Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)

Купол юрты был закрыл кошмой лишь наполовину, и лунный свет свободно проникал сквозь отверстие: казалось, кто-то любопытный и нескромный заглядывает сверху в юрту, где в постели, рядом, раскинулись два молодых тела. Возле Гулзибы лежал Рустем. Голова его свесилась с подушки будто отделилась от туловища. Бай содрогнулся: они так крепко спят, потому что утомлены ласками… Как призрак, приблизился Сержанбай к постели, наклонился, надавил лезвием топора на ненавистную молодую шею. Тело Рустема тяжело и вместе с тем бессильно опало, вдавилось в постель…

Бай был странно, неправдоподобно спокоен, мысль его работала четко и ясно. Нет, он не будет убивать ее сам. Утром он приведет сюда людей, приведет Ерназара Алакоза, заставит ее, блудницу, перед всеми признаться в своем грехе. И какую мученическую смерть назначат ей люди, такой он, Сержанбай, ее и предаст…

Сержанбай оставил топор у изголовья Гулзибы и опять тенью выскользнул из юрты. Он отвел коня в загон и скрылся во тьме, решив дождаться утра подальше от этого богом проклятого дома.

Гулзиба проснулась, будто кто-то толкнул ее страшной, холодной рукой. Рядом с собой она обнаружила Рустема. Когда же он умудрился прилечь возле нее, когда приплелся сюда? Гулзиба вскочила, как испуганный джейран: совсем близко белело жуткое, мертвое лицо Рустема, а возле холодно поблескивало орудие, которым злодеяние было совершено.

Гулзиба не издала ни звука. Вся ее воля, вся выдержка сосредоточилась на одном – как отвести беду. О беде грозно и красноречиво говорил Гулзибе топор Сержанбая, поставленный около ее изголовья. Она по няла: это знак неизбежной казни, расправы с ней, неверной женой.

Из тьмы, из лавины мыслей Гулзибе нужно было выловить одну-единственную, спасительную! Ошибиться нельзя!

Откуда только взялись у Гулзибы силы! Она не почувствовала тяжести убитого, когда тащила его через двор. Ей казалось, что все это не она делает, а кто-то другой, кто снится ей в дурном, страшном сне! Она не заметила, как оказалась в маленькой землянке, где бай держал всякий старый хлам. Как схватила лопату и стала рыть, копать, копать землю, не ощущая напряжения и усталости. Яма получилась глубокая, аккуратная, ровная. Гулзиба столкнула в нее тело и так же равномерно и сильно вновь заработала лопатой… Она разбросала на этой тайной, глухой могиле охапки сена, разную рухлядь… Когда Гулзиба входила в юрту, пес отрывисто и громко залаял. Из маленькой юрты донесся недовольный голос Улбосын:

– Гулзиба! Это ты? Что ты там делаешь? Гулзиба в мгновение ока сгребла окровавленное

белье, вытерла о него топор, спрятала все в темный угол. Она двигалась с ощущением нереальности происходящего, еще не выявленного – для себя самой – потрясения оттого, что это двигается и это все делает она сама. Гулзиба видела себя будто со стороны, чужим, однако очень зорким зрением; вот выпрямилась, вот подала голос:

– Сестра Улбосын, прошу вас, ложитесь со мной, мне что-то не спится, страшный сон приснился!

– Это ты подняла шум на дворе?

– Я. Хотела было перебраться к вам, да собаки испугалась. Идите ко мне, мне страшно!

Улбосын прибрела полусонная, натыкаясь в темноте на одеяла и подушки, повалилась на постель. Гулзиба стерегла ее сон, как охотник добычу. Потом тихонько достала топор и, приподняв голову Улбосын, дважды ударила свою жертву по горлу. Улбосын захрипела, дернулась, испустила дух.

На рассвете Гулзиба услышала далекие голоса и поняла, что это идут по ее душу… Она приладила у своего изголовья топор, прилегла рядом с Улбосын, закуталась в одеяло.

– Поглядите-ка на эту сучку! – в ярости взывал к людям Сержанбай. – Дрыхнет, развалилась со своим полюбовником!

Сержанбай сдернул с постели одеяло и покачнулся, замер, как криво забитый кол. Гулзиба открыла глаза, зевнула и тут же потеряла сознание: то ли от пережитого, то ли от жуткого своего соседства.

Среди людей находился Ерназар Алакоз. Опомнившись, с трудом придя в себя, Ерназар гневно обрушился на старого бая:

Ты что, с ума сошел, несчастный?.. Грейся теперь у пламени, которое сам разжег.

Гулзиба то ли в бреду, то ли наяву простонала:

– Алакоз, я не виновата! Нет за мной никакой вины!

Однако Ерназар уже не слышал ее, он почти бежал к своему дому, спешил унести ноги от этого места. Навсегда с ним распрощаться.

Сержанбай стоял, застыв в безмолвии, как высохшее кривое дерево, к которому люди пришли, чтобы срубить или вырвать с корнем.

20

В хивинском ханстве наступила передышка от войн и междоусобиц. У главного военачальника поубавилось дел и забот, он зачастил к главному визирю – поболтать, обменяться дворцовыми новостями и сплетнями. Главный визирь этому рад-радехонек! Опасный соперник постоянно на глазах, – стало быть, не плетет против него коварные сети, не вступает в сговоры, грозящие ему невесть чем.

Чтобы выказать себя гостеприимным, радушным хозяином и приятным собеседником, главный визирь развлекал гостя забавными историями. Он знал их великое множество, особенно о Насреддине-эфенди; он был неистощим – один анекдот следовал за другим, доставляя удовольствие и слушателю, и рассказчику. Военачальник смеялся до слез, захлебываясь, еле-еле выдавливая из себя между приступами хохота:

– Как вы остроумны, как находчивы! Какая у вас бездонная память!.. Такого искусного, такого веселого рассказчика еще не видывал ни один ханский двор!.. Нет вам равного, досточтимый главный визирь, как в государственной мудрости, так и в замечательном острословии!

Главный визирь и главный военачальник, довольные собою и друг другом, пребывали в прекрасном расположении духа.

Однажды, когда они только-только отсмеялись над очередными похождениями Насреддина, осторожненько открылась дверь и в щелке показалась хитрая, узкоглазая физиономия Маулена-желтого. Он проник в приемную, как проникает шкодливый кот-ворюга, опасливо косясь на хозяина: в каком тот нынче настроении, не прогонит ли, не пнет ногой?.. Главный визирь, польщенный робостью и подобострастием своего осведомителя, поощрительно ему улыбнулся. Маулен расплылся в улыбке, приосанился. Главный военачальник подивился такой его наглости, но потом сообразил, что это, очевидно, один из армии доносчиков и лазутчиков главного визиря.

Главный визирь важно кивнул Маулену, подбородком указал ему место, которое тот мог занять, и продолжал рассказывать свои забавные истории.

– Э-э-э! В жизни бывают такие забавные случаи, что никакой анекдот не сравнится!.. Когда я был мальчишкой, то находился в услужении у прежнего нашего незабвенного хана. Однажды к хану – уж не ведаю, как это ему удалось! – проник мужчина. По виду его можно было принять за сумасшедшего. Глядя хану прямо в глаза, он потребовал, настойчиво потребовал для себя должность, и не какую-нибудь захудалую, а сытную да выгодную! Покойный хан был человек умный и находчивый. Он прищурился эдак и говорит с самым серьезным видом: «Я жалую тебе должность надзирателя над конскими хвостами! Ступай!» Посетитель обрадовался и, гордый и довольный, удалился. Да-а-а… Через неделю-другую приемную хана стали осаждать баи и бии с жалобами: «Мы лишились покоя! Какой-то ненормальный, ссылаясь на хана, утверждает, что он надзиратель за конскими хвостами. Расхаживает с тремя-четырьмя джигитами и отрезает, если не заплатишь ему налог, хвосты у всех лошадей подряд!» Хан повелел доставить пред свои ясные очи этого «надзирателя». Тот явился, да не пустой, а с богатой мошной! Негодник сдал деньги в ханскую казну! «С этой должностью я справился! – поклонился он хану и изрек:-Дайте мне теперь другую!» Хан, пусть земля ему будет пухом, милостиво на него взглянул: «Жалую тебе должность надзирателя за ветром! Ступай!..» Осенью наш надзиратель повадился со своими джигитами на гумна да мельницы. «Чтобы молотить зерно, нужно мое разрешение, я надзиратель за ветром!..» Опять приемная хана не могла вместить всех жалобщиков, повалили – не протолкнешься. Вызвал хан безумца опять, а тот и на этот раз явился во дворец с кучей денег и вновь сдал их в казну. Как, вы думаете, поступил наш хан? «Ты настоящий мужчина, мне нужны такие, как ты! Ты дорожишь должностью, ревностно выполняешь обязанности, умудряешься получать прибыль с конских хвостов и ветра! И тебе, и государству прибыль!»-похвалил хан безумца и велел выделить ему тысячу танапов земли, пожаловал бийство.

– Вах-вах! Ну и ну! – восхитился главный военачальник. – Каким мудрецом показал себя хан, каким хитрецом – сумасшедший! Хотя какой же он сумасшедший! Умный из умных!

– То-то и оно! Если хочешь добиться чего-то в жизни, неси хану, коли он потребовал шапку, вместе с нею и голову – заключил главный визирь и обратился к Маулену:– Ну, а у тебя есть какая-нибудь дол-жностишка, а?

– За меня некому замолвить словечко, а то не было бы человека на свете, который так бы старался на службе, как я! – потупил глаза Маулен. – Я бы превзошел того сумасшедшего, ей-богу. Я бы для хана заставил Амударью повернуть воды вспять. С любой должностью можно справиться, коли очень хотеть да стараться – сил не жалеть! Если желаешь угодить благодетелям да знаешь, чего они ждут да что любят!.. Э-э-эх! Я, к примеру, даже поинтересовался-выведал, какие блюда нашему возлюбленному владыке больше всего по вкусу! Вот вы, великий наш визирь, обожаете морковный сок!.. Так-то! К тому же ни один человек в моем ауле не догадывается, какой я ловкий, осмотрительный и наблюдательный. Считают меня простодушным, доверчивым, даже придурковатым. Я лишь притворяюсь простодушным да угодливым – чтобы добиваться своих целей!.. Трудно мне приходится с Ерназаром Алако-зом – того обмануть нелегко! – Маулен остановил поток слов, заметив, что главный визирь помрачнел, насупился. – Нет, нет, великий наш визирь, не сочтите, что я пришел выпрашивать должность! Мне она совсем не нужна! Она нужна моим родичам, без должности я в их глазах и не человек вовсе! Нет у меня авторитета! – Снова понесло-подхватило Маулена. – Я предпочитаю жить тихо и спокойно, но уж так повелось: имея должность, легче управлять людьми, влиять в интересах нашего премудрого хана!

– Ну и краснобай! – воскликнул главный визирь. – Ну и болтун!.. Ты пожаловал сюда, надеюсь, не для того, чтобы слагать касыды в честь должностей! Давай выкладывай свои новости! – Маулен бросил пугливый взгляд в сторону главного военачальника. Главный визирь повторил повелительно:– Выкладывай!

– Вернулись муллы из казахских, татарских и башкирских земель, – промямлил Маулен.

– Без тебя известно! Порадуй-ка меня свежими новостями!

Маулен почувствовал себя так, словно кто-то влепил ему увесистый подзатыльник. Его круглые глаза забегали в растерянности:

– Великий главный визирь, могу ли я, ничтожный, узнать, кто сообщил вам эти новости? Кто опередил меня?

– Эй, черношапочник, неужто ты считаешь себя единственной опорой ханского трона в твоих пыльных степях? – пренебрежительно ответил главный визирь. – До меня доходят сведения и о тебе тоже! О твоих неблаговидных поступках, позволяющих подозревать тебя в неверности, в продажности! Да и язык у тебя чересчур длинный…

Маулен покрылся холодной испариной: кто же клевещет на него, возводит напраслину?.. Ни одному человеку, кроме дяди, неведомо, что у него есть тайное поручение главного визиря – следить и докладывать…

– Великий главный визирь! Конечно, я приму с покорностью и ваш гнев, и вашу милость! Но я чист перед вами! О наших делах и уговорах я не обмолвился ни с одним живым существом! Пусть я сгину, если вру! – Маулен со страхом и подобострастием ловил взгляд главного визиря. Тот не сдержал улыбку, и Маулен затараторил опять:– Я шел к вам, чтобы доложить о проделках Алакоза, которого наш мудрый хан предусмотрительно выгнал из Хивы. Алакоз находится в сговоре с Генжемуратом! Генжемурат недавно вернулся от русских, из Оренбурга, мы-то все считали его погиб шим, даже поминки по нем справили! Этот самый Ген-жемурат только и знает что нахваливает русских.

– Об этом мне тоже известно. Расскажи поподробнее об Алакозе.

– Он вместе с Аскар-бием собирал у себя дома предводителей родов! Они совещались целый день и ночь! Зарлык-торе и Генжемурат – это правая и левая руки Алакоза!

– Ну, а ты сам?

– Я участвовал тоже; иначе как бы я узнал о том, что они задумали?

– Продолжай!

– Они отправились к Каракум-ишану, получили его согласие на то, чтобы создать самостоятельное войско. Войско «каракалпакских соколов»! Еще об одном порешили: если какой-нибудь бай не захочет отдать своего сына в «соколы», то он обязан будет обеспечить снаряжением одного воина. То есть конем, оружием… И теперь – самое плохое: есть у нас такие, что радуются всей этой затее, уж так радуются!

Главный военачальник в волнении привстал со своего места, опять сел, принялся теребить усы.

– И для каких же целей нужно им это войско?

– По их словам, чтобы защищать страну, защищать ислам и Каракум-ишана. Но я им не верю! Соберут они силы и пойдут войной на Хиву!.. Алакоз не будет сидеть сложа руки!

Главный визирь сидел неподвижно, прямо; он что-то прикидывал.

– А вдруг Алакоз действительно хочет угодить нашему хану, стать его опорой?.. – произнес он задумчиво, тихо. – Скажи-ка, а мать Алакоза… как она себя ведет в этом деле, что говорит?

– Когда совещались в их доме, она речь держала: «Богатею ханство нужно, чтобы держать в повиновении бедных. Бедняку ханство нужно, чтобы оно защищало его от баев. Хану нужно ханство, чтобы укреплять свой трон и повелевать людьми! – А потом спросила у тех, кто явился на этот совет:– Какое ханство намерены вы защищать?»

– Дурное намерение что уголь: если и не прожжет, так испачкает! – мрачно изрек главный военачальник.

Главный визирь скривился, будто от незрелого кизила, а Маулен нахохлился, как воробей, оказавшийся перед клювом ястреба.

Э-э, зачем придираться к словам? Цепляться к ним понапрасну? Эдак жить будет невозможно, а тем более – находиться у руля власти!.. – отрезал главный визирь. – Не обижайтесь на меня, на мою резкость! – слегка смягчил он тон, покосившись на главного военачальника.

– Разве я посмею! Во всей Хорезмской низменности не найдется человека, который обиделся бы на слова такого прозорливого и могущественного человека, как вы. Что касается меня, то для меня хуже нет, когда кто-нибудь выступает против меня с неприязненным словом! Оно для меня куда хуже самого острого копья! – счел все-таки необходимым поддержать свой авторитет главный военачальник.

– Не будь у человека языка, ворон давно бы выклевал ему глаза… Однако не следует пренебрегать одной истиной: беркут на мошкару не охотится.

– Чем колодец глубже, тем больше в нем воды. Вы же самый, самый глубокий кладезь разума и мудрости! Мы нижайше склоняемся перед вами и понимаем, почему вы находитесь у кормила власти, а нам доверена всего лишь сабля…

Маулен-желтый сидел, сжавшись, пытаясь разобраться, что же скрывается за этими высокопарными словами двух могущественных людей ханства… Что они говорят, но не договаривают друг другу? Его ухо лишь уловило слова главного военачальника: «Этому человеку нужно пожаловать должность…»

Главный визирь приказал Маулену выйти и ожидать за дверью.

– Вы только что справедливо заметили, что вам доверена сабля! – Главный визирь не скрывал своего недовольства. – Зачем вам вмешиваться в сферу, которая вас не касается?.. Я пока что в здравом уме и памяти и сам знаю, чего заслуживают мои соглядатаи. У этого человека нюх, как у собаки, а вот преданности – нет! Я должен его испытать, еще и еще раз проверить. Должность главного визиря мне не так просто досталась, не по протекции, а по заслугам… Я еще, слава богу, соображаю, в чью пиалу с шербетом добавлять мед, а в чью – яд…

– О великий главный визирь, я, ничтожный, надеюсь, смиренно надеюсь, что в мою пиалу вы не добавите яда… – поджал тонкие губы главный военачальник.

Главный визирь решил сменить гнев на милость:

– О-о! Ведь мы друзья! Яд у меня припасен для врагов! Их, увы, такое количество у нашего высокочтимого хана, что на всех не хватит!.. – Он нервно передернул плечами, потом крикнул:– Введите черноша-почника!

Маулен протиснулся в полуоткрытую дверь бочком, остановился поодаль от сановников. Потом затрещал как сорока, забыв о придворном этикете:

– А еще Ерназар Алакоз высказал одну крамольную мысль, когда они там обсуждали дела, связанные с каракалпакскими соколами. «Соколы должны быть закаленными, сильными, преданными нам воинами, готовыми ко всему – к стуже, плену, пыткам, зиндану, голоду, – сказал он. – Нас ждут тяжкие испытания и борьба, мы не вложим сабли в ножны, пока не создадим каракалпакское ханство, которое даст свободу нашему народу!»– Маулен глубоко, с облегчением перевел дух, будто сбросил с себя непосильную ношу.

– Маулен, ты хорошо выполнил свой долг! Но впредь помни: надо быть всегда на страже! Кто посеет плохое зерно, тот ничего не соберет! Возвращайся домой! Присоединись к соколам, следи внимательно за тем, чему они обучаются, какие цели у Алакоза. Авось после этого твои посевы и принесут тебе урожай!

Маулен-желтый вышел от главного визиря посрамленный, униженный. Он никак не мог взять в толк, за что же визирь так отчитал его, да еще в присутствии главного военачальника. Почему говорил с ним, как с последним из последних глупцов, последним из последних слуг! Будто он провинился, а не оказал ему важную услугу.

Путь Маулену предстоял долгий, времени было достаточно, чтобы подумать обо всем. «Овцу режут и для свадьбы, и для поминок, ей всегда один конец – что в праздник, что в горе… Не уподобился ли я овце? Да еще по собственной глупости!.. Недаром говорят, что собака бывает бита столько раз в день, сколько раз повстречается с глупцом… Я – собака, главный визирь – глупец! Сколько раз его встречу, столько и буду битым». Конь медленно брел вперед, Маулен чувствовал себя как змея, которую оглушили палкой: головой она двигает, вертит ею в разные стороны, а ничего не видит… «Что я делаю? – стучало у Маулена в висках. – Что я такое творю? Глупец ты, Маулен, глупец, растерявший остатки разума! Сам, своими руками пачкаешь, поганишь котел, из которого ешь. Унижаешь свою страну, свою землю!.. Если умрешь, кто тебя предаст земле по обычаю предков? Кто справит по тебе поминки? Уж, ясное дело, не главный визирь!.. Люди твоей несчастной страны будут с тобой до конца! Твои земляки да сородичи, тот же Ерназар Алакоз, которого ты предаешь!.. – Маулен искренне корил себя. – Без них я пустое место, мелкая, ничтожная тварь! Человек должен держаться своей родины, только ее! Правильно учили наши предки: человека, которого полюбит его страна, полюбит и весь мир! Почему же я не могу стать таким человеком? Что мне мешает?.. Что? А если прямиком отправиться сейчас к Алакозу и покаяться, признаться во зле, которое я причинил ему?.. Ведь народная мудрость гласит: если продашь ковер соседу, то один краешек ковра навсегда останется твоим!.. Сделать добро Ерназару и его сподвижникам куда как лучше, чем служить-прислуживать главному визирю! Мау лен стащил с головы шапку, почесал в затылке. – Эх, знать бы наперед, что ждет человека! Насколько проще бы жилось, насколько меньше бы ошибок делалось!..» Он переправился через Амударью, подвел коня к воде, чтобы напоить.

– Маулен-желтый, здравствуй и прощай, счастливого тебе пути! – послышалось громкое приветствие.

– А-а-а, Мадреим, это ты?! Откуда и куда направляешься?

– Видишь, во-о-он Нукус! Красивое местечко, правда? А дочь здешнего бия еще краше!

– Ну и ловкач, ну и проныра! Небось и сына-наследника у бия нет, так что умрет он – и все его богатства тебе достанутся! Ну, я тоже не лыком шит! Меня в самой Хиве уважают, так что еще увидишь меня высоко-высоко!

– Да пошутил я, Маке, пошутил! Еду дядю навестить в аул! – смущенно признался Мадреим.

– Ты хитрый, но я тоже не простак! Это я, я пошутил! Ну, прощай, нам с тобой не по пути! – Маулен проклинал себя за длинный свой язык, за страсть к хвастовству…

…Маулен спешился около юрты Сержанбая. Кругом пустота, тишь, будто все повымирали. Однако перед входом в юрту поставлены два больших очага: в котлах, видать, недавно готовили пищу, вон еще и золу убрать не успели. «Господи, да не приключилось ли чего худо го с дядей? Уж не скончался ли он, часом, ведь домой-то повернул чуть живой? Но тогда бы родственники голосили, толпились бы здесь!»

Маулен сунулся в сторону загона, оттуда за ним настороженно следил Басар. «Что-то приключилось! Что-то неприятное произошло! Не знаю, как и в дом-то войти – то ли с плачем, то ли молча?» Маулен привязал коня и опасливо шмыгнул в юрту.

Там лежал Сержанбай, бледный, осунувшийся, постаревший. Маулен опустился у его ног. Что с тобой, дядя?

– Маулен, читай поминальную молитву! Умерла моя старшая жена! – Из глаз бая покатились крупные слезы.

В юрте показалась Гулзиба, держа в одной руке дастархан, в другой чайник.

– Пусть душа бедняжки найдет успокоение на том свете! – скороговоркой произнес Маулен. – Сильно она страдала, сильно, что не могла родить тебе наследника!.. Если Гулзиба благополучно разрешится, то ты, дядя, устрой на счастье большой той… Сношенька, вели Рустему бросить моему коню сена!

– Нет Рустема! Он, оказывается, отправился вслед за нами в Хиву! – вздохнул бай.

– Да, судя по всему, братец мой решил набраться ума-разума, на белый свет поглядеть, прежде чем жениться! – пошутил Маулен.

Гулзиба расстелила скатерть, помогла баю приподняться, подложила ему под локоть подушку с ярким узором.

Они молча напились чаю, и Маулен подумал, что сейчас не время заводить с дядей серьезные разговоры – уж очень он немощен. Маулен сослался на усталость и распрощался.

На дороге он нос к носу столкнулся с муллой Шари-пом. Маулен попросил муллу навестить дядю.

– Ладно, а куда сам несешься, людей с ног сшибаешь? Нет чтобы посидеть с больным дядей. Ох, люди, люди, совсем не боитесь божьего осуждения!

– Несусь, очень спешу я к Ерназар Алакозу!

– Ага! Хочешь, как и другие безбожники, плясать под его дуду? Ружьем поиграть захотелось? – вцепился в Маулена мулла Шарип.

– Джигит, который боится взять в руки оружие для защиты своего народа, все равно что продажная жен щина! А шлюха – это пища без соли! Я не из таких людишек!

– Ну ты молодец, Маулен! Как отбрил муллу! – Мадреим возник рядом с Мауленом как из-под земли. – Мудрецы учат: избегай бессовестного! Ты, я вижу, исправился. Поедем вместе! У людей с благими намерениями одна дорога.

21

Осень подходила к концу.

В степи задул пронизывающий до костей ветер. Он носился над Аралом, ломая, корежа хрупкую еще корочку на поверхности его вод, сбивал с ног путников, оказавшихся на степной тропе…

И только всадникам в черных чекменях и желтых шапках ни ветер, ни холод, казалось, нипочем. Они состязались в силе, быстроте и ловкости, с гиканьем гонялись друг за другом, лишь пар валил от их разгоряченных потных лиц и от взмыленных их лошадей.

– Отдых! Обед! – объявил зычно Ерназар. Всадники наперегонки пустились к реке, спешились,

достали, как по команде, из хурджунов лепешки и, обмакивая их в ледяную речную воду, тут же набранную в походную посуду, начали быстро, энергично работать челюстями… Утомленные бешеными скачками, разгоряченные лошади жадно пили воду, войдя в реку, взломав тонкий покров льда.

Сегодня кыраны наслаждались волей, особенно остро ощутимой после десяти дней пребывания в темных и сырых землянках, вырытых у зарослей приморского камыша. В день они получали одну лепешку и одну пиалу холодной воды – так порешил Ерназар, чтобы лучше закалить соколов, будущих защитников каракалпакской земли… Сегодня с утра он вывел шестьдесят своих джигитов, разделенных на десятки, в степь и устроил состязания между ними.

Во время скудного обеда они тоже сидели по группкам, вместе со своими десятниками. Лица у всех исхудалые, бледноватые, но оживленные и улыбающиеся. Ерназар зорко всматривался в воинов и, к своему удовольствию, видел молодой блеск в их глазах, слышал задорные шутки и смех.

– Соколы! Теперь – на солнце, погрейтесь! – отдал он новую команду.

Опять все лавиной тронулись в поисках удобных, освещенных солнцем местечек. Ерназар заметил, что Маулен кого-то. ищет глазами, озирается. «Проныра, хочет сообщить мне еще какую-нибудь новость!.. Да, огорошил он меня недавно! Принес весть, что жена Сержанбая разрешилась сыном! Жена Сержанбая!..»

Ерназара отвлекли шум и хохот, донесшиеся с привала, где расположились джигиты Генжемурата. Он прислушался к разговору, который вели кыраны.

– Какая болезнь лишает человека сна?

– Зависть!

– Верно, очень верно!

– Тоже умники! Скажут же такое – зависть!.. Голод да нищета – вот самые страшные болезни, от них действительно не уснешь! Попробуй-ка на пустой желудок!.. Вот если бы каждый мог клевать то, что нашел да заработал сам, тогда бы все спали сном праведников.

– Чего захотел, куда замахнулся! Тогда бы лишились сна судьи, муллы… и ханы. Они бы с голоду померли!

Все дружно захохотали.

Ерназар улыбнулся в усы и направился к десятке Зарлыка, в которую определил своего сына Хожаназара: хоть и не вышел еще мальчишка годами, пусть привыкает к воинской доле. Здесь тоже стоял шум.

– Что такое жизнь?

– Жизнь – это не прожитые годы, а совершенные тобой дела.

– Дела, жизнь!.. Судьба сильнее их!

– А почему собака называется собакой?

– Потому что она лает на всех подряд – и на того, кто появился поблизости, и на того, кто не появился. Просто не может она не брехать!.. – подал голос Хожа-назар.

Ерназар ходил от одной группы к другой, сам не вступал в разговоры, но слушал, внимательно слушал, стараясь понять, чем живут, о чем думают, как понимают жизнь его соколы. Рядом с ним оказался Маулен-желтый.

Что, Маулен, заскучал? – спросил он первое, что пришло на ум.

– Нет! Вспомнилась мне народная мудрость: «Не бойся зимы, за ней придет весна!» Сейчас мы переживаем зиму, но потом наступит весна, Ерназар!

– Сейчас мы переживаем лето, Маулен. После лета придет осень, потом зима, потом уж весна, – поправил его Ерназар.

– Голому да босому не страшны ни снег, ни дождь. Стали соколами – ко всему привыкнем!

– Да, привыкать придется! – подтвердил Ерназар и стремительно зашагал дальше.

Мысли его, помыслы вновь сосредоточились на том, что занимало его последнее время неотступно: «Когда, когда отправиться к русским? Какой момент выбрать? И достаточно ли у нас теперь воинов? Что скажут, как посмотрят на нас русские чиновники? Захотят ли выслушать и понять? Цель нашего присоединения к России, кажется, теперь ясна, ясна и Генжемурату, и Зар-лыку, и младшему Ерназару. Как быть с остальными десятниками?»

Алакоз тихонько подозвал Ерназара-младшего.

– Собери-ка всех десятников вон к тому туранги-лю! – распорядился он.

Когда все собрались, Ерназар решительно приступил к делу.

– Десятники, я хотел бы с вами посоветоваться. Судя по всему, сейчас к нам больше никто не присоединится. Думаю, пора нам оставить место, где мы эти дни проходили воинскую выучку, переместиться… Туда, где условия еще суровее, где погода стоит прохладнее. Минуем казахские степи, приблизимся к русским владениям! Авось там нам удастся встретиться с русскими начальниками и вернуться в страну нашу намного сильнее…

– Если мы доберемся до Оренбурга, я покажу вам русских лекарей, которые спасли меня от верной смерти! – вскричал Генжемурат.

– Джигиты, Ерназар-ага предлагает дело! – откликнулся вслед за ним младший Ерназар, потом нахохлился как сова. – Однако мне хотелось бы, Ерназар-ага, предостеречь всех: военная тайна – это тайна тайн; от того, сохраним мы ее или выболтаем, зависит судьба народа. Поэтому пусть каждый из вас даст клятву молчания.,

– Дадим! – дружно согласились все.

– Коли так, то сегодня же распустим наших соколов по домам, – сказал Алакоз, – пусть каждый готовится в поход, запасет продукты на месяц. Объявите своим молодцам, что мы перемещаемся на новые места, чтобы продолжить занятия.

– Надо, как и в прошлый раз, получить благословение Каракум-ишана, – заметил Ерназар-младший.

– Верно! Только надо сделать это хитро, чтобы он ничего не заподозрил! – поддержал Генжемурат.

– Сделаем так, как он нас сам учил, – кивнул Алакоз.

22

Фазыл сильно переменился с той поры, как получил в Хиве бийство за доблесть, проявленную в походе против русских. Он стал молчаливее, сдержаннее, не вступал в споры и обсуждения, сторонился остальных биев. Однако обвинить его в том, что он забыл о народе и его интересах, тоже нельзя – послал же он в каракалпакское войско молодцеватого джигита из своего рода.

Как и прежде, Фазыл раньше других собирал ханский налог, первым отвозил его в Хиву. Не отставать от него в этом старался разве только Саипназар.

Как-то они возвращались вместе из Хивы. Саипназар болтал без умолку, перескакивая, по своему обыкновению, с одного на другое. Добрался и до Алакоза, принялся клеймить его, охаивать. Фазыл рассердился и буркнул:

– Да ты, похоже, перестал быть мужчиной.

– Почему это? – вскинулся Саипназар.

– Пустомеля ты, пена наносная! Простить не можешь, что Алакоз велел на «ага-бии» слегка тебя поколотить! А над тем не задумываешься, что Ерназар Алакоз страшен нам не этим! Его за другое следует ненавидеть. Ведь он ведет народ и нас вместе с ним к погибели…

– То есть как это? – растерялся Саипназар.

– А ты сам пошевели мозгами, может, и дойдет до тебя! – поморщился, как от зубной боли, Фазыл.

Это заявление Фазыла, человека, не любящего бросать слов на ветер, заставило Саипназара задуматься и, кажется, что-то понять. И хотя оба они не пускались больше в объяснения и откровенности, но стали держаться ближе друг к другу, стали чаще вместе ездить в Хиву.

Сегодня они собирались в путь, чтобы отвезти налог за осенний урожай. Они уже тронули было коней, как показались и пронеслись мимо них разгоряченные быстрой ездой соколы.

– Ну и ну! Кожа да кости остались! Из-за бессердечного этого Алакоза! – проскрипел Саипназар. – Чего скалишься, чему радуешься?! – вдруг сорвался он на крик, завидя отставшего всадника.

– Нас ждет семидневный отдых, страдалец ты наш! – насмешливо откликнулся всадник.

– А потом, после отдыха? – равнодушно осведомился Фазыл.

– Потом уйдем далеко-далеко на учения, примерно на месяц! – бодро сообщил молодцеватый складный парень.

– У какого десятника служишь? – поинтересовался Фазыл.

– Десятник у нас самый лучший – Генжемурат! – гордо отозвался парень и поскакал догонять товарищей.

Фазыл вздрогнул, гневно стиснул кулаки: «Эх, проклятье! Жаль, дрогнула тогда у меня рука! Попасть-то я попал ему в спину, да не уложил наповал!»