Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

Наступил день, когда хозяин вызвал Каллибека к себе:

– Я тобой доволен! Мулла тоже! А теперь слушай! Мы собираемся освободить Среднюю Азию от русских. Пробил твой час. Возвращайся на родину. Ты теперь грамотный, хорошо образованный мулла. Вживайся там, в своих краях, либо как мулла, либо как дервиш или там странник, путешественник – это как тебе будет удобнее. Но… но все, что отныне будет изрекать твой язык, – должно быть направлено против русских! Тебе будут верить – народ у вас доверчивый и темный! Ты много повидал! Англия сделала тебя человеком!..

Каллибек сразу же вспомнил Каракум-ишана. «Видно, этого тоже обучали здесь премудростям ислама! Ненависти к русским… Чтобы меня не пристрелили на месте, для вида соглашусь!»

– Хорошо, хозяин! Понял! – ответил он решительно.

Вскоре Каллибека посадили на корабль, отплывающий в Париж..

Каллибек оказался в Париже. Здесь, в этом многолюдном, ошеломляющем своей красотой городе, Каллибек замыслил удрать, скрыться от своих спутников.

В большом городе затеряться было нетрудно. Каллибек купил новую одежду, переоделся, свою отнес в укромное местечко и ночью сжег… В каждом прохожем ему мерещились преследователи, люди, которым приказано изловить его и привести на расправу к хозяевам. Каллибек устроился мусорщиком в глухом парижском пригороде, но, боясь за свою жизнь, часто менял жилище и работу… Со временем он узнал Париж не хуже тех, кто родился и вырос на бедных его улицах и в переулках… И все же беспокойство все гнало, все подгоняло Каллибека куда-то, пока не пригнало в Марсель. Здесь он нанялся в порт грузчиком.

* * *

«Эх, глупая моя башка! – отрывочные слова Каллибека скорее напоминали бред, чем связную нормальную речь. – Дырявая моя голова! Почему я удрал в Париже от тех, кто направлялся в наши края!.. Уж они бы доставили меня до родных мест, обязательно бы доставили! А там… Кто помешал бы мне там во всем признаться моим соплеменникам, покаяться!.. Казнили бы меня или помиловали, зато я все же увидел бы родину, вдохнул бы ее воздух, выпил бы глоток воды из Амударьи!.. Жил ли, умер ли – похоронен был бы на родной земле! На своей сторонушке!.. А может быть, я поступил правильно?.. Искупил теперь своими страданиями, своими муками прегрешения против Михайлова, Тенела, Ерназара-ага?.. Свою измену русскому царству?.. О господи! Прими мою душу с миром! О, как не хочется умирать… в этой знойной пустыне, в безвестности… Вдали уже виднеются мои… мои… наши холмы и горы. Добраться бы, уцелеть! Ведь не раз я бывал на краю пропасти…»

В Марселе Каллибек пробыл недолго; через год судьба занесла его в Алжир. Его нанял к себе одновременно и садовником и сторожем состоятельный алжирец; Каллибек обхаживал и охранял сад, большой сад с финиковыми пальмами, а когда созревал урожай, собирал его. Он собирал и припрятывал финиковые косточки; мысли о родине не покидали Каллибека; он мечтал по возвращении высадить у себя в стране финиковые рощи… Рощи райских деревьев… И быть садовником…

Образ жизни приучил Каллибека к постоянному молчанию, к постоянной настороженности и замкнутости. Он на собственном, горьком опыте убедился, что на чужбине единственный его друг – это он сам и что никто, ни один человек, не придет к нему на помощь. Рассчитывать можно лишь на себя, а следовательно, раскрывать и душу, и рот не стоит… Каллибека все считали глухонемым, и его это устраивало. А сам он научился и слушать, и слышать, и наблюдать.

Хозяин Каллибека куда-то переехал, и его наняли к себе два дюжих молодца; они объяснили ему, что работа у него будет ночная, нелегкая, зато прибыльная. Каллибек догадался потом, что они контрабандисты. Действовали они всегда ночью – выходили, когда стемнеет, в море, принимали какие-то тюки с судов, мешки, возвращались под покровом ночи в свою тщательно замаскированную то ли землянку, то ли пещеру; прятали там добычу и заваливались спать. День у них превращался в ночь, ночь уходила на опасный контрабандистский промысел.

Обедали хозяева Каллибека ближе к сумеркам. Они сосредоточенно, мрачно поглощали пищу, вроде бы и не ощущая ее вкуса и запаха. Они выделяли Каллибеку часть вырученных денег, как он догадывался, – совсем незначительную часть, но кормили-поили досыта: на веслах им нужен был сильный гребец. Иногда контрабандисты пропадали на день-два, а то и на три. Каллибек тогда оказывался запертым на замок, в одиночестве, с небольшим запасом воды и пищи – как в зиндане…

Пролетели еще два года его жизни.

Однажды контрабандисты явились в полночь очень возбужденные. Они спустились в свой тайник и вскоре предстали перед Каллибеком с мешками за плечами. Хозяева переложили содержимое в один здоровенный мешок и взвалили его на плечи Каллибека. Мешок был очень тяжелый.

Потом, как обычно, они бесшумно уселись в лодку и приказали Каллибеку грести, соблюдая особую осторожность. Они плыли долго, однако сегодня никто сигнала им не подавал. У Каллибека, уж на что он был вынослив и закален, начали неметь руки. На этот раз ни один из контрабандистов почему-то не подменял его на веслах. Они лишь понукали его шепотом: «Давай, давай, быстрее, быстрее!»

Каллибек заподозрил недоброе. Контрабандисты замыслили избавиться от него! От свидетеля! А потом бежать, скрыться от только им известной беды… Каллибек внутренне подобрался, приготовился к схватке… Один контрабандист набросился на него и тут же, получив удар веслом, с глухим криком полетел за борт. Каллибек не стал медлить и дожидаться, пока на него кинется второй, – приготовился к новому удару. Он успел оглушить рулевого и пихнуть его ногой – тот скатился в море. Каллибек ьидел, как один из утопающих схватился за мешок и так вместе с ним и пошел на дно. Рун левой кричал, ругался, умолял, но дотянуться до лодки не мог – Каллибек отгонял, отпихивал его веслом…

…Каллибека заметили с большого торгового судна и подобрали едва живого…

Начались его скитания из города в город, из страны в страну. Где он только не был: Александрия, восточный Судан, Египет… Менялось вокруг все – неизменной оставалась изнурительная и грязная работа ради куска хлеба, ради того, чтобы не умереть от голода.

В Суэце ему удалось за три года скопить денег на проезд до Бомбея. Каллибек слышал, что в Индию прибывает множество купцов из разных частей света и стран, из Туркестана тоже. Он решил добраться до Индии, а там и до родных мест… Каллибек смог оплатить капитану корабля свой проезд лишь наполовину, остальную половину – работой.

Индия ошеломила Каллибека: огромная страна, разноязыкая, пестрая, очень богатая и совсем нищая. Здесь, как и повсюду, припеваючи жилось людям с толстым карманом, и она была очень неуютной для тех, кто не располагал таковым. И в Индии Каллибек изведал лишения, голод, болезни. Он понял, окончательно понял, что человек без родины – полчеловека, а может быть, и совсем не человек. Он направился на север страны. С кем только судьба не сводила его в его странствиях! Каких только людей не встретил! И все же ни с кем по-настоящему и не сблизился. Попутчики так и оставались для него попутчиками…

Каллибек никого не винил в этом: жизнь самого его сделала угрюмым и скрытным, недоверчивым и подозрительным… Он не внушал людям доверия…

В одном из городов Каллибек познакомился с пожилым седым человеком по имени Аман. Рассказав, что отец его был каракалпак, а мать – индианка, Аман поведал Каллибеку, что отец завещал ему обязательно побывать на его родине.

Каллибек обрел в этом сдержанном, много изведавшем на своем веку человеке не просто спутника, но и доброго товарища: у них была общая цель. Плечом к плечу двигались они по Шелковому пути в Туркестан, на землю предков.

Оказавшись в глуби Каракумов, Каллибек и Аман были уже совсем на пределе сил – измождены, истощены зноем, голодом и жаждой. Верные клятве не покидать друг друга, они готовились вместе принять смерть…

* * *

Каллибек призывал на помощь бога, молил продлить им жизнь, хоть на малый, совсем крошечный срок – увидеть бы только на миг каракалпакскую степь, родной аул…

Вдруг Аман слегка сжал его пальцы: Каллибек взглянул на него; из горла Амана вырвался хрип:

– Пески шевелятся… Каллибек оперся на локти.

– Люди! Люди!.. Всадники! – напрягся он, чтобы произнести всего три слова надежды.

Каллибек ошибся, назвав людьми разбойников… Они, будто настоящие пустынные шакалы, обладали зорким зрением: углядели распростертые на холме тела, прискакали.

– Эй, кто такие? Спускайтесь вниз! По-прежнему держась за руки, Каллибек и Аман

покатились вниз. Следом посыпался песок, забивая им глаза, уши и рот. Всадники приблизились.

– Ба, да это же – ожившие покойники? – присвистнул один из них. – Нам не привыкать! Мы в песках только таких и встречаем! Одни, без каравана!.. Ну и что, небось подыхаете от голода и жажды! И на нас рассчитываете, а? – словно прокаркал он.

Ружья у всадников были английские, и Каллибек подумал: «Неужели англичане и сюда добрались?»

– Люди добрые! Помогите! Умираем! – взмолился он, и по его щекам потекли слезы.

– У нас самих туго с питьем и едой. В наш век задаром ничего не дается! – начал кривляться другой всадник. – Мы подбросим вам хлеба и воды, от себя, можно сказать, оторвем, но с условием… Вон, видите, саксаул? Кто первый добежит до него и вернется к нам обратно, тот и получил хлеб и воду!

Саксаул врос в пески, как одинокий, брошенный на произвол судьбы старик…

– Да вы смелее, до него не более сорока шагов! Никакие мольбы, никакие слезы не способны были

разжалобить этих зверей – это Каллибек и Аман понимали. Они отпустили руки друг друга и сделали шаг вперед. Тут же рухнули оба. Поползли.

Всадники чуть не валились с коней от хохота: – Эй вы! Ублюдки! Вы не люди, вы – ящерицы?

– Видать, хочется сучьим детям жить! Выжить! я

– Давайте быстрее, быстрее, поторапливайтесь! Вас ожидают хлеб и вода!

Каллибек начал обгонять Амана; старик схватил его за ногу, пытаясь задержать.

– Не оставляй меня, друг, не оставляй!..

– Аман, все будет пополам! – прохрипел, оглянувшись, Каллибек. Аман отпустил его, и он пополз дальше, вперед, вперед – к хлебу и воде. К жизни!

Грабители бросили две маленькие лепешки, положили у ног крохотный, как детский кулак, бурдючок…

– Поднимайтесь вон на ту вершину! На северо-востоке от нее увидите заросли турангиля. Возле них проходит дорога, она прямиком выведет вас через три дня пути в аул! – объяснили Каллибеку всадники и скрылись.

Каллибек сделал два глотка и огромным усилием воли остановил себя – оставил воду для Амана. Разломил пополам одну лепешку и тут же вцепился в нее зубами. Аман неподвижно лежал лицом вниз, шагах в двадцати. Вместе с водой и кусочком хлеба к Каллибеку вернулась жизнь, к тому же он узнал дорогу! Он положил хлеб за пазуху, с величайшей осторожностью взял в руки бурдючок с водой и пополз к Аману. Тот был недвижим. Каллибек наклонился, приподнял его голову; с нее, как слезы, заструился песок. Он позвал: «Аман-ага, Аман-ага!»– влил ему в рот несколько капель воды. Никаких признаков жизни. И тут Каллибека ударила мысль: его товарищ мертв, не выдержал этой дикой, этой жуткой гонки! Каллибек зарыдал. И откуда только у него брались слезы, ведь тело его и глаза совсем высохли!.. Но у горя неисчислимые запасы – и слез, и сердечной боли, и душевных мук…

Каллибек оплакивал горькую жизнь свою и Амана, страдания и муки, которые оба они пережили в этом страшном мире, где полным-полно людей, но где царит непроходимое, неодолимое, всесильное одиночество…

Он похоронил Амана под сыпучими песками Каракумов; чтобы его могила не затерялась вовсе, Каллибек воткнул в изголовье ветки саксаула. Прочитав заупокойную молитву и в последний раз оглянувшись н" а холмик, двинулся в направлении, которое ему указали всадники.

У подножия холма, на который ему предстояло подняться, Каллибек споткнулся обо что-то твердое, острое и слегка поранил ногу. Он вгляделся – это был человеческий череп.

Каллибек содрогнулся.

4

Народ – что море. Уж и ветер давно утих, а оно, если разбушуется-разволнуется, все не успокаивается…

После прихода русских каракалпаки долго еще пребывали в волнении, взбудораженные событиями, исполненные надеждами на лучшую жизнь. Возникали и затихали слухи, рождались были и небылицы, но все они были светлые, радужные. И русские люди представали в них всегда добрыми, великодушными, сильными защитниками слабых и обиженных. Прошел слух, что земли по северному берегу Амударьи отходят к русскому царству. И потянулись люди с южного берега на северный целыми аулами, целыми семьями…

Пронесся слух, что русские припугнули хивинского хана, запретили ему вмешиваться в дела каракалпаков, угнетать и притеснять их, – у людей новая радость, опять ликование…

Однажды в ауле, на берегу Казахдарьи, появилась семья Тенела. Он сам, Лукерья, их дети, лошадь, осел, повозка с поклажей. Люди опять стали судить-рядить: да, не зря, ясное дело, не зря бросали они в небо шапки, не зря присоединились к России! Вон каким молодцом да богачом вернулся их Тенел! Вон какую семью завел да привез на родную землю!

Лукерья все годы их совместной жизни исподволь выведывала у Тенела о привычках и обычаях его народа. Дети Тенела тоже никого не чурались; они охотно, хотя и скромно, отвечали на вопросы, которые так и сыпались со всех сторон.

– Ой, Тенел, ой, ровесник! – хвастался один из его старых приятелей, – Первым признал тебя я! Как только упал мой взгляд на твоего пострела, так я обо всем догадался и смекнул! Сын – вылитый ты! Когда ты уезжал, ну такой, точно такой был!.. Ох, бежит же, скачет времечко, ой скачет, не угонишься за ним!.. И сестра твоя, бывало, так же опрятно тебя и чистенько одевала!..

Тенел продолжал разгружать лошадь и осла. Люди стали ему помогать. Потом кто-то прикинул местечко, поровнее да поудобнее, для лачуги, очистил, притоптал-выровнял землю; другие поспешили – кто за тамариском, кто за камышом… И вот уже встает-растет на глазах у всех лачуга для семьи Тенела. Лукерья тоже не сидела сложа руки. Она соорудила очаг, разожгла в нем огонь, поставила на него кумган с водой; потом принялась сооружать треножник для котла. И не напрасно: кто-то из старых друзей Тенела привел по такому случаю маленького ягненка на поводу…

Около нового жилища Тенела стало совсем шумно и весело, то и дело раздавались шутки, смех. Люди радовались…

Шло время. К семье Тенела тянулись все, кто жил с нею рядом, по соседству, или же вдали, кто шел или ехал мимо аула. Каждого Лукерья и Тенел встречали приветливо, от чистого сердца, каждому, как могли, старались ответить на вопрос о том, какая она, Россия, как там живут люди, что делают, как одеваются, что едят, какие там праздники.

Постепенно Тенел обжился: построил себе на русский манер небольшую избу, покрыл ее соломой. Купил барана и двух коз. Лукерья с дочкой настегали одеял и подстилок. Тенел и Палван разыскали среди зарослей тростника красную коноплю и из ее волокон сплели сеть. Рыбной ловлей глава семьи увлек всех домочадцев – ею охотно занимались даже Лукерья с Марией.

В один из дней всей семьей, расположившись около необычного своего для каракалпаков дома, вязали невод. Этому искусству Тенел обучил и сына, и дочь, и жену. Около соседней юрты появился человек. Он был в лохмотьях, которые висели на нем как на жерди; на голове – длиннющие, давно не чесанные волосы. Невольно сразу же привлек внимание его нос. Он был как-то странно сплющен, что придавало лицу выражение не то устрашающее, не то беспомощное… Судя по всему, дервиш-попрошайка. Бродяга оперся на посох и затянул гнусаво, нудно:

Эй, люди, послушайте меня!

Начало жизни всегда прекрасно,

Но конец ее всегда тяжел!

Каждый человек ищет смысл жизни,

Но познал ты его или нет,

Но постиг ты тайну бытия или нет, —

Все равно не кичись, ибо конец один у всех!..

Импровизируя на ходу, дервиш тянул печальную, безнадежную свою песню. Тенелу показался его голос знакомым, отдаленно напоминал ему чей-то… Но чей?

В дверях юрты показался старенький человек; он держал копченую рыбешку – она уместилась у него на ладони.

– Эй, дервиш! Ты много странствовал, а кто много видел, тот много знает. Прямо мучение мне с глазами! Они почти не видят! И кости не дают мне покоя – все ноют и ноют! Может, подскажешь мне средство от моих болезней?

Бродяга взял у старика рыбешку, бросил в видавшую виды переметную суму, скривил губы в улыбке-гримасе.

– Разве есть лекарство, разве может быть целебное средство от старости? От твоих болезней тебя избавит только одно – смерть!

Старик, будто ему к пяткам приложили тлеющие уголья, резко отпрянул от дервиша и спрятался в юрте.

Бродяга направился к избе Тенела.

Тенел одним глазом наблюдал за дервишем. На его бедре он увидел непременную принадлежность всех дервишей – горлянку, но эта была сделана из человеческого черепа, покрашенного в черный цвет. Бродяга протянул к Палвану руку за лепешкой и вдруг схватил мальчика обеими руками; не отпуская его, так и впился в него глазами. Он одеревенел, точно превратился в иссохший, готовый рассыпаться в прах ствол без коры.

Лукерья всполошилась.

– Дервиш, отпусти мальчика! – крикнула она. Тот отпустил Палвана и поплелся прочь, как неживой. Сам не ведая почему, Тенел позвал:

– Дервиш, вернись! Выпей пиалушку чая вместе с нами!

Тот, еле передвигая ноги, повернулся. Хрипло, внезапно лишившись голоса, бродяга с волнением прошептал:

– Люди добрые! Этот мальчик кого-то мне напоминает!

– Кого? – тоже шепотом откликнулся Тенел, почти узнав его и боясь себе в этом признаться.

– В детстве у меня был друг по имени Тенел, мальчик так похож на него!

– Каллибек? Ты? Ты жив?!

Каллибек уронил посох и бросился в раскрытые объятия друга. Своего единственного друга!.. Мужчины обнялись. На глазах у них были слезы.

Лукерья и дети не раз слышали от Тенела о Каллибеке, их юности и странствиях. Они обрадовались, что встретились, свиделись все-таки друзья.

Лукерья пригласила Каллибека в дом. Но и там, удобно расположившись в опрятной, чистенькой комнате, Тенел и Каллибек все еще не могли опомниться, успокоиться, осушить слезы. С улыбкой, молча, растроганно взирали они друг на друга… Лукерья хлопотала, замесила тесто. Она расстелила дастархан, поставила перед мужчинами полную миску жареного проса.

– Полакомьтесь пока! Сынок, разожги огонь в тандыре, будем печь лепешки в честь дорогого гостя!..

Мужчины остались наедине: Каллибек потянулся к миске и набрал полную горсть проса.

– Боже, я, наверно, лет двадцать не ел такого замечательного проса, как это! – Каллибек излучал счастье.

Жизнь жестоко потрепала его друга, понял Тенел, хлебнул, бедолага, лиха: совсем почти старик!.. Да, не сладко ему пришлось в Туретчине, не сладко!..

– Вот и довелось нам свидеться, Каллибек, дружище! Все-таки на этом свете лучше быть живым, чем мертвым! – воскликнул Тенел.

– Жить, конечно, хорошо… даже в этом мире! Особенно когда тебе выпадает такая встреча! – Каллибек вытер слезы. – Ну, рассказывай! Сначала ты!..

Тенел смущенно пожал плечами: ему было немножко неловко перед другом за свое счастье и благополучие. Он коротко, намеренно бесстрастно изложил ему то, что случилось с ним после их разлуки.

– Теперь твоя очередь, Каллибек! Рассказывай о себе!.. Я часто тебя вспоминал, особенно когда приходилось туго!

– А уж как я скучал!.. Только меня, меня еще совесть мучила, Тенел! Крепко мучила! – Каллибек зажмурился, помолчал, потом произнес:-Видишь ли, распространяться много о том, что видел сам, – это ведь один из способов убеждать других людей, что ты умен, привлекать к себе их внимание… Я же, я все время старался от людей скрываться. Мне было выгоднее прослыть дураком или немым, но уцелеть… Тебе я расскажу все, ничего не скрою. Выложу всю правду о себе и о мире, каким я его постиг, каким для себя открыл. – И Каллибек действительно без прикрас нарисовал Те-нелу картину своих странствий, тех унижений, тягот и опасностей, которые повсюду настигали, преследовали его. – Честно признаюсь тебе, Тенел, к какому заключбнию я пришел, прожив бурную и нескладную жизнь. Богатый везде богатый, бедный везде бедный, бродяга и нищий – всюду бродяга и нищий… Везде и всюду идет борьба за существование, богач теснит-притесняет бедняка, а сильный пожирает, уничтожает слабого. Раньше я считал, да мы вместе с тобой так считали, – самый счастливый человек на этом свете тот, кто много знает и много понимает. Однако я ошибался. Это заблуждение. Все как раз наоборот. Чем больше человек знает и видит, чем больше странствует по белу свету, тем он несчастнее. Потому что он лучше начинает постигать все несовершенства, все изъяны мира, все несправедливости и подлости его.

– Не согласен! Я-то думаю иначе. И глупый поумнеет, коли будет много знать. – Тенел засмеялся, ему хотелось успокоить Каллибека, который был в страшном возбуждении. – Даже бии наши и те ныне поумнели! Вспомни, какими всесильными были они в пору, когда мы с тобой отправились в Оренбург…

– Ничуть они не поумнели, ни капли не изменились! – перебил его Каллибек с болью в голосе. – Про них можно сказать лишь одно: горбатого могила исправит! Хотя не такие уж они и дураки или глупцы! Они умны по-своему, но только для себя, когда это касается их хищных интересов! Тут они умны!

– Не совсем тебя понимаю.

– Что ж в этом удивительного, Тенел? Кто возьмет на себя смелость утверждать, что он понимает, все понимает в этом непонятном мире?.. Я, например, уразумел твердо одно: этот мир непостижим и запутан.

– Ты, наверно, стольким языкам научился в своих странствиях? – поинтересовался Тенел. – С любым купцом из любой страны объясниться можешь, а?

– Что тебе ответить? Знаю немного русский, немного английский, французский, арабский… Но честно – ничего толком не знаю, ни одного языка! – сознался Каллибек. – Ведь я выдавал себя за немого, а так разве научишься чужому языку?..

– А науки разные?.. – спросил Тенел.

– Видел я, Тенел, много, так много, что редко кому выпадает! Паровозы и пароходы – помнишь мечту наших детских лет? – не только видел, но и ездил на них. Работал на промыслах, где добывали из-под земли нефть! На плантациях гнул спину. Какие только диковинные деревья и растения не попадались мне!.. Однако чему можно научиться, коли катишься по земле словно мяч… – Каллибек всхлипнул, не сдержался.

– Эх, написать бы обо всем этом!

Ты думаешь, это интересно кому-нибудь?.. Хотя, как знать, может, ты и прав! Впечатлений у меня столько, что в одну голову они не умещаются.

– Э, братец, а ты считай, что у тебя их две! Твоя и вон этот череп.

– А ты наблюдательный, приметливый… Всегда был таким.

– Не такая это вещь, чтобы не заметить!

– Ты не думай, что я ношу эту горлянку из-за жестокости или равнодушия! Нет! – Каллибек отхлебнул чай, отломил горячую лепешку, которые успела испечь Лукерья. – Я поранился об этот череп у подножия одного холма. Он, холм, я знал, даст мне нужные ориентиры к дому… Понимаешь, только я собрался на него вскарабкаться, как споткнулся и оцарапал ногу… Я усмотрел в этом знак, уж не знаю – хороший или плохой, но знак… Мои предки встретили меня таким вот образом… Кто ведает, вдруг это череп самого Чингисхана или Алакоза, а может быть, Маман-бия, моего или твоего отца… Или такого же бездомного, неприкаянного бродяги, как я сам!.. – Каллибек умолк, погрузился в раздумье. – Какая, в сущности, разница? Все одно! Какие мы были наивные! Как верили, что кто-то думает о нас, печется о нашем благе. Чепуха все это, чепуха! Любой и каждый одержим заботой лишь о себе самом! Нигде – ни в Европе, ни в Африке, ни в Азии, – нигде не обнаружил я головы, которая болела бы чужой болью! 'Нигде!.. – Каллибек распалился, глаза его загорелись недобрым огнем; он, казалось, забыл о радости встречи. – А так называемые владыки мира – цари, короли, ханы, эмиры!.. Эти мерзавцы только и делают, что рискуют тысячами чужих голов, посылая их на бой, воевать, посылая ради наживы и богатства!.. Алчность движет миром, алчность!.. По правде говоря, я подобрал тогда в Каракумах и приспособил для себя этот череп не потому только, что он напомнил мне о моей вине перед родиной. А потому еще, что решил: пусть хоть череп сослужит мне службу! Хоть он!.. – Каллибек задохнулся, рванул на себе ворот одежды, будто она его душила.

– Ну, а твоя, собственная твоя голова? Служила она когда-нибудь для других, болела за чужого?.. – осторожно, чтобы не обидеть друга, спросил Тенел.

– Я не считаю, что я лучше других! – перебил его Каллибек. – Себе цену я знаю. Не высока она! Мне и живется потому в этом мире неуютно, плохо живется! – Каллибек угрюмо насупился. – Остался кто-нибудь в живых из семьи Алакоза?

– Сын остался, ему теперь семнадцать лет! В тот день добрым людям удалось спрятать его, он был трехмесячным младенцем.

– С кем же он живет?

– С Кумар-аналык, она жива, хотя и совсем уже дряхлая…

– Ну и что же ты думаешь о Ерназаре, Айдосе, Ма-ман-бии? Скажи мне, Тенел, откровенно! Неужто то же, что и в годы наши невозвратные?

– Конечно, скажу откровенно, как и положено друзьям!.. По-моему, эти люди думали не только о себе, болели не только своей болью! Наверно, и они ошибались, эти умные головы, но думали они о благе людей!.. Мечта Маман-бия сбылась – каракалпаки перешли в русское царство! Я понимаю так: Маман будто зеркало перед каракалпаками поставил – зеркало России – и велел им: глядите, вникайте! Айдос-бий посчитал, что причиной бедствий народных является именно оно, это зеркало, указывающее на Россию, и потому только решил закрыть его своими руками!.. Об Алакозе… Ала-коз был великий каракалпак! Уж у него-то голова была золотая, уж она-то работала ради всего народа!

– По-моему, Алакоз прежде всего был врагом самому себе. Не жилось ему в мире и спокойствии, как всем остальным людям! С его умом-то он мог бы жить припеваючи! И людей бы не положил зря столько. Умная голова – она может столько бед натворить, что глупой не снилось!.. – едко, в сердцах заявил Каллибек.

– Не говори так об Алакозе, грех это! Благодарность, по-моему, должна быть одной из первых человеческих заповедей! – твердо и непримиримо произнес Тенел. – Я видел много добра от людей, от Алакоза тоже… и никогда этого не забуду!.. Потом, судить да рядить вообще легко, куда легче, чем самому сделать что-то путное, по себе знаю! – поспешил добавить он, опасаясь, как бы Каллибек не принял его слова на свой счет. – Да, в одном ты прав: есть сильные, есть слабые!

– Да, а бог у слабых отнимает все и все передает сильным!

– Ну а ты, Каллибек, на чьей же стороне ты?..

– Ни на чьей! Не желаю быть ни для Кого ни другом, ни врагом! Я сам по себе! Знаешь, на земле дольше всего живут люди, которых никто и ничто не волнует! Уж в этом-то я уверен – убеждался не раз!

Лукерья увидела, как сник, огорчился Тенел, и поспешила предотвратить разлад.

– Ешьте, угощайтесь, пожалуйста! – придвинула она к гостю блюдо с лепешками и чайник с чаем.

Тенел поднялся, подошел к нише, где хранилась посуда, вынул нож. Он вышел из дома вместе с сыном. Тенел чувствовал, что его друг озлоблен, истомился от одиночества, что его мучают угрызения совести, а больше всего – сознание нелепо прожитой жизни.

Каллибек никогда раньше не сидел на таких мягких одеялах, не опирался на такие чистые подушки, не находился в таком уютном доме, среди ласковых, искренне расположенных к нему людей. Здесь, рядом, женщина с глубокими серыми глазами, спокойная, держится с достоинством, ухаживает за ним с ненавязчивым вниманием и радушием. Красивые, послушные дети, готовые по первому знаку родителей сделать все, что им скажут. Боже, какой счастливый Тенел!

– Как вам живется в ауле, сверстница? Не скучаете ли? – обратился Каллибек к Лукерье.

– Э, курдас!^[12] – ответила Лукерья. – Люди везде люди. Поначалу, что уж хитрить, непривычно было, тосковала. А теперь привыкла! Отношение к нам самое доброе, со всеми мы живем в ладу и дружбе. Дети наши тоже привыкли, нашли себе друзей. Дружат с детьми поэта Бердаха – водой не разольешь! Наша Мария завела себе хорошую подружку, дочку Бердаха – Хурли-ман. У девочки приятный голосок, вот они вместе с моей и распевают песни, как птицы певчие заливаются!

– Как хорошо! – вздохнул Каллибек. – А я…

– Не тужи, курдас! И у тебя будет свой дом!

– Не будет у меня ни семьи, ни дома!

– А наш дом… чем не твой?

– У человека должен быть свой дом, где он хозяин и всему голова… потому что сам его построил, сам возвел. Или… или не должно быть никакого. Вот как у меня!

– Да полно тебе! Главное, веру не терять, хотение иметь – и все будет! Не то что дом – хоромы! – утешала его Лукерья. – Гони от себя прочь печальные мысли, сегодня у нас праздник! Вон друг твой зарезал барана, побегу пособлю ему.

– Нет, нет, не надо резать для меня барана! – протестующе замахал руками Каллибек. – Я и так сыт!

– Не отказывайся, курдас, от угощения, не торопись! У нас еще вечер впереди, и ночью у друзей найдется о чем потолковать! – увещевала его Лукерья.

Каллибек выскочил на улицу.

– Тенел! Остановись, друг! Недостоин я такого почета! – зачастил, заикаясь, Каллибек.

– Э, друг! Коли бы дом был пустой, тогда какой спрос!.. Гостя надо уважить! Да и себя тоже! Праздник у нас сегодня, большой праздник!

– Я же не смогу ответить вам тем же! У меня не то что барана, пиалушки для чая нет!

– Наш дом – твой дом! – Широко улыбаясь, Тенел ловко разделывал баранью тушу.

До глубокой ночи затянулась беседа друзей. О чем только не было переговорено! Когда они уже собрались на покой, Каллибек вдруг спросил Тенела:

– Помнят люди Алакоза или забыли?

– Помнят!.. Да, помнят! Недавно Бердах сказал: «Герой и сам крепость, и его могила тоже крепость!» Люди обозначили место, где Алакоз был убит. Сейчас оно стало местом паломничества для каракалпаков. Вот так-то, друг мой Каллибек!

* * *

На следующий день Каллибек распрощался с Тенелом и его семьей. Прощался он так, словно собирался опять уехать в Африку или Индию. Жадно всматривался в их лица и все не решался сделать первый шаг. Потом молча повернулся спиной и пошел неуверенно, пошатываясь. Напоследок, не поворачивая головы, помахал рукой – Тенел и Лукерья все ждали его; надеялись, что однажды он объявится – и тогда уж они ни за что не отпустят его от себя. Но он не объявился. Никто его больше не встречал.

Он исчез навсегда.

…Ерназар Алакоз называл когда-то Тенела «мой народ». Дом Тенела стал своим домом для всех, кто желал хоть что-нибудь знать о России, кому нужен был умный и добрый совет…

Люди шли в этот дом и шли. С каждым годом их становилось все больше.