Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Не успело отбыть из Хивы русское посольство, как Ерназара вызвали во дворец к хану. На этот раз хан принял его тотчас же. Едва Ерназар переступил порог его пышной приемной, как хан обратился к нему:

– Ну вот, Алакоз, настало для тебя время послужить мне. Ты добился славы, избежал смерти, удостоился белого ножа!

– Наш великий хан, мои постоянные думы не о том, что я совершил во славу вашу, а о том, что совершу…

– Запомни! Стрелок, который торопливо прицеливается, в мишень не попадает… Почитай за счастье, что я хочу говорить с тобой сам, а не через приближенных моих! Подойди и приложись лбом к ножкам моего трона.

Ерназар выполнил повеление хана, но, когда он возвращался на свое место, успел вставить слово главный визирь:

– Наш великий хан, если даже за вором никто не гонится, он все равно убегает… Такова сила привычки.

– Если отец оставляет сыну в наследство возвышенность, сын обязан на нее взобраться, – спокойно и с достоинством ответил Ерназар.

Хан пропустил мимо ушей словесную перепалку между главным визирем и Ерназаром – она стала привычной.

– Алакоз, твоя мудрая мать еще в молодые свои годы, как мне передавали, сказала: «Если на небе не будет луны, человек собьется с пути, если не будет солнца – душа его потемнеет». Чтобы никто не заблудился, чтобы ничья душа не стала черной, я направил в твою страну светоча знаний – ишана. Он взял себе имя – Каракум-ишан. Теперь настала твоя очередь – я направляю тебя в родные твои степи. Отныне ты бий своего рода. Но с первого же дня, как ты окажешься на месте, я вменяю тебе по всем делам советоваться с Каракум-ишаном! Я желаю слышать из уст ишана похвалы тебе! Только похвалы!..

– Наш великий хан…

– Не перебивай меня! Не возносись чересчур высоко, не злоупотребляй моей благосклонностью!.. Брюхо твое принадлежит тебе, а твои руки, которые держат оружие, отныне и навсегда принадлежат хану и Хиве!

– Наш великий хан… – не унимался Ерназар.

– Язык – враг головы, Алакоз! Ты много рассуждаешь, и потому люди называют тебя волком, а действия, поступки твои – поступками голодной собаки.

– Лисицы живут в большей сытости, чем волки, наш хан.

– Все! Я все сказал, ты все слышал! А теперь прощай!

Около дворцовых ворот Ерназара догнал знакомый стражник:

– Скорее уходи из города, палван! Соглядатаи уже донесли, что ты разговаривал с русским толмачом. Не тяни время, отправляйся скорее, иначе бед не оберешься!

Ерназар не раз видел в мечтах, как торжественно возвращается он в родные края, с каким почетом встречают его земляки. Ему было горько, что мечтам его не суждено осуществиться, что он возвращается в аул почти изгнанником.

18

Земля без людей – сирота; без земли – люди сироты; а вот дом – сирота без мужчины.

Когда-то дом Генжемурата был уютным, просторным. Не стало Генжемурата – и будто поник, будто пригнулся к земле его дом.

Получив страшную весть о гибели мужа, жена Генжемурата увяла. Улыбка, казалось, навсегда исчезла с ее приятного круглого лица. Единственная дочь исхудала, стала как тростиночка. Когда Генжемурат уходил в нукеры, жена ждала второго ребенка. Сын родился без отца, матери не с кем было разделить свою радость. Мальчик рос слабеньким, мать не находила в себе душевных сил ухаживать за ребенком так, как ухаживала бы она за ним в счастье и душевном спокойствии…

Есть ли на свете что-нибудь сильнее смерти?.. Нет! Она всевластна. Она никого не отпускает от себя обратно. Всех заставляет она смириться перед ее ликом, покориться тому, что берет у живых в свой невозвратный полон его близких и дорогих.

Смирилась со вдовьей судьбой и жена Генжемурата, со временем меньше стала чувствовать остроту своей потери.

Однажды вечером кто-то приблизился к ее дому и спрыгнул с коня. Жена Генжемурата испугалась. Взяв под крыло своих цыплят – дочку и сына, она, словно курица, затаилась в укромном уголочке. Всадник, слышала она, отряхнул шапку и направился к входу, похлопывая плеткой по голенищу сапога. Совсем как Генжемурат когда-то.

Женщина вскочила, стремглав кинулась к двери, пыталась закрыть ее створки – ей показалось, что к ней в дом жалует дурной вестник. Кто-то сильным толчком отворил дверь и шагнул в юрту. Женщина остолбенела – перед ней вырос Генжемурат! Живой Генжемурат!

Жена и дочь уставились на него, как на привидение, хотя Генжемурат ничуть на него не походил: он округлился, возмужал, раздался в плечах – красивый, сильный мужчина. Генжемурат понял причину молчаливого потрясения жены и дочки. Он ласково улыбнулся, обнял своих родных по очереди, потом обхватил руками всех разом и прижал к себе.

– Это я, живой и невредимый. Злые люди небось поспешили сообщить вам, что я отправился на тот свет. Нет! Как видите, жив и здоров. Был ранен, меня вылечили русские. – Генжемурат, замирая от счастья, поднял сына высоко над головой, пощекотал его рыжими своими усами. – Как назвали мальца? Толыбаем? Подходящее имя – сразу тебе и «полный» и «богатый»! Об этом только мечтать можно – иметь сына Толыбая! Пусть на нашей земле будет побольше богатых!..

Жена сияла как солнце. Она успела принести вязан ку дров, разжечь огонь в очаге.

– Ой, и конь-то у тебя прежний, он меня признал!.. Ну, пока чай не вскипел да не сбежались соседи, рассказывай: что с тобой приключилось, где был-пропадал, как тебе удалось добраться до дома?

Генжемурат прикусил нижнюю губу, улыбнулся глазами, потом подмигнул девочке. Она громко прыснула, а мальчик, чувствуя, что все радостны и оживлены, вдруг подпрыгнул, как лягушонок, и вцепился ручонками в ее платье.

– Я расскажу вам, моим нетерпеливым, о самом главном. – Генжемурат усадил дочку на одно колено, сына – на другое, поцеловал их и взглянул на жену взглядом, в котором были и тоска, и счастье. – Война есть война, всякое на ней случается… Моей целью было пробиться с джигитами к русским и попросить у них помощи для вызволения Ерназара из зиндана. Во время боя я высмотрел среди русских солдат их военачальника и во весь опор поскакал к нему. Кто-то выстрелил мне в спину; не знаю, на кого думать – на хивинцев, на своих ли. – Генжемурат сделал паузу, печально усмехнулся. – Я свалился с коня прямо на глазах у солдат. Меня подобрали русские и усадили на арбу рядом со своими ранеными. Везли нас аж до самого Оренбурга, там поместили в больницу. О русских лекарях и говорить нечего – чудодеи, и только! Поставили меня на ноги.

– А как же русские тебя потом отпустили?..

– Пока я не поправился совсем, не отпускали. Вот так-то! Я и языку ихнему немного за этот срок научился, потом попросил разрешения вернуться домой, они не препятствовали. Привели моего коня; они, оказывается, и его не забывали, подкармливали. И вот – вернулся целехонек. Около Аральского моря встретил Аскар-бия и муллу Шарипа. Они, по настоянию русских, возвра щались домой из казахских и других земель, где было взялись учить татар, башкир и казахов уму-разуму. Их бы самих кто поучил!.. Остаток пути мы проделали вместе.

– Все как во сне или в сказке! – прошептала жена, раскрасневшаяся от огня или, может, от радости.

– Да, да, ты права! Русские табибы заботились обо мне так, как родители никогда не заботились, выхаживали, словно дитя малое. Наверно, это и есть самое удивительное в этой сказке…

Вскоре весть о возвращении Генжемурата разнеслась по аулу – разнеслась как весть о чуде, о милости божьей.

Счастье снова улыбнулось дому, и он будто опять вырос и похорошел. Глухие тропинки, заросшие травой, через день-два снова стали пыльными, точно живыми, от человеческих ног.

На другой день навестил дом Генжемурата и Ерназар Алакоз.

– Ха, Генжемурат, выкладывай, братец, да побыстрее, новости с того света!.. – Ерназар крепко прижал друга к груди.

– Проходи, проходи, друг мой Ерназар! Тот свет – он такой, как ты мне когда-то его описал. В раю для меня местечка не нашлось, поэтому я и вернулся к вам.

Сыпались шутки, звучал смех. Когда появился Зарлык и несколько ближайших друзей Генжемурата, все затихли в ожидании. Рассказ Генжемурата о его скитаниях и приключениях был краток – ему уже надоело в подробностях повторять свою эпопею, к тому же он был уверен, что друзья все поймут с полуслова. Под конец он обратился к Ерназару с вопросом:

– Правду ли я слышал о тебе? В угоду хану, толкуют люди, ты вступил в его войско нукером?.. Когда сам вернулся?

– Недавно, совсем недавно! – задумчиво протянул Ерназар. – Оказалось, правы были те, кто изрек когда-то: «Камень ногти стачивает тому, кто служит хану». Так-то, друг! – Ерназар неторопливо поведал Генжему-рату о себе, своих злоключениях, о разговоре с Михайловым.

– Апырмай, мы с тобой и взаправду по тому свету покочевали! – Генжемурат поцокал языком, потом добавил: – Русское царство – великое царство! В больнице я столько всего наслушался о России! Весь мир трепещет, когда русский царь гневается. Правильно сделал наш хан, что принял во внимание советы русского посла, а не инглиса! Под небом, под которым мы обитаем, самое сильное государство – Российское. Жаль, что тебе не довелось встретиться с русскими чиновниками из свиты посла.

– По-моему, все зависит от дастархана, которым владеет народ! – вмешался Зарлык. – Что у нас есть такого, что могло бы прельстить русских? Чем, каким таким богатством можем мы склонить их на нашу сторону?

– Я понимаю мысль Зарлыка! – поддержал его Ерназар. – Любому царству нужно богатеть, и русскому – тоже! А что у нас есть?.. Безбрежная, голая степь, голодный, холодный народ, разъединенные и враждующие друг с другом роды и аулы. Амударья – бешеная река… Единственное наше достояние – это рыба в Арале… На службе в ханском дворце я понял: человек нужен человеку, если в том есть какая-нибудь выгода или прибыль. Народ нужен другому народу, если от него можно хоть что-то получить, поживиться за его счет… Если бы у нас была сила, хоть какая-нибудь силенка!.. Это дал мне понять и Михайлов!

– Эх, джигиты! Много я повидал разных земель да народов! Самая убогая, самая грязная и неприглядная земля – наша. Есть земли гористые, есть холмистые, есть – сплошь в лесах и зелени, а наша…

Мужчины так увлеклись разговором, что не сразу заметили в дверях Ерназара-младшего. Генжемурат радушно его приветствовал. От него не укрылось, что юноша возмужал, окреп, что и среди зрелых джигитов он держится непринужденно и свободно.

Хозяин и его гости опять вернулись к судьбе несчастной своей страны, вернулись с болью и чувством безнадежности.

– Наш народ привык кланяться тем, у кого в руках плетка, а за плечами ружье! Привык подчиняться силе! – с горечью заметил Ерназар Алакоз. – Чтобы избежать рабской нашей доли и привычек, нам нужно быть едиными и сильными, а для начала – создать войско, каракалпакское войско, джигиты. Следующее поколение продолжит наше дело! Оно, глядишь, заимеет возможность подумать и о самостоятельном каракалпакском ханстве! Да что думать – создать! Глядишь, и отучились бы каракалпаки гнуть спину и подобост растничать: «Чего прикажете да чего изволите, повелители вы наши?..»

Все глубоко задумались над его словами. Первым подал голос Ерназар-младший:

– Ерназар-ага, хоть вы и старший, все равно я хочу возразить вам.

– Говори, мой младший брат, говори смелее! Если в деле мы будем руководствоваться длиною бороды, на самый большой почет будут притязать козлы…

– Мы видим, в каком положении наша страна! Мы знаем, чем здесь живет, на что уповает и стар и млад. Конечно, люди не все одинаковы и не все стремятся к одному и тому же! Однако нет среди каракалпаков и еще не было таких, кто седлал бы и подковывал коней для других, кто возводил бы юрту для другого. И коней, и дома строят для себя. Так что – хотя мы живем каждый сам по себе, разрозненно, но чужие пятки не лижем… Меня, например, удручает другое, когда я сравниваю нашу степь с другими землями. На ее просторах нет ни одного минарета, ни одного медресе, ни одного дворца, оставленного нам предками, как это водится в других странах. – Ерназар-младший обвел всех внимательным взглядом, который вопрошал: поняли его или нет, согласны с ним или нет? – Уверен в одном: если мы соберем и обучим войско, то и ханство можем сами создать. И вообще, по-моему, нам следует больше задумываться о собственных действиях, о том, как нам нашу жизнь прожить, а не о том, как будут жить наши потомки!.. Тогда люди последуют за нами.

– Парень прав! – охотно поддержал Зарлык Ерназара-младшего.

Генжемурат, изумленный тем, что самый младший среди них высказал мысли, достойные самого старшего, тоже выразил одобрение джигиту. Алакозу претило, что младший Ерназар так пренебрежительно говорит о будущем поколении, что ему наплевать на то, как будут жить люди завтра. Однако он не стал опровергать его, сосредоточивать внимание людей на расхождениях. Если удастся создать каракалпакское войско, то это сослужит добрую службу в будущем, близком будущем, а это главное.

– Ну что ж, давайте приниматься за дело, не растягивая его надолго. Я обучу наших нукеров тому, чему научился в Хиве сам. Генжемурат небось тоже перенял кое-что у русских… Смелее! Всегда страшно начать, но ведь великое начинается с малого.

В торжественной тишине раздался тихий голос Ген-жемурата:

– Я – нукер, Зарлык и младший брат Ерназар – тоже нукеры! Так и начнется войско каракалпаков! Потом к нам присоединятся другие, обязательно присоединятся!

– Ты прав, Генжемурат, это и есть начало! Будем считать, что наше войско родилось! – Ерназар произнес эти слова и сам себе не поверил: то, что казалось сложным и неосуществимым, родилось легко и просто. – Важно собрать, сплотить надежных и закаленных джигитов!.. У нас должна быть своя воинская клятва! Для нукеров – это первое дело! Сначала принесем присягу мы, четверо, потом – другие! Я знаю, что любое воинство начинается с присяги! – внушал Ерназар своим соратникам.

– Вы хотите сказать, что тот, кто обжегся на молоке, должен дуть на воду? – улыбнулся Ерназар-младший.

– Нет, нет! Но везде и всюду нукеры дают клятву! Если кто-нибудь после этого совершит предательство, нарушит присягу, то с него и спрос как с предателя! И наказание беспощадное. Нет ничего хуже для страны, чем предательство!

– Нам еще надо придумать, как мы будем называть своих воинов. Русские называют своих – солдатами, казахи – сарбазами, хивинцы – нукерами! – проявил осведомленность Генжемурат.

– Давайте назовем их «кыран», то есть «каракалпакский сокол»! – вырвалось из уст Алакоза.

Один за другим возникали новые вопросы, которые требовали ответа и решения. Ерназара-младшего разбирали любопытство и нетерпение – а какой должна быть форма, одежда кыранов? Наверно, красивая?..

– Трудно одеть всех в одинаковую, тем более – красивую одежду, форма требует средств! – усомнился Зарлык.

– Я думаю так: тот, кто захочет стать кыраном, поверх своей одежды должен будет надевать черный чекмень, тогда у наших соколов будет что-то вроде формы! – нашел выход Ерназар Алакоз.

– Не будут ли они выглядеть чересчур мрачно? – не согласился Генжемурат. – Не станут ли похожими на душегубов хивинских!

– По-моему, Ерназар-ага здорово придумал! – так и загорелся Ерназар-младший. – Черный цвет выражает тайную печаль, тайную тоску народа, он будто несет в себе горе предков. Но вот на голове хорошо бы носить дегелей или шегирме^[9] желтоватого цвета. Мы так долго ждали милости от бога, что аж пожелтели, – вот что будет означать желтая шапка. И еще хочу добавить: чтобы каракалпакские соколы не казались людям жестокими, они должны почаще улыбаться!

– Ну что ж, по-моему, краси-и-и-во все разрисовали! – растроганно отозвался Генжемурат. – Ну, а уж на ноги пусть каждый обует то, чем богат…

– Да, пока другого выхода у нас нет! – Зарлык взял обеими руками хлеб с дастархана. – Джигиты, давайте присягнем на хлебе! Пусть каждый его коснется и скажет: «Если я нарушу то, о чем мы тут договорились, пусть я буду проклят этим хлебом!..»

Алакоз первым принял у Зарлыка хлеб и повторил за ним: «Если я нарушу то, о чем мы тут договорились, пусть я буду проклят этим хлебом!»

– Настоящую воинскую присягу для каракалпакских соколов пусть сочинят наши Ерназары! – улыбнулся Зарлык.

– Джигиты, мы начинаем великое дело! – взволнованно произнес Ерназар. – Без благословения Каракум-ишана ему не суждено жить.

«Святой» ишан не благословит! – Зарлык гневно сверкнул глазами.

Младший Ерназар колебался, не зная, как отнестись к тому, что сказал Алакоз. Генжемурат пригорюнился: уж от кого от кого, а от ишана надо все хранить в секрете!

– Эх, джигиты, джигиты! – удрученно покачал головой Алакоз. – Знаете, чему я научился в Хиве, что я там воочию увидел? С помощью лжи можно обойти весь мир, открыть любые двери! Ханский дворец стоит не на земле, не на ней держится, а на лжи!.. Врага надо бить его же оружием; не беда, если мы прибегнем к лжи.

– Но каким образом? – спросил младший Ерназар.

– Мы внушим Каракум-ишану, что наше войско предназначается для его охраны и спокойствия, для защиты ислама…

– Он не поверит, – возразил Генжемурат.

– Поверит, еще как поверит! Он принял имя Кара-кум-ишана, чтобы подтвердить, доказать свою приверженность нашей земле. Он же на всех дорогах провозглашает, кричит: «Хочу стать каракалпаком!» Мы вчетвером отправимся к нему, поздравим со святым его званием, заведем речь и о войске…

Джигиты были в нерешительности, каждый взвешивал доводы Ерназара.

– Да поймите же вы! Без ишана мы ничего не сделаем, не добьемся ничего! Его одобрение – это одобрение баев, влиятельных людей, их поддержка! Они снабдят конями, оружием и другим снаряжением наших соколов! Сыновей своих охотнее станут отдавать в наше войско! Вот что такое иметь ишана в союзниках! – горячился Ерназар Алакоз.

19

Жизнь Гулзибы превратилась в пытку. С нее глаз не спускали Рустем и Сержанбай. Беременность уже нельзя было скрыть. Улбосын каждый божий день терзала ее, да так, чтобы бай услышал:

– Интересно, кто это ухитрился обрюхатить тебя? А? Рузмат или кто другой?

Гулзиба отмалчивалась. У нее язык не поворачивался возвести напраслину на Рузмата. Старый бай тоже ни словечком, ни намеком не давал понять, что у него есть какие-то сомнения, его ребенка носит Гулзиба или не его. С тех пор как Сержанбай стал суфи, у него мужской силы не прибавлялось, но вот желание иметь ее не убывало, и он мучил, терзал Гулзибу своими нежностями долгую, бесконечно долгую ночь. Наутро старик молодцевато озирался вокруг, подмигивал ей, похвалялся вслух тем, как славно позабавился он, как насладился любовью… Гулзиба со временем привыкла к его похвальбам, они даже забавляли ее. Пусть уж лучше действует языком, только пусть оставит ее в покое! Сержанбай смекнул, что Гулзибу это устраивает, и принял правила игры, которую сам затеял.

Бедная Гулзиба тосковала без Ериазара и все ждала, что он явится, явится наконец и вызволит ее из неволи. Эта надежда поддерживала ее, давала силы жить.

Но однажды эта надежда чуть было не покинула ее. Гулзиба вышла подышать воздухом и стояла, прислонившись к косяку двери. И вдруг увидела Ерназара! Он прошел совсем близко от нее, обдав ее легким ветерком, прошел мимо, отвернувшись! Стремительный и прекрасный, в новехоньком черном чекмене, в высокой желтой меховой шапке. Гулзиба чуть не лишилась сознания – сначала от счастья, а потом от обиды и горя. С той поры она вовсе лишилась покоя. Будто какая-то темная, грозная сила обняла ее, схватила мертвой хваткой и не выпускала, требовала: «Смирись! Погаси свои пламенные мечты о счастье, о светлой жизни с любимым!» Гулзиба больше всего боялась, что Ерназар не признает ребенка своим, откажется от него, будет думать о ней самое дурное, самое оскорбительное… Порой молодость и вера в счастье все-таки брали свое, и тогда Гулзиба утешала себя: «Нет, нет, Ерназар любит меня, а значит, и верит! Он просто не заметил меня или спешил куда-то!»

Каждый день Гулзиба выходила из дома, усаживалась на циновку и ждала, ждала: а вдруг Ерназар появится опять!

Ее терпение было вознаграждено. Однажды в группе всадников, одетых в черные чекмени и желтые высокие шегирме, она высмотрела Ерназара. Не помня себя от радости, Гулзиба замахала ему платком. Ерназар попридержал коня, повернул его к ней.

Ни Сержанбая, ни Улбосын поблизости не было, только маячил рядом Рустем, он, как обычно, возился с Басаром. Ерназар приблизился; пес залился яростным лаем. Под этот лай Ерназар уронил тяжелые, как могильные камни, слова:

– Не смей мне больше показываться на глаза! – С этим и уехал.

Эта встреча была самым страшным мигом в ее жизни. Силы изменили Гулзибе, ноги ее подкосились, и она, бесчувственная, повалилась на землю.

Рустем с любопытством наблюдал за Гулзибой – что же будет дальше? Он даже хлеб перестал жевать. А она все лежала на земле, лежала без движения. Он поспешил к ней, приподнял ее голову, потом поднял Гулзибу на руки и понес в дом.

Гулзиба пришла в сознание не скоро; у изголовья она увидела Рустема и сразу вспомнила, все-все вспомнила! Она вглядывалась в Рустема напряженно, долго, с рождавшейся где-то в глубинах сознания мыслью: «Я должна, должна растоптать проклятую мою любовь! Победить ее, избавиться от нее, иначе… Изменю ему, подлому, а потом признаюсь, прямо так и скажу, что я тоже его разлюбила! А потом, потом… умереть!.. Наложу на себя руки, чтобы не терпеть больше эту муку мученическую!»

Она мягко улыбнулась Рустему.

– Ты носишь имя сказочного батыра Рустема, почему же ты робок и не смел? Тебе полагается быть отважным!

Рустем радостно встрепенулся: к нему ласково обратилась молодая женщина, красивая как луна. Впервые в жизни он услышал такие слова.

– О какой отваге ты говоришь?

– Ты молодой джигит, но никогда не пошутишь, не улыбнешься!

– Что толку в моих шутках? Ведь ты первая убежишь от меня, обманешь!

– Нет, не обману. Не убегу!

– Поклянись! Поклянись богом!

– Пусть проклянет меня бог, если я убегу от тебя… Признайся, ты пробовал когда-нибудь быть, быть… настоящим джигитом?

– Нет!

– Почему не женишься, не обзаводишься семьей?

– Брат не позволяет. А сам я не знаю, как взять девушку в жены, что с ней делать!

– Хочешь, я научу?

– Не шути так зло! Ведь обманешь! Меня всегда все обманывают!

– Я поклялась! – Гулзиба взяла его большие мозолистые руки в свои, слабо сжала. – Только никому ни слова! Не проболтайся!

– Господи, кому? Собаке, что ли, так она все равно не поймет!.. Ох и баловница ты, Гулзиба! – дурашливо осклабился Рустем.

– Следи за баем. Как только он отлучится из дому на день-два, приходи ко мне ночью и ложись со мной… Потом брат женит тебя, у тебя будет жена, и сын у тебя будет тоже.

– Ах, если бы у меня появился сын! Я бы посадил его на плечи и катал! А как же быть с Басаром?

– Отпусти его, пусть себе бегает.

– Хорошо!.. Поскорее бы черти унесли бая подальше от дома! А теперь я пойду, ладно, Гулзиба?

Гулзиба осталась одна. Она лежала зажмурившись и с отчаянием думала о том, до чего довел ее Ерназар, до чего довела ее глупая, слепая любовь к нему! Готова на любой грех, чтобы отомстить за обиду, за оскорбление!

– Этот клятвопреступник Алакоз всегда ниспосылает на нас всякие напасти! – донесся до Гулзибы голос разгневанного бая. – Теперь придумал затею с каракалпакскими соколами! Может, он обладает какими-то колдовскими чарами? Даже враги и те поддерживают его! Вон Каракум-ишан стал на его сторону.

– О чем это ты? – вяло прервала его Улбосын. Гулзиба припала ухом к остову юрты, а руку прижала к груди, пытаясь унять бешено застучавшее сердце.

– У нас нет сына, который мог бы стать Ерназаро-вым соколом! Так мы должны, видите ли, дать средства на снаряжение одного воина!

– Господи, и правда напасть! Что за снаряжение?

– Коня и оружие. Самое маленькое, считай… стоимость десяти коров! А у нас и осталось-то всего сорок голов!

– Все пустил по ветру ты сам! Из-за этой мерзавки Гулзибы! – упрекнула его Улбосын. – Ну, а потом? Как же будет потом – возвратят нам обратно коня и оружие?

– Коли пошел бы на службу родной сын или свой человек, это бы еще ничего, можно и дать! А так ведь – старайся для чужого! Рустем на коне-то не удержится, пентюх этакий! Вот разве Тенел?..

– Интересно будет посмотреть, как ты заикнешься об этом Гулзибе! Она по одному волоску выщиплет твою седую бороду!

– Уфф! И что делать, как быть?

– Уфф! Именно, что «уфф!», – заскрипела Улбосын.

Не успели они начать намечавшуюся ссору, как пожаловал запыхавшийся Маулен-желтый.

– Радуйся, радуйся, дядя! Только что свершилось великое событие! Теперь, ей-богу, твоему племяннику повезло! Попал-таки на седьмое небо!

– С чем это тебе так повезло? Уж не с каракалпакскими ли соколами?

– Ясное дело, с ними! А что?

– Ведь спокойная-то жизнь лучше!

– Ого, как запел! Видно, приятненько молоденькую-то, мягонькую жену баюкать в объятиях, а, старый греховодник?.. – Маулен захихикал. – Событие свершилось такое, что и самому главному визирю доложить не стыдно! Помнишь его условие, когда ты выпрашивал Рузмату смерть, а Гулзибе жизнь? Или забыл? Так я напомню: «Коли затеет Алакоз на каракалпакской земле какое волшебство, сразу же сообщить! Иначе не жить ни вам, ни вашим близким!..» Ты, дядя, поклялся ему на Коране! Сейчас как раз и свершилось такое «новшество»!

– Правда твоя, Маулен! – сплюнул Сержанбай мрачно. – Правда! Появился Ерназар, и в стране снова началась смута. Если в Хиве от нас с тобой узнают об этих «соколах»– тьфу на них! – мы получим большое вознаграждение!

– Надо спешить!

Терпение, племянник, терпение! Подготовимся как следует и завтра утром – в путь-дорогу! Побываю заодно и у хивинского ювелира, закажу для младшей жены золотую безделушку! Она того заслуживает!

– Хитрец ты, дядя! Ох хитрец! Знаешь женщин! Они душу готовы отдать за пустяковину, которая блестит! И не только душу, хи-хи!..

Всю ночь в доме Сержанбая была суматоха; женщины готовили его в дорогу. На рассвете он вместе с Мауленом-желтым взял направление на Хиву.

Когда всадники оставили позади себя аул, они начали обсуждать, какую награду пожалует им главный визирь за примерное служение… Они боялись продешевить, решали, как бы половчее и похитрее ответить главному визирю на вопрос: «Чего желаете за верность?»

– Когда он спросит меня, дядя, я сделаю вид, что мне ничего не нужно! Но ты будь начеку и тут же объяви, что твоему племяннику необходима должность, хорошая должность! Бия или мураба, ладно?

– Да, да, это ты хорошо придумал! Я тоже буду скромничать, отказываться, а ты попроси для меня две тысячи танапов земли! Только – плодородной земли. Чтобы скот мой пасся привольно, жирел…

– Дядя, мы понимаем друг друга с полуслова! Я для тебя выпрошу самую что ни на есть золотую землю! Как я рад, дорогой, что моя мать и ты родственники, близкие родственники! Недаром в народе говорят: хорошо, когда мужчина похож на дядю! Я точно пошел в тебя, вылитый ты! Поэтому-то я и умный такой!

Так и тряслись они на своих конях, громко строя планы своего скорого обогащения.

– Ну-ка, полюбуйтесь-ка, люди добрые, как сорока наигрывает мелодию, а змея поет песню, – услышали они чей-то голос.

Сержанбай и Маулен начали испуганно озираться по сторонам.

На обочине дороги, поджав под спину вязанку дров, отдыхал сирота Векторе.

– Эй ты, сумасшедший, ты что это, сам с собой разговариваешь или болтаешь со злым духом? – сердито прикрикнул на него Маулен.

– Нет, это я вам говорю! – спокойно ответил Бек-торе. – Вам! Доносчикам, которые спешат в Хиву, чтобы на нашей земле опять поднялась смута.

– Посмотрите-ка на него! Ах ты, клеветник! – Маулен повернул коня к Векторе и занес над ним плетку. Векторе поднялся, схватился за топор.

Сержанбай знал этого парня, раньше он частенько наведывался к Рузмату. Векторе был из тех, кто не лез в карман за словом, не спускал обиды никому. Он шепнул племяннику:

– Не связывайся с ним! Поедем своей дорогой! Маулен и топора убоялся в сильных руках Бекторе, и предупреждение дяди принял во внимание.

– Ох, изменились, ох, испортились в нынешние времена люди-людишки! – принялся сетовать Сержанбай, когда они оказались на безопасном расстоянии от Векторе. – Особенно голодранцы всякие, бесштанные сироты обнаглели! Не пойму, отчего у них, чуть что, ноздри раздуваются от злобы!.. Слово им скажешь – тут же тебе в ответ десять! Этот вот ничтожный Векторе живет и кормится тем, что таскает дрова по домам, а поднял топор на тебя, даже не задумался! На тебя, знатного, уважаемого человека! Не приведи бог, если они, такие вот босые и голые, объединятся! Не дай бог, чтобы Алакоз взял их сторону! Тогда наступит конец света, это я тебе говорю!

– Ничего, ничего, дядя! Зачем зря кручиниться? Время и жизнь – они вразумляют и обламывают всякого, даже самого горячего и бесшабашного!.. Смешно, но даже мой братец-придурок и тот, кажется, начинает смекать, что к чему… Давеча, когда мы с тобой готовились уже тронуть коней, он мне вдруг шепнул: «Брат, я хочу жениться!»

Бай усмехнулся насмешливо, но тут же погасил усмешку: вспомнил предостережения Каракум-ишана. «Нельзя надолго оставлять без присмотра молодую женщину, ох нельзя! Всякое ей может на ум взбрести!..» Чем больше удалялся он от дома, тем большим грузом ложились на сердце сомнение, подозрение, ревность. Сержанбай чувствовал себя так, словно не восседает на лошади, а тащит ее на себе. Даже Маулен-желтый, поглощенный своими сладкими грезами о бий-стве, почуял, что с дядей творится что-то неладное.

– Дядя, у тебя ничего, случаем, не болит?

– Ой, болит! Болит кругом! Стар я стал!

– Ничего, скоро будет аул, мы там заночуем, вот ты и отдохнешь!

– Нет, Маулен! – Бай решительно натянул поводья. – Я лучше поверну обратно! Такой длительный путь не по слабым моим силенкам, не выдержу я его! Вернусь-ка я домой и лягу в постель, все и пройдет!

– А как же я? – чуть не лишился дара речи Маулен. Ты отправляйся дальше! Однако помни о нашем уговоре, не забудь и меня! Мне плодородные земли проси! Не поддавайся алчности, бог велел заботиться о ближнем!

– Ясное дело, дядя! Позабочусь, конечно! Не забуду! – вымолвил Маулен, окрыленный тем, что вся слава и вознаграждение достанутся ему одному.

– Передай от меня почтительный привет главному визирю! Объясни, что я заболел в пути, а начали-де его мы вместе! – Сержанбай, не мешкая больше, пустил коня обратно.

Бай нещадно гнал коня, и сытый быстроногий скакун летел по бескрайней степи что резвый заяц. Бай вцепился в его гриву и весь устремился вперед. Туда, туда, к Гулзибе.

…До аула он добрался за полночь. Кругом сонная тишина. Сержанбай осторожно привязал коня, прислушался, огляделся. Басар, растянувшийся возле загона, лениво поднял морду, узнал хозяина и уронил ее на ла пы опять. Бай, как вор, прокрался к юрте Гулзибы. Из юрты раздавался храп, мужской храп! В глазах у Сер-жанбая потемнело. Он нащупал рукой свой топорик – он точил его чуть не каждый день, и потому был топорик всегда острым. Приподнял камышовую дверцу, неслышной тенью скользнул внутрь. Створки двери не были плотно прикрыты. «Ага, приготовились к побегу, поэтому и двери не заперли, побоялись, как бы они не скрипнули в нужный момент, не разбудили старшую жену! Скрипа побоялись, а храпа – нет! Ублюдки!..»