Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

Затих перестук копыт, и Ерназар как будто немного успокоился.

– Дорогие мои! – Его лицо исказилось от боли и гнева. – Кто из вас схватит и доставит клятвопреступника и предателя Ерназара-кенегеса? – Ерназар невольно присовокупил к имени человека название его рода, никто на это не обратил внимания.

Никто не выступил вперед, не вызвался: «Я!»

– Дорогие мои! – Сколько может выразить голос человека! В голосе Ерназара были и тревога, и ярость, и растерянность, и слабость. – Только человек с черным сердцем способен нарушить клятву. Окажись кенегес у меня в руках, я не стал бы убивать его сразу! Я придумал бы для него самую лютую смерть, ибо предатель заслуживает лютой смерти. Он опозорил наш народ! Он навлек на него горе и несчастье! – Вдруг Ерназара осенило: напрасно он взывает открыто к людям, напрасно ищет сейчас добровольца, который бы схватил изменника. Нет, нет! Это надо сделать иначе! Имя человека, который должен будет взять на себя эту миссию, должно храниться в строжайшей тайне. – Не горюйте, не унывайте, други мои, соратники! Если одна дверь заперта, то тысячи других открыты! В народе объявился один предатель, а тех, кто любит свой народ и кто любим народом, – тысячи! И среди них – вы! Мы будем стоять до конца ради нашей свободы! Скоро вернутся другие наши послы, нам надо продержаться! Продержаться, выстоять до их возвращения! – Ерназар заметил, что лица людей посветлели, озарились надеждой…

Когда Алакоз остался один, к нему подкрался Шонкы:

– Ерназар-ага, кенегеса словлю и приведу к вам я!

– Что это ты надумал? – недоверчиво повел бровью Ерназар.

– Хочу прославить род колдаулы, постараться ради памяти нашего знаменитого предка деда Аидоса и ради вас, Ерназар-ага!

– Эх, Шонкы! Сейчас нанесена рана всему народу!

– Ерназар-ага, любой поступок – и добрый, и дурной – народ связывает с чьим-то именем, с каким-то человеком. А ведь человек всегда принадлежит к какому-нибудь роду, ведь так?

Ты по-своему прав, Шонкы! Кого же ты собираешься взять себе в помощники?

– Лучше всего на такое дело мне отправиться одному!

– Человек с подлыми намерениями оставляет ядовитый след, поэтому будь начеку, будь осторожен с ке-негесом! Однако смотри не оскверни родину своим ядом и ты!..

– Недоверие оскорбляет человека! – Шонкы возмутился до глубины души.

– Доверчивость нам дорого обошлась!.. – Ерназар снова помрачнел. – Я верю тебе! Верю, что ты словишь и приведешь предателя на суд народный! Если ты настоящий колдаулы, – неожиданно улыбнулся Ерназар, – то гляди не опозорься!

– Да я, коли вы велите: «Умри за честь рода колдаулы!»– я… я готов умереть! – горячо заверил Ерназара Шонкы.

– Отправляйся! Пусть удача сопутствует тебе, Шонкы! Буду ждать тебя! Обязательно с кенегесом – поперек седла.

Ерназар простился с Шонкы и пошел к Зарлыку. Он рассказал ему обо всем и спросил:

– Уж и не знаю, правильно ли я поступил? Не зря ли поверил Шонкы?

– Если схватит и доставит сюда негодяя, то – правильно! – ответил Зарлык-хан. – А что поверил – хорошо!

* * *

Раненых погрузили на телеги, быстро свернули лагерь и направились к Амударье, чтобы переправиться к месту, где решили строить укрепления. Вдали поднялось и росло облако пыли. Ерназар решил задержаться и прикрыть тех, кто должен был уйти в глубь степи. Но пыль подняли не враги, а друзья. Это были люди Абдурахмана. За ними следом мчались казахские сарбазы и туркменские джигиты. Все они были усталые, пропыленные насквозь.

– Ерназар, нас предали! – издалека кричал Абдурахман. – Предали!

Как? Кто?

В Куня-Ургенч прибыл Каракум-ишан с целой свитой. Он вызвал к себе, будто для переговоров, Анна-мурата… Они убили его! Убили! Ишан переманил на свою сторону многих старейшин… и когда мы попытались вмешаться, напасть…

– Ну, ну!.. Скорее говори!

Наши старейшины выставили впереди против нас стену из женщин и детей! Прикрылись ими! Мы оказались хоть и с оружием в руках, да безоружными…

18

Подобно тому как голодный человек исступленно думает о пище, которая насытила бы его, так Махмуднияз только и думал о том, чтобы стать главным военачальником Хивинского ханства. После боя в Ходжейли его мечты, кажется, начали обретать плоть…

Махмуднияза вызвал к себе хан:

Теперь наиглавнейшая твоя задача – поймать и обезглавить Алакоза, усмирить взбунтовавшихся черношапочников. Выполнишь – сделаем тебя главным военачальником нашего великого и непобедимого ханства.

Махмуднияз вышел от хана, не чуя под собой ног от радости. Главный визирь самолично повел его в хранилище, где лежали-содержались ханские богатства и сокровища. Он выдал Махмудниязу три дорогих шелковых халата.

– Эти халаты, Махмуднияз, ты подаришь тому из каракалпаков, кто окажет тебе помощь и поддержку.

Махмуднияз никогда не удостаивался подобной чести – получать из ханской казны такие роскошные вещи! Да еще для того, чтобы собственноручно, по своему усмотрению, накинуть их кому-то на плечи. Он всегда полагал, что казной могут распоряжаться лишь два человека – сам хан и главный визирь.

– Может быть, вы сами подарите их достойным?

– Нет, нет. Только ты, – главный визирь хлопнул его по плечу и опять повел его за собой – на этот раз к дому, где хивинцы расположили и других перебежчиков.

Завидя главного визиря и Махмуднияза, Ерназар-младший вскочил и согнулся, как тетива лука, в низком поклоне. Махмуднияз бросил ему на спину халаты.

– Это подарки хана и главного визиря! Распределите их по собственному усмотрению.

Ерназар-младший подхватил руками халаты. Тщательно осмотрев их – будто искал в них какие-то изъяны, – он бросил один халат Саипназару, другой Адил-бию, а третий протянул своему слуге: «Возьми, этот еще пригодится нам…» Саипназар и Адил рассыпались в подобострастных благодарностях главному визирю и Махмудниязу.

– У нас, Ерназар-младший, радостное известие, – осклабился главный визирь. – В Куня-Ургенче мятежники разгромлены! Аннамурат убит!

– Не может быть! – вырвалось против воли у Адила.

– Скоро вы будете иметь возможность приветствовать храбреца, который уничтожил этого туркменского шакала.

Ерназар-младший попытался отвлечь внимание главного визиря и военачальника от сородичей, которые слишком явно обнаруживали свой страх и волнение.

– Когда мы увидим Генжемурата? – спросил он первое, что пришло ему в голову.

– Скоро, очень скоро! – пообещал главный визирь. – Все свои просьбы и пожелания вы будете излагать впредь Махмудниязу, он – мне, а я, в свою очередь, – хану. Однако есть один вопрос… этот вопрос очень интересует нашего великого хана, поэтому ответ я хочу услышать сам… – Главный визирь помолчал, потом произнес внятно, со скрытой угрозой:– Что вас заставило перейти на нашу сторону?

Первым ответил Саипназар, хотя главный визирь рассчитывал, что вначале даст объяснение Ерназар-младший.

– В нашей стране испортилась погода, и испортил ее Алакоз. Как?.. Если мы оказывались внизу – нас затапливало водой, если мы находились наверху – нас пронизывал ветер. Поэтому я решил, решил добровольно, оставаться подданным хивинского хана. Я привык к хивинскому климату, он мне очень подходит.

– Голод и медведя заставит плясать да дуть в дудку! – сразу же пустился в объяснения и Адил. – Сам не успел заметить, когда и как, но в руках Алакоза я превратился в голодного медведя. Слава аллаху, вовремя опомнился! Вспомнил, хвала аллаху, пословицу: «Хоть тони в глубокой воде, да не переходи через мост, построенный глупцом!» Очухался я от воплей о «судьбе народа» и «Каракалпакском ханстве», смекнул, что оказался на мосту, возведенном безумцем Алакозом вместе с самозванцем Зарлыком… Не пожелал переходить по этому шаткому мосту, не пожелал! И вот я здесь!

– Из ружья всякий сумеет выстрелить, да не каждому суждено попасть в цель! – веско вымолвил Ерназар-младший. – Зарлык держит в руках ружье, да он не из тех, кто попадет в цель… Самые меткие стрелки, по-моему, находятся в Хиве… Не нужно нам двух ханств!..

Главный визирь пригласил всех в помещение по соседству. Там содержались соколы, вместе со своими би-ями перебежавшие на сторону неприятеля. Главный визирь и им тоже задал свой каверзный вопрос. Соколы потупились, засмущались, неловко переминались с ноги на ногу.

– Джигиты, главному визирю некогда, отвечайте быстрее! – прикрикнул на них Ерназар-младший. – Кто тут самый смелый, а?

Вперед выступил худой высокий джигит:

– Великий главный визирь, даже самому господу богу не под силу восстановить разрушенный дом с помощью лжи и обмана. Хана, которого обманом, запугав народ, возвели на престол, не удержит на нем сам господь бог. Мы поняли, что Зарлык-хан недостоин трона, поэтому и решили бежать в Хиву.

– Как тебя зовут?

– Расули!

– Ерназар-кенегес, потом приведете ко мне Расули! – распорядился Махмуднияз.

Младший Ерназар мигнул слуге, и тот сразу же протянул ему халат. Кенегес накинул его на плечи Расули.

В углу комнаты к стенке жался молодой сокол маленького росточка, но крепкого сложения. Главный визирь обратился к нему:

– Эй, коротышка, а что ты скажешь?

Того, кто проглотил кота, боится даже лев! – туманно ответил тот.

Главный визирь не стал ломать голову над этим ответом.

– Джигиты, надо придумать способ изловить Алакоза! – бросил он и спешно удалился вместе с Махмудниязом.

Едва за ними закрылась дверь, как на пороге выросли высокие плечистые стражники. Они быстро подошли к коротышке и, не говоря ни слова, выволокли его из комнаты.

Опять отворилась дверь.

– Кто желает свидеться с Генжемуратом? – спросил нукер.

Хотели все, но Ерназар-младший выделил двух би-ев – Саипназара, Адила и одного сокола – Расули.

Когда Генжемурат увидал в камере Саипназара, он подумал, что тот прибыл, чтобы освободить его. Бледное, изможденное лицо Генжемурата порозовело, карие глаза заблестели, губы раздвинулись в радостной улыбке.

– Генжемурат, ну как? Небось здесь-то ты понял, что Зарлык-хан – это луна, всего-навсего луна… Когда есть солнце, надобность в луне исчезает! – процедил сквозь зубы Саипназар.

Генжемурат повернулся к Саипназару спиной.

– Солнце – это великий хан Хивы, – устало пояснил Ерназар-младший. – Готовая конюшня в Хиве, сдается мне, предпочтительнее, чем дворец, который собирается возвести у нас предатель Алакоз.

– Вы что, все с ума посходили? – рванулся к Ерназару-младшему Генжемурат.

– Нет, мы в здравом уме! Два хана – это два волка! Зачем нам быть растерзанными ими с двух-то сторон, зачем? – пробовал втолковать ему Адил.

– Вы всерьез?.. Вы это все всерьез говорите?

– Человек, который сам лжет, – другим не верит! – с вызовом рявкнул Расули.

Генжемурат понял: перед ним – изменники, отступники. Глаза его готовы были пронзить, испепелить их на месте. Он нашел в себе силы сдержаться и произнести, не срываясь:

– Ерназар-кенегес, ты же посол от нашего родного ханства, нашего первого хана…

– Успокойся и не сердись на меня! – отозвался Ерназар-младший. – Я долго, очень долго прикидывал и так и эдак, и вот к чему я пришел: мы сильно рискуем! Мы повели наш несчастный, измученный народ потернистому, нехоженому пути! Путь этот опасен, чреват погибелью!

– Ерназар-кенегес! Не пытайся оправдывать свою измену! Как ты можешь – с твоим-то умом! – забывать: человек, посадивший пустую косточку в землю, будет потом жестоко раскаиваться!

– Это Алакоз сажает пустую косточку в почву, Алакоз! – взвизгнул Саипназар.

Адил пытался уговорить Генжемурата:

У тебя один-единственный сын, Генжемурат, один! Подумай о нем! Кто его воспитает без тебя, кто вырастит?

– Память обо мне! Память об отце, погибшем за правое дело, куда лучше для воспитания сына, чем живой отец, предавший отчизну! – строго пояснил Адилу Генжемурат. – А вас, предатели, проклянут все ваши родные, даже кровные ваши дети!

Ерназара-младшего начала бить нервная дрожь.

– Маленькая лампа, зажженная во тьме, может показаться солнцем… Пойми ты, Зарлык – это лампа, а вот Алакоз выдает нам его за солнце! Он всех обманывает, всех! Вот почему я так злюсь на тебя! Ты обманут, ты терпишь несчастья из-за Алакоза!

Генжемурат готов был вступить с ними врукопашную, но цепи держали его надежно. Свой гнев и презрение вложил он в слова:

– Предатели! Я бы плюнул вам в рожи ваши бесстыжие, да для вас это все одно что капля росы – так низко вы пали! Вы только утретесь… И все равно я плюю на вас! На ваши черные подлые морды! – Генжемурат плюнул.

Никто не ожидал, что Генжемурат осуществит свою угрозу; все стояли как оглушенные. Ерназару-младше-му показалось, что в глаза ему бросили горсть земли, он в стыде и в ужасе руками схватился за лицо, прикрыл его.

– Не хочу видеть ваши продажные рыла! Лучше зиндан, чем подлостью добытая свобода! Убирайтесь! Пошли прочь!

– Э-э-э, правду говорят, курица даже перед смертью не может оторвать глаз от дерьма! – съязвил Саипназар. – Наш Генжемурат похож на курицу!

Никто не поддержал Саипназара ни словом, ни взглядом. Ему стало неловко; больше всего он боялся, как бы Ерназар-младший не изменил свое решение, опять не прилепился душой к Алакозу.

– Ерназар, не кручинься, брат! – обратился к нему Саипназар, как только они выбрались из зиндана. – Рот – это тебе не мешок, его не завяжешь! Потом… слова человека, натерпевшегося в тюрьме, – стоит ли принимать их близко к сердцу?.. Ну, погорячился! Глядишь, и одумается! Избави нас бог вызвать гнев вон там! – он показал пальцем на ханский дворец. – Покарают! Расправятся так, что мокрого места не останется!

Бии и соколы загалдели, заговорили наперебой:

– Верно, верно!.. Это кара всего страшней!.. Не приведи аллах!..

– Что я могу с собой поделать? Иногда я, кажется, крепче камня, иногда – мягок и слаб, как цветок! Слова Генжемурата пронзили меня!

– Отец, он все от своих детей стерпит! – увещевал Саипназар. – Ты молодой, но для всех каракалпаков ты – отец! Да, да, ты наш отец!

Ты мой благожелатель, ты друг мне, потому и стараешься меня утешить! – сглотнул слезу Ерназар-младший.

Ты человек с чистым сердцем, да, да, с чистым сердцем! Поэтому народ наш тебя любит, весь наш народ! – Саипназар изо всех сил старался умаслить Ерназара-младшего на всякий случай…

– Это так, брат Ерназар! Он правду говорит! – произнес кто-то мягким, льстивым тоном. Их догнал Мухамедкарим.

– О-о-о! Это ты! – возликовал Саипназар. – Как ты оказался здесь? Откуда ты?.. Рассказывай!

– Что же тут рассказывать? Когда у тебя на всем белом свете есть один лишь старый дед, да и тот ревностный суфи и почитатель Каракум-ишана… Ишан наложил запрет на мою поездку с Жангазы-туре, заявил, что это дело, противное богу! И пригрозил, что мой дед никогда не попадет в рай, если я отправлюсь с посланием Зарлык-хана к казахам… Вот я здесь и оказался!

– А где Каракум-ишан? – полюбопытствовал тут же Саипназар.

– Отправился к сыну Алакоза.

– Нельзя ли и нам повидаться с Хожаназаром? – заволновался Расули.

– Нет! – отозвался Мухамедкарим. – Его от всех прячут! Ишан хочет склонить его к тому, чтобы он выступил против отца! Отрекся от него!

– Принял ли вас хан? – вполголоса осведомился Ерназар-младший у Мухамедкарима.

– Да!

– Ну и что он? В чем ядро его замыслов?

– Он сказал так: страна каракалпаков сейчас похожа на человека, который схватил простуду! Я заставлю ее проглотить еду, сдобренную горьким перцем, и она выздоровеет. Мне это не совсем понятно, по совести говоря, оттого и страшновато.

Около дома, где устроили перебежчиков, стоял взмыленный конь: похоже, он проделал длительный и тяжелый путь.

– Хе, да это конь Шонкы! – Расули признал коня. Мухамедкарим сразу взволновался.

– Может быть, его послал на разведку Алакоз? Узнать, пронюхать, как мы тут?..

Все почувствовали себя неуютно, неуверенно, лишь Ерназар-младший не потерял хладнокровия. Шонкы поджидал их у самого входа. Он приветствовал всех, согнувшись, как полегший от ветра тростник. Ерназар-младший молча прошел мимо него и приказал одному из соколов:

– Всыпьте этому пройдохе девять раз по девять плетей! На ночь оставьте его голенького, пусть комары его пощекочут!..

Шонкы рванулся было к Ерназару-младшему, но его схватили.

Утром, после намаза, Ерназар-младший вызвал к себе Шонкы.

– Говори! – только и вымолвил он. Искусанный комарами, измученный страхом, Шонкы горько зарыдал:

– Я приехал сюда в поисках правды! Я хотел сам, своими глазами увидеть, убедиться сам!.. А не по наущенью других!.. И что же получается…

– Каждый переход через узкий мостик имеет свои трудности, свои опа-а-асности, Шонкы-ы-ы! – с нарочитой кротостью протянул Ерназар-младший.

Неожиданная благожелательность и кротость кене-геса сбили Шонкы с толку – он ничего не понимал! Чтобы окончательно не запутаться, он сразу выпалил:

– Не для всех людей из рода колдаулы Алакоз – весна! Однако он выбрал меня из всех и послал сюда лазутчиком!

– Случается иногда: лазутчик и правду вроде открыл, и тайной своей поделился, а все равно остается лазутчиком, – вкрадчиво заметил Ерназар-младший. – Чем ты можешь доказать свою искренность?

– Поставь передо мной хлеб, я поклянусь!

– Не-е-ет! Ты ведь голоден сейчас. И чтобы досыта поесть, дашь любую клятву! Клятву верности мне и хивинскому хану!.. Вот тебе моя нога, поцелуй-ка лучше мою ступню!

Глаза у Шонкы чуть не вылезли из орбит. Однако он смирил свой гнев и отвращение. Осторожно приблизив лицо к ноге младшего Ерназара, он поцеловал, будто клюнул носом, его ступню. Это наполнило Ерназара-младшего злорадным торжеством, но длилось его торжество недолго: в дверях он заметил Саипназара. Кене-гее смутился, отослал Шонкы прочь.

«Эге-ге! – промелькнуло в голове Саипназара. – Когда-то этот молокосос по приказу Алакоза отсыпал мне плетей за то, что я сунул для приветствия своему батраку вместо руки ногу… А сегодня вон что он вытворяет! Аи да жук, аи да хитрец, аи да лицемер!» Однако в его замыслы не входило, чтобы Ерназар-младший распознавал его мысли или держал на него обиду.

– Ну и нахал, ну и трус этот Шонкы! Пятки готов лизать, лишь бы искупить все свои провинности! Как тебе, наверно, неприятно это, противно! Вот подлец! – заюлил Саипназар.

– Подлости, увы, не занимать любому человеку!.. Наш век так устроен, что врага легче всего одолеть подлостью. Когда тухлое протухнет еще больше, а в чистое добавить грязи, тогда и жди победы… Люди это поняли, потому-то подлость и процветает. Чистых да честных ныне не больно-то уважают и жалуют. А вот мерзостные и грязные – в почете!..

Спустя час Шонкы снова втолкнули в комнату, где находился Ерназар-младший. На этот раз Шонкы сиял: его накормили-напоили до отвала. Ерназар-младший тоже сиял словно вышедший из-за туч месяц. Он ласково пригласил Шонкы сесть возле него на мягкое одеяло.

– Ерназар, у меня есть мечта – лицезреть великого хана Хивы!

– Ох и плут же ты! И прощелыга же! – расхохотался Ерназар-младший. – Да и живучий ты, двужильный, братец ты мой! – Он не стал скрывать удивления: накануне избит, комарами искусан, только что был голоден как волк, а теперь вот – как с гуся вода. Вон о чем возмечтал – хана хивинского увидеть!

– Э-э-э, братец мой! Человек силен своей силой и слаб своей слабостью! Жить надо! Надо жить! – ответил Шонкы.

– Ну а коли хочешь жить, так пойдем потолкуем! Там, где нас никто не услышит.

Ерназар-младший и Шонкы оказались в саду. Кене-гее огляделся кругом.

– Я как облупленного знаю тебя, проклятущий Шонкы! – проговорил он тихо. – Ты раб своего рода колдаулы! Ты за него готов душу продать дьяволу! Не тешь себя надеждой, что обвел меня вокруг пальца!., Однако убить тебя так, сразу, было бы не по-мусульмански. Но предупреждаю: сегодня ночью мы отправим тебя в ад к дьяволу! Такого лазутчика, как ты, мало застрелить, зарубить или повесить! Я прикажу, чтобы тебя в землю живьем закопали! А теперь я, так уж и быть, разрешаю тебе проститься с твоими близкими, если таковые у тебя в Хиве имеются… В ханском зиндане, кстати, находится Генжемурат-муйтен. Когда будешь с ним прощаться – ты ведь захочешь с ним проститься! – можешь сказать ему, одному ему, истинную цель своего появления в Хиве! Ему доверить можно…

Шонкы похолодел. Он никак не мог уразуметь, чего хочет, чего добивается от него Ерназар-младший. То, что тайная цель у него есть, – это Шонкы чуял всем своим нутром.

– Оглянись вокруг! – продолжал между тем Ерназар-младший. – Видел ли ты или любой другой человек город великолепнее, чем Хива? Если каракалпаки все с себя снимут, продадут все до нитки, если они даже семьи свои заложат – им… никогда не удастся возвести такой город, как этот! Если кто-нибудь будет клясться, уверять меня, что у русских или инглисов – да у кого угодно в мире! – есть такой же город, как Хива, такое же великолепие, блеск, я любому отвечу: «Сказки это, бредни!»– Ерназар-младший говорил вновь:– Если ты желаешь, чтобы душа твоя обрела хоть капельку покоя на том свете, поторопись – простись со священной Хивой – центром всего мира! Это тебе моя милость! А будешь прощаться, прикинь слабым своим умишком: сколько в городе этом домов – тысячи! Сколько в нем людей! Сколько всяких богатств!.. Кто мы, каракалпаки, кто мы такие перед этим могуществом и силой?.. Мы живем в степи – пустой и голой! Где придется, маленькими кучками! Наши предки заслуживают наших проклятий: они только тем и занимались, что хапали, хватали огромные пространства земли. Вот уж поистине – руки загребущие, глаза завидущие! А ни одного, ни единого города не удосужились построить!

– Ох, Ерназар, не бери грех на душу, проклиная предков! Среди них были и святые, и мудрые люди!

– Вот, вот, ты лишь доказываешь то, что о тебе я думаю! На уме у тебя и на языке тот же «святой» дед Айдос, предатель из рода колдаулы! Теперь власть переходит к моему роду! Теперь мы, кенегесы, будем главенствовать среди каракалпаков! Запомни это – мой род! В моих руках теперь будет – казнить и миловать, одаривать и разорять!.. Так что поразмысли хорошенько! Ты человек сметливый… Как купить себе жизнь? Вдруг я надумаю тебя пощадить? А?..

– Если ты сохранишь мне жизнь, то вместо моей головы получишь голову Алакоза! Она дорогого стоит! – вырвалось у Шонкы.

Ерназар-младший добился того, к чему стремился, – человек из рода колдаулы убьет вожака рода колдаулы! Он был полон торжества, будто свадьбу сладил, о которой долго мечтал!

– Я должен подумать! Сам подумать, взвесить и с главным визирем посоветоваться! – сурово заявил он Шонкы.

– А как… что с сыном Алакоза?

– Передай своему Алакозу: Хожаназар выступит против него, в рядах его врагов!

19

Дух направлявшихся к великому царю великой России посланцев парил высоко-высоко, в самых небесах. Далекая даль, которую им предстояло одолеть, не казалась им такой уж устрашающе далекой,»

Маулен и Мадреим строили воздушные замки – для себя и своего народа, говорили без умолку, шутили. Однако чем больше удалялись они от родных каракалпакских аулов, чем ближе продвигались к Устюрту, тем ощутимее стали чувствовать они свое одиночество, заброшенность, беспомощность в бескрайней, безлюдной, мертвой степи. Они осиротели, как ягнята, которых оставили на погибель: они словно уже видят жадный блеск волчьих глаз, слышат совсем близко от себя его хищное дыхание.

Маулен и Мадреим не признавались друг другу в своих страхах и тревогах; не помышляли они и о том, чтобы спасовать, повернуть назад. Всеми силами души они были устремлены вперед, вперед. По Устюрту они ехали молча, словно боясь нарушить безмолвие, тишину. Куда ни кинешь взгляд – ни души, ни жилья, ни укрытия, лишь голая, безжизненная пугающая степь…

Мадреим вздрагивал всем телом при каждом шорохе, при каждом взлете птицы. Хотя глаза его были обращены вперед, слухом он был весь там, позади. Мадреиму чудилось, что сейчас, сию минуту, раздастся стук копыт, шум погони, посланной за ними вслед хивинским ханом. И ему начинала мерещиться виселица, на которой лениво болтается тугая, крепкая веревка… Это видение целиком поглощало его, лишало сил, подтачивало волю, рассеивало мысли, расшатывало нервы. «Нет на свете такого хана, который позволил бы вырвать у себя из-под носа такую огромную, обширную территорию, как наша! Который согласился бы отдать ее русскому царю! Хан привык к нашему послушанию, смирению и к деньгам нашим тоже привык!.. Он обязательно пошлет погоню за нами! Уже послал… Обязательно! И как только нас настигнут, меня повесят первым!»

Мадреим осторожно, с опаской коснулся своего внутреннего кармана. Там было спрятано послание. «Вот она, моя смерть, вот она! Маулен хитрый, он знает, чем грозит эта бумага! Ему что, едет себе спокойно!.. Как бы всучить послание ему! Из-за этой бумажки плакала моя головушка! Пусть лучше его башка плачет, катится с плеч!.. Мне моя дорога!.. Как бы околпачить Маулена? Подольститься, а потом и подсунуть!»

Маулен-желтый тоже начал нервничать: ему будто передались тревожные, недобрые мысли Мадреима. «Положил себе в карман послание великому царю – послание от такой огромной страны, как наша, и воображает!.. Вот уж поистине – мулла может быть новым, а учение его остается старым… – негодовал Маулен. – Страна наша вступила на новый путь, а Мадреим каким был, таким и остался – у него на уме собственная слава да благополучие!.. Доберемся до Петербурга, он небось тут же выдаст себя за господина, а меня – за слугу, на порог дворца не пустит!.. Почему, по какому праву документ у Мадреима, а не у меня?.. Уж я-то не стал бы корчить из себя господина, не послал бы его на конюшню сторожить наших коней. Я не он! Может, прямо в глаза выложить ему все, что я о нем думаю?.. Может, отнять – так-то оно еще лучше! – документ и удрать, оставить с носом?.. Ох-хо-хо, Маулен! – вознегодовал он на себя. – Ты, выходит, как был, так и остался мелким спесивцем! Тебе поручили важное, громадное дело, вручили, доверили, можно сказать, судьбу народа, а ты все суетишься-мельтешишь! Завидуешь, тщеславие тебя заедает! Стыдно должно тебе быть, стыдно!.. Кругом безлюдная, бескрайняя степь, мы здесь одни, и задание у нас одно на двоих!..»

– Маулен! – вдруг неуверенно заговорил Мадреим. – Мы с тобой посланцы маленькой страны, едем к царю, в страну, известную всему свету! От послов много, ох как много зависит! Помирить страны или посеять между ними вражду!.. Мы с тобой самые счастливые из всех каракалпаков: нам оказали такую честь, такое доверие! – Мадреим воодушевлялся все больше. – В истории нашего народа, да и в летописях русского государства останутся наши с тобой имена, Маулен! Представь на минутку: наши потомки будут слагать о нас легенды, будут восхвалять нас за смелость и мудрость!.. Вот только в сомнении я – достоин ли я этакого почета… Вот ты – да, достоин! Ты и даровитый, и башковитый, и красноречивый, и в разговоре находчив! Я преклоняюсь перед твоими достоинствами, готов признать твое первенство!.. По-моему, ты куда лучше, чем я, справишься с миссией посла, и потому я готов уступить тебе и послание хана, и… и главную речь перед царем!..

Маулен почесал в затылке: «Не-е-ет! Чего-то он хитрит-юлит! Чтобы Мадреим своими руками отдал мне такое сокровище!.. Тут что-то не так, что-то за этим кроется… Но что? А вдруг он просто трусит?»

– Мадреим-бий, спасибо за честь, но ведь послание тебе доверено!

– Но ты, Маулен, куда умнее и красноречивее меня! – Мадреим почувствовал, что его спутник ему не верит – ни его льстивым словам, ни его добрым намерениям.

Они проехали в молчании сотню шагов, другую…

– Давай, Мадреим, поговорим начистоту. Человеку, который держится прямо, нечего опасаться, что у него тень кривая… Не скрою от тебя: я, как и ты, сейчас мучился и колебался. Меня одолевали подлые мысли и зависть! Но я их уничтожил, подавил в себе, и мне сразу стало легче! Легко стало!.. И тебя, думаю, снедают сейчас мысли нечестные, грязные мысли! А ведь дело у нас с тобой общее, святое, чистое из чистых!..

Ты прав! – широко, искренне улыбнулся Мадреим. – Ты прав!

– Ну, а коли так, и мы теперь поняли друг друга, мы вроде как стали настоящими мужчинами, людьми достойными!.. Давай-ка думать о своем народе, о его пользе!.. Если мы станем причинять зло друг другу – оно обязательно обернется злом для народа. Я так считаю!

– Согласен! Но… но как ты догадался?

– А я узнал в тебе себя! Я когда-то много подлостей натворил, злость держал на Алакоза, но он простил и поверил мне!

– И ты теперь доволен своей судьбой, своим выбором?

– Доволен! И горд, что меня послали за счастливой долей для каракалпаков!

– И я тоже!

И опять их длинный-длинный путь не стал казаться им таким уж длинным; опять приободрились, воскресли духом Маулен и Мадреим, опять мечты и надежды вознесли их высоко-высоко… Даже их кони, почуяв, что хозяева их повеселели, точно поладили между собой и побежали, понеслись бодрее, быстрее, голова в голову, не обгоняя один другого, но и не отставая.

Позади осталось Аральское море. Всадники оказались на перекрестке дорог. Их путь пролегал теперь прямо на север. Внезапно разразился сильный ливень. Неизвестно откуда набежавшие тучи все прибывали и прибывали, все гуще и плотнее заволакивая небо. Чтобы не промокнуть, Маулен и Мадреим укрылись в степных турангилях – они чернели поблизости обширной мохнатой шапкой.

Небо разрывали всполохи молний, воздух сотрясали раскаты грома, дождь лил как из ведра… Летние дожди недолги; скоро гроза утихла, и только с листьев турангиля не торопясь, словно в задумчивости, падали капли воды. Путники выбрались из укрытия.

– Посмотри вон туда… Всадники! – испугался Мадреим.

Маулен сосчитал всадников – их было шесть. – Первым едет Касым, ворюга Касым! Они, по-моему, идут по нашим следам! Что будем делать?

– Кони у нас отдохнули, нас не догонят! – успокоил Мадреим себя и Маулена.

Тогда по коням!

И они поскакали прямо на север, настегивая коней. Кони взяли с ходу быстрый темп, они рвались, неслись вперед, словно дикие горные козлы. Когда преследователи заметили Маулена и Мадреима, те были уже далеко. Однако у Касыма и его головорезов кони были тоже ходкие, к тому же преследователи хорошо знали местность. Они бросились каракалпакам наперерез. Два всадника стали настигать их.

– Мадреим, – крикнул Маулен, не спуская глаз с всадников, – четверо остались далеко, отстали! Надо остановиться и избавиться от этих двух!

– Ладно! Подпустим их ближе, помотаем, авось они подустанут!

Между тем преследователи начали прилаживать веревки к шеям своих коней, а на другом конце мастерить петли: они готовили петли для Маулена и Мадреима. Однако каракалпаки поняли замысел своих врагов и, подав друг другу знаки, сжали в руках кинжалы… Расстояние все сокращалось и сокращалось. Один всадник метнул веревку в сторону Маулена. Маулен поймал ее, стал наматывать на руку. Когда между ним и его противником оставалось расстояние не больше чем длина вытянутого копья, Маулен сам стремительно набросил на него петлю. Тот в панике схватился руками за петлю и выронил при этом копье. Касым заметил это и помчался к нему на выручку. Маулен сделал резкий рывок-поворот. От толчка его преследователь свалился с коня на землю. Теперь Маулен выпустил веревку, и конь, увлекая, волоча за собой хозяина с петлей на шее, понесся в степь.