает.
– Инглисы – это сила.
Ты уже называл их! – напомнил Ерназар.
– Называл, верно. Только о яде не говорил. Не знал, что яд этот смертельный. Один купец из Индии открыл мне истину. Он сказал: «Нет коварнее существа на свете, чем инглисы. Они проникают на исламские земли в одежде мусульман. Коран знают лучше, чем муллы. Язык их не отличишь от родного нашего. Они приходят к нам как дервиши, ахуны, ишаны, и мы открываем им свои сердца». Вот так сказал мне индийский купец…
– Саипназар! – обратился ага-бий к заносчивому и недоверчивому джигиту, когда вестник передал сказанное купцом из Индии. – Ты все еще считаешь зерна, принесенные Генжемуратом, гнилыми?
Обиженный, что ему, бию, Ерназар предложил поклясться на Коране и тем сравнял его с простыми ага-бийцами, Саипназар не пожелал откликнуться. Будто не слышал вопроса. Порядок требовал, чтобы джигиты подчинялись ага-бию, но и порядок отвергал сейчас Саипназар, и молчанием своим показывал, как безразличны ему правила игры и сама игра. Исподлобья, с вызовом смотрел он на Ерназара.
Да, этот предаст первым, снова подумал с болью ага-бий. Если уже не предал.
– Джигит должен быть мужественным, – издали стал подбираться к Саипназару ага-бий. – Если уронил шапку, не переступай ее, а подними. От этого спина не переломится, зато голова будет в тепле. Переступивший от гордости или упрямства свою шапку погибнет на морозном ветру.
– Я не ронял шапку и никогда не уроню, – процедил сквозь зубы Саипназар. – С чужого могу сбросить. Если шапка Генжемурата слетела, пусть ее сам и поднимает. Зерна же гнилые и поднимать не надо… Кому они нужны? Не поднимется из них стебель.
Предал! Уже не тоска, а глухая ненависть охватила Ерназара. Почудилось ему, будто дело, которое он начал, не восторжествует. Не пойдут за ним джигиты.
Отступать, однако, нельзя было. Те, что сидели перед ним, верили в него пока что и ждали чего-то. Надо сохранить хотя бы это светлое ожидание.
– Какие еще гнилые зерна ты собрал, Генжемурат? Нам, возможно, они пригодятся, – спросил ага-бий. – Рассыпь перед нами, полюбуемся!
– Рассыплю, только это не просяное зерно, а жемчужина. Дорога она мне. Встретил я и подружился с одним путешественником из России. Имя его Николай, это сын Ханыкова. Ему всего восемнадцать лет, а объездил он почти всю Среднюю Азию. Книгу хочет написать про то, как управляются города Востока. Был в Хиве, теперь едет в Бухару. Еще с одним русским я подружился, ученым Грушиным. Исследует Грушин горные породы, ищет сокровища. Приборы у него удивительные, все показывают стрелками. Стоит только поднести прибор к камню, в котором спрятано железо, как стрелка сейчас же повернется. Грушин за своими сокровищами даже ныряет на дно Амударьи. Я сам видел…
– Может, он и у нас что-нибудь найдет? – загорелся надеждой Ерназар-младший. – Степь не обижена богом.
Гостеприимный Маулен тотчас подхватил слова новичка:
– Найдет. Стрелка ему все покажет. Ага-бий, позовите Грушина в наш аул. Встретим как друга, как хана встретим…
Ага-бий вдруг засмеялся, да так громко и весело, что джигиты с недоумением посмотрели на него. Причины для веселья вроде не было.
Торопыга ты, Маулен, а все прикидываешься ленивым да нерасторопным, – сказал ага-бий. – Я еще на берегу Аму услышал твое желание и пригласил Грушина на зияпат…
– Велик аллах! – завопил счастливый Маулен. – Вот это гость! Да будет его дорога без ветра, день без облака, ночь без темноты.
Будет, – заверил Ерназар.
Много было сказано, многое было узнано нынче, а ага-бию казалось, что не хватает еще чего-то. Он посмотрел на весело оживленных джигитов, не зная, продолжить игру или остановить ее, заняться котлами, где уже небось перепрело мясо. Остановить всегда легко, продолжить трудно. Трудно, потому что не готовы ага-бийцы к принятию дурных известий. А в хурджуне с новостями, что принес Генжемурат, есть и дурные, печальные. Пусть будет как в жизни, решил Ерназар: радостное и печальное вместе.
– Из дальних странствий вернемся в родной дом, – сказал ага-бий. – Что в наших аулах, чем живут земля и народ каракалпаков?
– Земля наша цветет. Зерна будет много, рыбы – тоже. В озере у подножия горы Кусхан серебрится вода от сазанов. Сами в руки просятся. Весна была дождливая, травы густо покрыли степь, теперь скот сыт. Сбор налога хану идет по всем аулам. Денег у народа, однако, мало, и лишь два рода – кенегес и мангыт – расплатились со сборщиками. Остальные пока в долгу у правителя Хорезма. Нелегко людям, но не ропщут, трудятся, живут по законам шариата. За тот лунный месяц, что прошел со дня последнего зияпата, один лишь степняк нарушил закон.
– Кто этот степняк? – встревоженно спросил Ерназар.
– Агабиец. Он среди нас, в юрте Маулена-желтого.
– Что сделал он?
– Похитил у вдовы из рода бессары двух коров и продал их в Хиве. Вчера вернулся в аул с полной сумой денег и на коне ага-бия…
– Касым! – вспомнил происшествие на хивинской улице Ерназар.
– Касым! Вот он! – Генжемурат показал пальцем на джигита, сидевшего у стены.
– Клятвопреступник! – загремел голос Ерназара. – Выходит, не тебя оклеветали хивинцы, а ты их оговорил! Судья Фазыл, вели связать вора!
Касым, почуяв близкую расправу, кинулся к двери, но двое джигитов преградили ему путь. Через минуту он был уже связан и лежал на пороге юрты, жалостливо скуля и прося пощады.
– Есть еще нарушитель шариата. Саипназар! С людьми обращается как со скотом, плеть в его руке не отдыхает. Нынче утром с ним хотел поздороваться его работник, так Саипназар вместо руки сунул ему ногу.
И третий нарушитель закона – мулла Шарип. Он наказывает детей, пуская в ход палку и даже нож. Накурившись дурманной травы банг, он разрезал пятки сыну Шукирбая. Всю жизнь мальчик будет хромать…
– Нет больше провинившихся? – спросил вестника Ерназар.
– Нет, ага-бий!
Тогда начнем суд. Фазыл, какое наказание достойно вора?
Хоть и считался Фазыл судьей, но никого еще не судил и никому не назначал наказания. Впервые он должен был решить судьбу близких ему людей. Бледный, растерянный, стоял он перед ага-бием, не зная, что сказать, какой вынести приговор.
Ты сам назначь наказание! – прошептал дрожащими губами судья.
– Братья! – обратился к джигитам Ерназар. – Судья отказывается судить вора. Придется мне объявить приговор. Вору Касыму отрезать ухо. Так поступали наши предки, когда среди степняков оказывался человек, похитивший чужое добро.
– А-а! – завыл Касым. – Пощади, великий ага-бий! Пощади!
– Режьте! Оя обрек детей вдовы на голод, нет ему пощады.
Плеточники выволокли Касыма из юрты, все еще кричащего, и там, не на глазах джигитов, отсекли острыми ножами ухо.
Ерназар подождал, пока не стихли вопли и стоны Касыма, и, когда вновь наступила тишина в юрте, объявил второй приговор:
– Саипназару вернуть столько ударов плетью, сколько он нанес своим работникам!
Саипназар не поверил сказанному. Не ослышался ли? Кто смеет наказывать бия за обыкновенную затрещину, нанесенную слуге?
– Э-э! – промычал он. – Шути, ага-бий, да знай меру.
– Если нужна мера, то определим ее по обычаю прошлого: восемнадцать ударов плетью. И нанесут их новички: Ерназар-младший и Мадреим. Приступайте, джигиты!
Судья Фазыл наклонился к ага-бию и прошептал обеспокоенно:
– Правильно ли поймут люди твой приговор?
В гневе страшном пребывал Ерназар, никакие предостережения не могли остановить его. Он отмахнулся от судьи:
– Когда вода прорывает плотину, ее не вычерпывают ковшом, а кладут камень в промоину. Пусть плети будут камнем.
Джигиты принялись стягивать с Саипназара чапав.
– Не троньте, я сам! – зарычал бий. – Черная кость и белая кость не могут соприкасаться.
Он скинул с себя чапан и в сопровождении Ерназара-младшего и Мадреима вышел из юрты. Наказание Саипназар должен был принять там же, где принял его Касым.
Тревожное безмолвие воцарилось в юрте. Напуганные решительностью ага-бия, джигиты опустили головы, боясь глянуть на Ерназара. Им казалось, что в гневе он способен учинить расправу над всеми. Ведь каждый был в чем-то виновен, у каждого на душе лежал грех, малый ли, большой ли, и попадаться на глаза в такой момент ага-бию не следовало.
Гнев ага-бия не был, однако, слепым. Он карал лишь тех, кто нарушил закон степи, предал дело, которому клялись служить агабийцы. И, увидев испуг в глазах джигитов, поспешил успокоить их:
– Не для утоления жажды мести собрались мы сюда. Мысли наши светлые, намерения добрые. Но доброту нашу превращать в зло никому не дано. И тот, кто попытается это сделать, лишится не только уха, как Касым. Он лишится права быть нашим братом. Он лишится имени каракалпак!
– Наказанные сегодня остаются в нашем кругу? – спросил Генжемурат.
– Остаются. Отец, наказывая своего сына, разве изгоняет его из семьи? Он учит его наказанием…
– Значит, мулла Шарип, разрезая пятки мальчику, тоже учил его?
На лицо Ерназара вновь легли хмурые тени.
– Он не наказывал, он тешил свое злое сердце чужим страданием, – сказал Ерназар. – Страдание ребенка будет отомщено!
Фазыл вскрикнул испуганно:
– Великий ага-бий! Ты намерен судить муллу, слугу божьего?
– Да. Но не слугу божьего, не муллу, а человека по имени Шарип. И этого человека вы сейчас приведете сюда. Судить будем все!
Руки Фазыла дрожали, он весь трясся будто в лихорадке.
– Не ты приведешь. У тебя не хватит мужества, судья Фазыл. Это сделают есаулы…
Ерназар поискал глазами есаулов, но нашел только Асана.
– Брат Асан! Доставь сюда Шарипа. Суд начнем, после третьего намаза.
3
Не простая потребность души в странствиях привела турецкого ахуна в Хиву.
Хорезм – святыня восточных мусульман. Посеять здесь, среди народов Средней Азии, зерна ненависти к русским, к России, посеять и взрастить – вот ради чего пришел в Хиву турок.
Целый год бродил в этих краях, приняв обличье нищего дервиша, – высматривал, вынюхивал, старался проникнуть в думы и чаяния людей. Чего хотят, чем дышат, чем дорожат, что ненавидят они.
Он не брезговал ничем, даже попрошайничеством. Однако все, что собирал, раздавал голодным и сирым – странникам, дервишам, калекам. Так завоевывал он доверие людей, проникал в их дома и в их сердца. Спустя год он проник в ханский дворец и представился кое-кому из свиты хана как ахун из дружественной единоверной Турции. Сумел понравиться влиятельным сановникам и получил должность муллы в медресе. Никто не признал бы в холеном, красивом, важном мулле нищего дервиша, грязного и убогого, даже те, у кого он получал пристанище или милостыню, кто, жалеючи его, клал в его хурджун лепешку, мелкую монету или ненужную, отслужившую свое одежонку.
Пошли в гору дела ахуна. Он снискал себе славу ясновидящего. И делал все, чтобы молва о нем разнеслась далеко и широко, особенно среди черношапочников. Ему необходимо было обосноваться среди них. Каракалпакские земли простирались на северных границах ханства; каракалпаки соседствовали с казахами, имели с ними давние и прочные отношения, как и с татарами, и с башкирами. Это нельзя было не брать в расчет в будущей, неминуемой, войне с Россией…
В пору своих скитаний, воспользовавшись добросердечием Кумар-аналык, ахун дважды ночевал в ее доме. Тогда-то он и узнал об «ага-бии».
В Хиве ахуна с Ерназаром свел случай: ахун как раз направлялся к главному визирю, чтобы испросить позволения присутствовать на приеме казахских послов. О том, что они прибыли к хивинскому хану за помощью для борьбы с русскими, гудела вся Хива. Ахун хотел воспользоваться случаем и поведать великому хану свой «сон». «Сон», предвещающий, что грядут важные для государства события.
Накануне он получил из Оренбурга тайную весть: русский генерал-губернатор будто бы скоро двинется в поход на Хиву. Ее-то, эту весть, он и хотел преподнести хану как провидческий свой сон.
Ахун явился к главному визирю. Взволнованный чем-то, тот метался по приемной взад-вперед, словно пес на цепи; ахун пристроился сзади и, как щенок, неотступно следовал за ним. Главный визирь резко остановился, и ахун чуть не сшиб его с ног. Он выдержал испытующий взгляд главного визиря, который как бы говорит: «Ты, ахун, для меня пока неразгаданный ребус, но погоди, я доберусь до тебя, разгадаю…»
– А вы, я вижу, пользуетесь услугами того же брадобрея, что и я, – произнес главный визирь.
– Есть два человека, которые являются образцами для всех остальных смертных! Первый из них – хан, второй – вы! – Уста ахуна источали мед…
– Какое у вас дело? Изложите мне! – поинтересовался.
Ахун заколебался: «Стоит ли рассказывать ему? Вдруг не поверит? Нужно, чтобы поверил… А что, если эта лиса пожелает – еще того хуже – присвоить мой «сон» себе? Меня же побоку!.. Но… но если «сон» не сбудется, тогда пострадает этот чванливый болван! Доверие к нему уменьшится, ко мне – возрастет! Не исключено, что я поднимусь вверх еще на одну ступеньку… Если же все подтвердится, главный визирь не забудет моей услуги и вознаградит меня».
– Говорите же! Мое время дорого!
– Досточтимый главный визирь! Мудрецы недаром изрекли: когда умирает лошадь, остается подкова, когда гибнет богатырь, остается слава. Если отдам богу душу я, ничтожный ваш слуга, то не знаю, что останется: мой несовершенный разум бессилен найти правильный ответ… Поэтому я хочу просить у вас совета.
– Справедливо говорите, ахун. Каждый смертный – зерно, брошенное в этот мир богом. Вы имеете в виду, что зерно должно прорасти и дать всходы?
– Да буду я жертвой вашего светлого ума! – Турецкий ахун схватил полу халата главного визиря и поднес ее ко лбу. – О достопочтенный главный визирь! Я хочу открыть вам нечто такое, во что и поверить трудно. Если бы я сам… если бы я раньше услышал от кого-нибудь, что простой смертный обладает волшебной силой, я бы ни за что не поверил! – Ахун смиренно сложил руки на груди. – Но ваш покорный слуга стал в это верить, да, да, верить! Потому что последнее время мои сны сбываются! И потому я почел долгом предупредить вас…
– Какой же сон вы увидели?
– На северо-западе взметнулся огненный вихрь и полетел прямо на священную Хиву!
– Какое же толкование вы склонны этому дать?
– Это предвещает нам угрозу со стороны русских. У главного визиря уже побывал ханский лазутчик из
Оренбурга с донесением, что русские готовятся напасть на Хиву. Однако он посчитал донесение недостоверным и даже не стал извещать о нем хана. Сон ахуна подтверждал сообщение лазутчика.
– Устрою вам встречу с великим ханом.
– Буду счастлив лицезреть его! Я поведаю ему свой сон, ведь беду необходимо предотвратить… Есть у меня также подозрение, что русские заслали к нам своих лазутчиков! Чтобы они все выведали, а потом провели войска русского царя самыми безопасными дорогами. И Грушин, который выдает себя за ученого, из этих лазутчиков…
Главный визирь что-то прикинул про себя, помедлил, потом сказал:
– Я проведу вас к хану. Вы все в точности изложите ему, как и мне. Если хан примет ваши слова благо склонно, а сон ваш окажется пророческим, вас на градят!
Ахун склонился до полу, опять схватил кончик халата главного визиря и несколько раз поцеловал его.
В приемной хана уже находились четверо посетителей. Судя по одежде, трое из них – казахи. Это были послы Кенесары-хана. Четвертый – каракалпак Аскар-бий, невысокий, с черной бородкой, – походил на ястреба среди беркутов, на воробья среди ястребов: он провожал послов до Хивы от самого своего аула… В приемной важно прохаживался человек с длинным, загнутым, как серп, носом и резко выпирающим острым подбородком. Это был младший военачальник при хивинском дворе Махмуднияз. Аскар-бий и Махмуднияз проводили послов к маленьким коврикам, которые были расстелены поблизости от ханского ложа. Места остальных ханских советников были чуть поодаль.
– До моих ушей доходило, – произнес ахун, обменявшись приветствиями с послами, – что казахи, некогда верные сыны ислама, продались русским, изменили своей вере и обычаям! Какое счастье, что я лице-зрею подлинных мусульман. Значит, на вас возводили напраслину!
Послы Кенесары-хана поклонились человеку, поведшему речи открытые и смелые. Главный визирь представил им турецкого ахуна, а сам справился у Махмуднияза, как приняли гостей, нет ли у них еще каких пожеланий.
– Мы довольны, очень довольны, – вместо Махмуднияза ответил один из казахов. – Если же мы получим содействие священной Хивы, наш хан Кенесары будет преисполнен благодарности.
– Мы с вами – тюрки, – решительно подал голос ахун. – И то, что вы склонили головы перед иноверцами-русскими, приняв их за луну, не делает вам чести!
– Вы изрекли великую истину! – ответствовал старший из послов. – Мы, казахи, – степняки, народ доверчивый и бесхитростный, потому оплошали однажды, приняв русских за луну.
Два стража отворили двери внутренних покоев и объявили, что приближается его величество хан. Все, кто был в приемной, тотчас же поднялись с мест и, приложив руки к груди, словно окаменели.
Вошел хан, расположился на своем месте, хлопнул в ладоши. Будто поваленный ветром камыш, все тут же опустились на коврики и замерли.
– Гости! – нарушил хан мертвую тишину. – Душа моя возрадовалась, когда я узнал о вашем прибытии. В недавние времена казахские ханы были в дружбе с русскими господами.
– О великий хан! Дружба с этими неверными подобна письму, написанному на льду… – внятно прозвучал тихий голос ахуна.
– Великий повелитель Хорезма, гость из Турции прав! – поддержал ахуна старший из казахов.
Хан скосил глаза в сторону главного визиря, точно испрашивая его мнение.
– Великий хан, вы и раньше оказывали помощь и содействие нашим соседям казахам! Теперь тоже, очевидно, поддержите их!
Старший из казахов молча поднялся, приблизился к хану, приложился лбом к кончикам «го туфель, затем попятился назад и опять опустился на свой коврик.
– Ахун, я желаю послушать тебя! – приказал хан.
– Наш великий хан, все мусульмане – пальцы одной руки; стебли, выросшие из одного корня; яблони, цветущие в одном саду. Казахи пострадали. Ничего не следует жалеть, чтобы помочь им. Это деяние ваше одобрил бы священный камень – Кааба,[2] если бы ему дано было говорить. Мои соотечественники турки и даже те, кто не осведомлен о событиях досконально, одобряют его. Мусульмане знают, что кровь, пролитая за ислам, – это священная кровь, а смерть во имя аллаха – святая смерть! Неверные же, особенно русские, – это сорняк в яблоневом саду! Вырывать его с корнем – обязанность и долг каждого мусульманина.
– Каракалпакский бий, ваше мнение? – обратился хан к Аскар-бию.
– Простите мою слабость, великий хан, – снова раздался голос ахуна, – может быть, именно черноша-почники помогут своим братьям казахам? Они ближайшие соседи. Кроме того, я хотел бы обратить ваше высокое внимание на то, что земли каракалпаков очень удобны для набегов на Россию.
Аскар-бий между тем отвешивал подобострастные поклоны хану:
– Наш великий хан! У нас в народе говорят: «Друг, который вступился за моего врага, становится и моим врагом тоже». Ваш враг – это и наш недруг.
– Пусть Аскар-бий расскажет об игре «ага-бий», которую затеяли там, – вновь вмешался в беседу ахун. – У этой игры непростая цель…
Слова ахуна застали Аскар-бия врасплох; он никогда не задумывался над тем, есть у «ага-бия» цели или нет, какие они: собирается молодежь, развлекается, состязается в ловкости, силе, знаниях и острословии. Однако коли спрашивают о цели, значит, она должна быть… Аскар-бий бухнул первое, что пришло ему в голову:
– Джигиты «ага-бия» – меч нашей страны, великий хан!
– Вот этим мечом вы и поможете Кенесары-хану! Вы, Махмуднияз, возглавите войско. Гости, о том и передайте вашему хану.
Послы удалились. Главный визирь и ахун задержались.
– Что у вас? – слегка поморщился хан.
– Ахуц хочет довести до ваших ушей свой сон… Не дожидаясь согласия хана, ахун тут же проговорил:
– Наш великий хан, прежде чем я открою вам свой сон, осмелюсь заметить: всякий меч следует вешать острием вниз. Меч, о котором мы только что узнали от Аскар-бия, тоже следует повернуть острием вниз! Об этом надо позаботиться своевременно… – добавил он многозначительно и только потом поведал свой «вещий сон».
Хан задумался, но тут вступил в разговор главный визирь:
– Великий хан, забегая вперед, скажу: наш лазутчик прибыл из Оренбурга с известиями, подтверждающими сон ахуна. Я уже заготовил фирман об изгнании из Хивы русских – всех до единого! И об аресте Грушина.
Хан колебался, не зная, какое принять решение.
– Грушии, Грушин… Ну хорошо, я подпишу фирман. Однако если сон не сбудется, то и ахуна, и лазутчика я посажу в зиндан вместо Грушина! А может быть, и повешу.
Ни один мускул не дрогнул на лице ахуна, он спокойно и с достоинством поклонился. Между тем хан вдруг сказал:
– Как бы мы, защищая чужой загон, не оставили свой собственный без присмотра. Пусть Аскар-бий повременит с помощью казахам! Его джигиты понадобятся здесь…
– Наш великий хан, если у вас вызывают опасения русские, я осмелюсь дать вам один совет. В Афганистане и Персии находятся войска инглисов; они прибыли туда, чтобы помирить враждующие страны. Есть инг-лисы и в Индии, стоит только послать гонцов…
– Подумайте и через три дня доложите! – бросил хан главному визирю.
– И еще, наш великий хан, зачем Грушин ведет записи? Делает чертежи? Нет, не в интересах науки! Он лазутчик. Прикажите отобрать у него бумаги и уничтожить все до одной!
– Этому я не верю!
– И все-таки это так!
* * *
Выходя из ханского дворца, ахун вспомнил пословицу инглисов: «Когда состязаются курица и ворона, от смеха сороки дрожит земля». Настал наконец его час смеяться…
Впервые с той поры, как обосновался в Хорезме, ахун, едва коснувшись головой подушки, заснул мертвецким сном – отошли, исчезли куда-то тревоги.
Проснулся он, как всегда, рано, к утреннему намазу. Бодрый, свежий, полный энергии, ахун снова готов был действовать. Он был осведомлен, что главный визирь по утрам заседает с советниками и мехремами – чиновниками хана и теперь опасался: как бы кто из них не предложил чего-то такого, что изменило бы распоряжения хана, а следовательно, нарушило бы его собственные замыслы.
В полдень ахун посетил главного визиря и попросил его содействия в новой аудиенции у хана. Но вчерашний его покровитель сегодня ему отказал. Он сослался на то, что хан не любит нежданных визитов, визитов, к которым он не подготовлен и, случается, зрелую мысль способен обратить в неспелый пустяк… Однако, чтобы не обидеть ахуна, главный визирь пригласил его на проводы казахских послов.
Когда главный визирь и ахун возвращались вместе с другими сановниками с этой торжественной церемонии, их нагнали два всадника. Это были мулла Шарип и Саипназар-бий. Едва приметив главного визиря, мулла залился горючими слезами:
– У нас появилась чертова игра «ага-бий»! Затеял ее подлый Ерназар! Сын норовистой кобылы, распутной вдовы Кумар! Никому от него нет покоя, всеми он верховодит, помыкает! Есаулы приволокли меня силой на зияпат – у него и есаулы есть, и палочники! Ерназар начал цепляться ко мне: «Почему не обучаешь наших детей на родном языке? Почему следуешь всему, что указывает тебе Хива?..» Мало того, еще и кулаки пустил в ход, избил меня при всем честном народе!
– 0-хо-хо, какой грех! – посочувствовал мулле Шарипу ахун. – А что стряслось с тобой, каракалпакский бий? На что ты жалуешься?
Саипназар молча глотал ртом воздух, будто его мучило удушье. За него ответил мулла Шарип:
– По наговору Генжемурата его плетками наказали: бий-де поет со слов Хивы!..
– И все это без соизволения хана и главного визиря, о-хо-хо! – подливал масла в огонь ахун.
– Вашу жалобу передам хану, – разгневался главный визирь. – Не может быть на это нашего соизволения.
– Великий главный визирь, вот если бы хан приказал Ерназару выступить с его джигитами против русских… – принялся нашептывать ахун, когда мулла Шарип и Саипназар удалились. – Если этот колдаулы не подчинится и откажется, будет хороший предлог заточить его в зиндан. Иначе он принесет много бед ханству! Много! От него надо избавиться.
– Попытаюсь склонить к этому хана!..
* * *
Пока Ерназар не поделится с матерью своими делами или грехами, пока не получит ее одобрения или прощения, душа его не успокоится. Так всегда было.
Утром, несмотря на уговоры Маулена погостить у него денек-другой, он поспешил домой.
Кумар-аналык дома не оказалось. Вместе с Хожана-заром она отправилась на берег моря.
Рабийби приняла коня у Ерназара и сразу же полюбопытствовала: «Какой гостинец ты мне привез?» Ерназар не ответил. Велел приготовить постель. И когда одеяла были раскинуты, с наслаждением растянулся на них.
Жена походила-походила рядом, жеманно вздыхая и позевывая, потом примостилась у его ног.
– Мы одни, отец! Признайся-ка, правда ведь… принесла я в ваш дом счастье? Стоило мне здесь объявиться, ты «ага-бий» затеял, стал во главе джигитов. Они тебе подчиняются во всем… И потом, святые слова: хорошая невестка – плодовитая невестка. Сначала я принесла тебе сына, потом – дочь и еще…
Тебе не надоело всякий раз петь одну и ту же песню? – пробормотал Ерназар.
– Сначала ты мне ответь! – капризно надула губы Рабийби.
– Дом, в котором добрая жена, это рай земной. Считай, что я в раю обитаю.
Рабийби расцвела и стала перебирать своими длинными пальцами волоски на мужниной груди. Потом привалилась рядом, будто ее подтолкнул кто-то незримый.
– Приласкай меня, отец! Похвали! Вспомни, я пренебрегла Мамытом, к нему благоволит сам хан, и стала твоей женой. Мамыт до сих пор не может утешиться; стоит ему взглянуть на меня, воспламеняется весь! Заигрывает, нашептывает сладостные слова…
Ерназара словно молнией ударило:
– Сгинь! Убирайся, клятвопреступница! Испугавшись, что муж, чего доброго, ее поколотит,
Рабийби бросилась к двери, выскочила наружу. Через открытую дверь Ерназар увидел приближающихся к дому мать и сына.
По лицам сына и невестки Кумар-аналык догадалась, что между ними произошло что-то неладное, но ничем этого не обнаружила. Не в ее правилах было вмешиваться в семейные неурядицы.
– Сынок, Хожаназар весь в тебя, вылитый Ерназар в детстве! И сообразительный, и шустрый. Притомился, набегался на берегу, но на руки не попросился. Гордый, да и меня, старуху, жалеет.
– Вот какой он, мой Акбопе! – широко улыбнулась Рабийби. Так уж положено по обычаю: мать не может произносить имя своего первенца и должна называть его вымышленным именем. Так легче обмануть злой дух и отвести от ребенка напасть… – Если будет на то воля божья, следующий сын будет еще смышленее.
Кумар-аналык слегка нахмурилась: «Что-то Рабийби много болтает в присутствии мужа», – но попросила мягко:
– Разожги огонь, вскипяти чай, душа моя. Хожаназар, ты тоже помоги кише![3]
Когда они скрылись за юртой, мать проговорила с какой-то особой интонацией:
– Ерназарджан, выйдем-ка на воздух, сынок, сходим к водоему!
Однажды, когда Ерназар был совсем молодым джигитом, его одолел в поединке на тое опытный борец. От стыда и обиды он укрылся в доме и несколько дней провалялся в постели, уставившись в одну точку. Мать ждала, ждала, выжидала, когда душевная рана его заживет и он успокоится, а потом велела ему подняться и идти рыть землю. Ерназар привык беспрекословно подчиняться матери. Две недели, день за днем, он копал котлован. Кумар-аналык потом пустила в него воду, так в ауле появился рукотворный водоем. Вокруг посадили деревья, приспособили его для живой рыбы. Ерназар и его односельчане ловили ее в море, а потом запускали в водоем…
Ерназар послушно побрел вслед за матерью. Взглянул на водоем и обмер: воды в нем не было, на дне лежала мертвая рыба.
– Кто же мог учинить такое? – в ужасе спросил он.
– Я!.. Ты обращал когда-нибудь внимание, что здесь кроме рыбы и лягушек полным-полно.
– Мама, ты что, решила избавиться от лягушек?
– А теперь пусти воду!
Ерназар в недоумении открыл воду маленького арыка. Она полилась в водоем с веселым плеском, и вслед за ней туда со всех сторон начали прыгать лягушки. Дохлая рыба всплывала на поверхность воды, белея брюшками.
– Что ты думаешь об этом? Понял?
– Кажется, начинаю понимать, мама! Одно неумное действие – и погибла вся рыба, спаслись только лягушки… Пустили воду – лягушки тут как тут, а рыбу уже не вернешь!
