Текст книги "Непонятные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)
Главный военачальник, пораженный, еле выдавил из себя: «Дайте!»
Кумар-аналык приняла в свои руки голову сына, как хрупкий, бесценный дар. Направилась к вырытому арыку. Нагнулась. Неторопливо, тщательно обмыла ее, очистив от грязи и крови. Пригладила волосы, подкрутила усы. Сняла с себя белое шелковое покрывало. Завернула в него голову сына, завязала накрепко. Прошествовала к главному военачальнику и протянула:
– Возьми!
Никто – ни один ханский военачальник или нукер, ни один каракалпакский бий или сокол, ни один сражавшийся против Алакоза или вместе с ним, – никто не смел оторвать от земли глаз, поднять их на Кумар-аналык. Какой-то хивинец выхватил у Кумар-аналык дорогую ее ношу.
– Гоните пленных! – просипел главный военачальник будто в удушье. Все продолжали стоять неподвижно. – Гоните же! – повторил он, почти теряя сознание…
Нукеры зашевелились вяло, натыкаясь друг на друга, как слепые.
Через ряды людей пробился Мамыт-бий. Склонившись в три погибели, он чуть ли не подполз к главному военачальнику.
– Прошу вас, отдайте мне вдову Алакоза! – взмолился он.
Тот брезгливо прервал его:
– Когда в пути подыхает верблюд, караван печалит не его смерть, а груз, который он тащил…
– Отдайте, отдайте, великий военачальник! – вмешался Саипназар. – В молодости они были влюблены друг в друга!
Кумар-аналык заскрежетала зубами:
– Опомнись, пес бессовестный!
– Старуха, брехать, не подумавши, все равно что стрелять вхолостую! – вдруг взвизгнул и истерически захохотал Саипназар. Его безумный хохот слышался долго: нукеры оттаскивали его прочь, подальше от людей.
Кумар-аналык повернулась к невестке и внучкам. Рабийби, покорная и печальная, казалось, не понимала, где она, что с ней, что ее ждет. Кумар-аналык вынести не могла этого – покорности, отчаяния, полной отрешенности от жизни. Она поникла, ноги ее подогнулись, она опустилась на землю…
От толпы отделился Бердах.
– Люди! Мужайтесь! Жизнь Ерназара была как весна! А весна наступает опять и опять! Уничтожить ее нельзя! Он указал нам, каракалпакам, новый путь, он открыл следующим поколениям светлую дорогу! Поэтам он завещал жить в думах и заботах о народе. Слушайте меня, слушайте мою песню!
Погиб Айдос-бий!
На его место встал Ерназар!
Встал, чтобы возглавить народ!
Чтобы поднять его на борьбу!
Главный военачальник рассвирепел:
– Вяжите его! Гоните вместе с пленными!
23
Есть люди, которым солнце кажется особенно лучезарным, неотразимо сияющим после бури и ливня. Есть люди, для которых собственная слава особенно желанна и приятна, если достигается она ценою гибели врага.
Алакоза больше не было, и солнце на хивинском небосводе засветило, засияло, заиграло – торжествующе, победоносно.
Хан объявил о празднике – празднике победы священной Хивы над черношапочниками.
Настроение у хивинцев было приподнятое: казалось, у каждого в душе зажглось свое ликующее солнце.
Били барабаны. Трубные звуки сурнаев и карнаев разносились призывно и протяжно по всем улицам, улочкам и переулочкам города. Неутомимые глашатаи носились повсюду, объявляя радостными, зычными голосами:
– Народ, слушай! Сегодня великий хан будет чинить справедливый суд над каракалпакскими бунтовщиками! Сегодня они будут наказаны! Спешите, спешите!
Заполняя улицы, люди двигались праздничным пестрым потоком. Вели их разные побуждения: кого любопытство, кого страх, кого желание увидеть вблизи нового хана. Давно, очень давно Хива не развлекалась и не праздновала… Страдания и смерть одних бывают притягательными для других…
Хивинцы стекались к большому саду. Пышно разряженный хан восседал на высоком помосте. Его окружали военачальники, придворные, ближайшие его сановники и бии.
Хан окинул взглядом сад и, желая продемонстрировать свою скромность, а также милость к народу, сошел по ступенькам вниз. Его подданные вскакивали поспешно и суетливо, низко кланялись, приветствуя своего повелителя. Хан кивал, все время кивал головой, чуть-чуть улыбаясь. Он обошел весь сад и водрузился на свое возвышающееся над всеми смертными громоздкое кресло.
– Мой народ, еще и еще раз поздравляю с победой! – провозгласил хан.
Люди – все в белоснежных чалмах, – как по команде, опустились на колени. Их будто сразил, повалил на землю порыв ветра. В тон, на едином дыхании они затянули:
– Аминь, аминь, аминь!..
– Да пошлет бог тем, кто еще выше поднял славу Хорезма, славу нашего известного всему миру ханства, долгую и счастливую жизнь! Да благословит их! Аллах, пошли силу и мощь всем мусульманам! – продолжал хан.
В ответ ему неслось:
– Аминь! Аминь! Аминь!..
Хан хлопнул в ладоши. В сад впустили людей, которые находились за его стенами, впустили столько, сколько сад мог вместить, не потеряв при этом праздничного обличья. Остальные же вставали друг другу на плечи, залезали на дувалы.
– Начинайте! – повелел хан и всем туловищем повернулся вправо.
Все, кто сидел на супах и подстилках, кто стоял на ногах и висел на стенах, повернулись вслед за ним. И увидели виселицу с веревкой, металлические колы в ряд…
В глубине сада, в гущине листвы, пряталась потайная дверь. Из нее показались палачи, за ними – пленные. Их подвели к виселице, один громко заплакал; на него с упреками накинулись остальные:
Трус! Не позорь честь наших богатырей! Ты один, а их тысячи!..
Засвистела плетка, все умолкли.
Хан не произносил больше ни слова, он лишь жестами отдавал приказы.
В сад втолкнули обшарпанного, грязного осла; на нем сидел человек в разорванной в клочья одежде, с шутовской короной на голове; корона была сделана из перьев черного ворона. По бокам шествовали два палача. Все решили, что это обрядили на потеху всем шута; откуда-то выбежали мальчишки, забросали его камнями.
На губах хана зазмеилась улыбка. Тут же заулыбались, оскалились его приближенные. Палачи подогнали осла к самой виселице, разогнали ребятишек, поставили осла к публике задом. Всадник в короне оказался теперь лицом к хану; но лицо его было так обезображено, что разглядеть, кто это, да и вообще понять, живой или мертвый человек на осле, было невозможно.
Хан засмеялся. Хохот покатился по всему саду: все хватались за животы, раскачивались в изнеможении – никак не могли совладать со своим верноподданническим смехом.
– Великий хан священной Хивы, высокочтимые сановники, люди! – обратился ко всем палач. – На осле восседает человек, присвоивший себе звание каракалпакского хана! Самозванец! Зарлык получил достойный его трон! – палач невозмутимо кивнул на осла. – Мошенник и предатель не повинился, не раскаялся! Он все время твердил: «Нам поможет самое мощное государство в мире – русское царство!.. Мы образовали Каракалпакское ханство по воле народа, по велению времени!»– Палач сделал выразительную паузу. – Чтобы он никогда больше не изрыгал глупости и не богохульствовал, мы отрезали ему язык.
Хан шевельнул рукой, и палач сдернул Зарлыка с осла. Два нукера разожгли костер рядом с виселицей. Палачи раздели Зарлыка догола и посадили его на огонь… Сами, отряхивая слегка занявшуюся на них одежду, отбежали в сторонку… Зарлык тихо стонал, будто стыдясь не наготы, а этих стонов. Будто не пламя ощущал на своем теле, а неловкость из-за того, что обнаруживает всенародно свою слабость.
Хан потемнел как туча, насупился. По саду мгновенно разлилась тишина.
Зарлык еще не испустил дух, как палачи волоком подтащили к виселице сына Ерназара – Хожаназара. Они силком поставили его на колени – лицом к хану.
– Эй, парень! – крикнул ему хан. – Тебя привели на место смерти! Мне жаль тебя и твою молодость! Если ты всенародно отречешься от отца-смутьяна, я помилую тебя!
Хожаназар тщился встать с колен, но палачи, положив свои лапищи ему на плечи, давили, давили вниз.
– Я отрекаюсь от бога, который дал нам такого изверга хана, как ты! От отца своего Ерназар Алакоза не отрекусь никогда! Слышите, люди! Никогда! Пусть твои сыновья отрекаются от тебя – кровожадного злодея!
Хан почернел, побагровел, побелел…
Палачи подхватили Хожаиазара, потащили, посадили на кол. Хожаназар извивался от нестерпимой, нечеловеческой боли, но не издавал ни единого звука.
Из потайной двери снова показались палачи. Между ними – Генжемурат, исхудавший, осунувшийся. Он был в кандалах, еле держался на ногах. Когда его подвели к виселице, он неотрывно, долго всматривался в уже неузнаваемого Зарлыка, в еще живого Хожаназара. Неожиданно сильным, звонким голосом Генжемурат прокричал:
– Люди, хивинский хан достоин казни! Он затоптал страну каракалпаков, он поработил и нас, и вас! Он унизил послов, прибывших к нему! Русские придут к нам на помощь, все равно придут! Мы уничтожим этого нелюдя!.. Жди-и-те!..
Палачи воткнули ему в рот кляп, накинули на шею петлю.
Хан покосился на главного военачальника и главного визиря, поняв его безмолвный вопрос, они тихо ответили:
– Еще много…
Перед ханом поставили закованного в цепи Бердаха.
– Пой перед смертью, если, конечно, можешь! – произнес главный визирь.
– Конечно, могу! – Бердах был слаб и измучен, но держался гордо. – Когда над землей нависает беда, воды уходят в глубину… Когда над мужчиной нависает беда, он и его судьба оказываются в руках глухонемого… Сейчас и над моей землей, и над народом моим спустились мрак и горе! Об этом я и спою песню! Слушайте все!
Вьюга нас мучила, вьюга слепила,
Ветхую юрту мою повалила,
Черными тучами небо закрыла,
Кто мне ответит, лето придет ли?
Хан вытер платком лицо и руки, с ненавистью посмотрел на Бердаха, потом обратился к главному визирю:
– Завтра! Этого будем наказывать завтра, вместе с другими! Завтра он всем нам, при всем народе, объяснит, какого лета он ждет!.. Убрать его!.. Теперь объявляйте, кому последуют наши милость и награды!
Главный визирь сделал шаг вперед, в руку ему сунули бумагу. Он начал читать с выражением, громко.
– «…По велению щедрейшего и справедливейшего из всех ханов мира – великого Сеидмухамеда – самым преданным и верным военачальникам и биям, которые подавили бунт, поднятый богоотступником Алакозом, которые подняли славу Хорезма на недосягаемую высоту, восстановили мир и спокойствие, из ханской казны выделяется для награды тысяча девятьсот двадцать два тилля… Из них выдать: Ерназару-кенегесу и Саипназару-мангыту – по пятьдесят тилля каждому! Сотнику Мухамедкариму – тридцать тилля, Адил-бию из рода ктай – двадцать пять тилля…»
Когда он добрался до имен тех, кому хан жаловал по десять золотых монет и менее, хан остановил его:
– Хватит! Остальных будем награждать завтра! Здесь, на этом же месте, до обеда! После обеда будут наказаны остальные смутьяны и предатели!
Ерназар-младший и Саипназар приблизились к хану и пали перед ним ниц. Их примеру последовали и те, чьи имена уже успели прочесть по ханскому фирману и чьи не успели. Длинной унылой чередой тянулись они к хану и касались лбами ковра у его ног.
Хан рассеянно наблюдал за ними и вдруг встрепенулся, будто вспомнил о чем-то важном, но нечаянно забытом.
– Где мать Алакоза?
Палачи засуетились и вскоре перед ханом предстала Кумар-аналык. Он прищурился, силясь лучше разглядеть ее.
– Да она ли это? – выразил хан сомнение.
– Она, наш великий хан, она! – подтвердил главный военачальник.
Кумар-аналык посмотрела хану прямо в глаза, и тут он понял: она!
– Какое имеешь ко мне дело, хан? Может, хочешь просить о чем-нибудь? Если так, сойди ко мне, спустись со своих высот! – Кумар-аналык поправила выбившуюся прядь волос. – И прикажи убрать от меня эти костыли! – она повела взглядом на палачей, которые держали ее.
Палачей как ветром сдуло. Кумар-аналык была едва жива, и все-таки она сделала два шага вперед. Все замерли от леденящего душу ужаса и любопытства.
– Ерназар-кенегес, – с особым ударением промолвил хан, – подойди ко мне!
Ерназар-младший, пошатываясь, приблизился к хану. Поступь у него была как у глубокого старика, которому уже не подвластны его руки и ноги.
– Освежи-ка в памяти, напомни матери преступника, где ее внуки…
– Старший внук посажен на кол… Младшие обезглавлены у нее на глазах!.. Внучки проданы, а полученная за них выручка пошла на нужды нукеров, наш великий хан!
– Где жена Алакоза? – безмятежно продолжал хан.
– Отдана в собственность Мамыт-бию, наш великий хан!
– Да, этот Мамыт-бий своего не упустит! Скажи ему – рога у коровы из меди, он и ее возьмет в жены! – изволил пошутить хан. Окружающие согласно закивали.
– Где юрта Алакоза? – допрашивал хан кенегеса.
– Сожжена дотла, наш великий хан! Место, где она находилась, сровняли с землей и залили водой!
– Что, старуха, скажешь на это?
– От гнилой головы – гнилые семена! Что посеял, то и пожнешь, безумец!
– Она, наверно, изголодалась, потому и несет чушь. Сошла с ума! Кто посмел оставить женщину голодной? Накормить ее. Пусть досыта наестся, прямо чтоб у меня на глазах!.. – Голос хана сорвался на визг, он потерял свое ханское величие.
Кумар-аналык была похожа на одинокое степное дерево, уцелевшее, выжившее вопреки всему и оттого особенно сильное и крепкое. Ее кипенно-белые седые волосы слегка трепал ветерок. Кумар-аналык выпрямила стан, высоко подняла голову в ожидании нового испытания, новой муки. Она подхватила подол своего длинного платья – видно, не хотела, чтобы ей что-то мешало идти навстречу опасности, навстречу беде.
– Эй, старуха, пока тебе приготовят еду на золотом блюде, я покажу тебе главного твоего ворога! Ты сама определишь ему кару!
Словно собаку на поводке, палач подтащил Шонкы и повалил перед нею на колени. У Шонкы на шее была петля.
– Он застрелил твоего сына!
– Ты? – вырвалось у Кумар-аналык.
– Пощади меня! Не вели казнить! – Шонкы пополз к ней на коленях.
– Ядовитую змею нужно убивать, иначе бед не оберешься! – Кумар-аналык набрала в легкие воздух и продолжала:– Если бы мне подбросили такую же ядовитую тварь, какой ты, хан, являешься, я не пощадила бы тебя! Вырвала у тебя жало и размозжила бы голову! Этому жалкому трусу я даже плевать в лицо не стану! Сгинь долой, прочь с моих глаз!
– Я буду умирать теперь каждый день, мать! От твоего презрения! Я уже умер, я уже погиб, Кумар-анылык! – бился Шонкы головой о землю.
– Вот и подыхай каждый день и каждый час!
– Старуха сошла с ума! – перебил ее хан. – А этот подлец… он одним глазом косил в одну сторону, а другим – поглядывал в другую… Пусть ему выколют глаа!
Шонкы начал лихорадочно шарить руками по земле. Нашел какую-то палочку, бросил, нащупал другую – и ударил ею себе в глаз; глаз вытек, лицо обагрилось кровью. Палачи стремительно бросились к нему, выволокли его из сада…
Толстый, внушительного вида повар принес на вытянутых руках блюдо. Оно было покрыто белым шелком… Повар отбил хану три поклона. Сеидмухамед показал глазами на Кумар-аналык. Повар, приблизившись к ней, протянул ей блюдо, стянув с него при этом зубами покрывало.
На золотом блюде покоилась голова Алакоза.
Все ахнули – будто из единой груди вырвался то ли вздох, то ли стон. Кумар-аналык едва не потеряла сознание; глаза ее, казалось, вот-вот закроются навеки… Она медленно, величавым и плавным движением сняла с платья украшение из серебряных монет и бросила на золотое блюдо. Монеты зазвенели звонко и холодно… Кумар-аналык развязала, расправила свой голубой широкий пояс и укрыла им голову Ерназара.
– Сын мой, мне больше нечего тебе подарить. Это все, что я смогла принести… Этим поясом повяжи свой стан; эти серебряные монеты потрать как хочешь, на разные удовольствия. Ты у меня красавец, палван! На тебя заглядится любая женщина! Даже самая молодая и прекрасная жена хана способна потерять от тебя голову…
Кумар-аналык отступила назад, замерла, не отрывая взгляда от золотого блюда.
Хан не смог – хотел, но не смог – заставить себя поднять глаза на эту женщину, обладавшую сверхъестественной силой и властью над собой и над людьми.
– Расходитесь, расходитесь все! – приказал он шепотом. – Конец! Расходитесь! Все, все!..
Третья часть, служащая эпилогом
1
К полудню солнце превратило Хиву в адское пекло. Из ворот города вышел молодой путник в большой меховой шапке. Пот густо струился по его лицу, заливал глаза, но он, похоже, ничего этого не ощущал: быстро, упрямо шагал вперед, словно торопился уйти подальше, подальше отсюда, от этого города, где одним достаются богатства и слава, а другим – лишь нищета и горе… Пот, слезы, а еще кровь…
Он шагал, гонимый яростью, гневом и болью. Мимо него проезжали арбы, скакали всадники – его с ног до головы обдавало пылью, в нос шибало конским потом. Он ничего не замечал, шагал и шагал посередке дороги, весь во власти своих мыслей и чувств… У границы, которая отделяла земли каракалпаков от Хивы, отделяла лишь условно, – у Майлы-шенгеля – путника нагнали три всадника. Это были Каракум-ишан и два его суфия. Каракум-ишан попридержал коня, усмехнулся:
– Ба, да это наш поэт!
Бердах не удостоил его взглядом, едва поздоровался.
– Да, повезло тебе, поэт, прямо скажем, повезло! – с издевкой заметил ишан. – Ты у нас счастливчик! Редкостный счастливчик!
– Еще бы, ведь я поэт! – в тон ему ответил Бердах>
– Подумаешь, поэт! Разве в этом счастье? Алакоз и его бандиты наказаны! Им воздано по справедливости!.. А вот ты жив! Я, я об этом позаботился, я хлопотал перед ханом за тебя! Это раз. Далее – страну нашу очистили от смутьянов, от заразы, скверны, от всяческих бредовых идей и начинаний! Это два… Так что тебя можно считать счастливым по праву – будешь славить великого хана Хивы! Священный, единый, мусульманский светоч – Хорезм!.. – Ишан поднял вверх палец. – Надеюсь, что ты не забудешь моих благодеяний! Забыть добро – это значит принять на душу грех! Бердах сдвинул назад шапку – на его лбу резко обозначилась красная полоска. Ишан рассмеялся неожиданно безмятежным, добродушным смехом.
– Когда шапка сжимает твою голову, это значит – тебя сжимает само небо; когда сапоги жмут твои ноги, это значит – тебя сжимает сама земля!.. Ты небось такую бы песню сочинил, если бы захотел воспеть узкую шапку и узкие сапоги!.. Отныне, братец ты наш, будешь воспевать наших каракалпакских биев! Они орлы. Они помогли хану сохранить единство Хивы!
– Давным-давно какой-то мудрец спросил у воробья: «Ты так похож на соловья, почему же ты не поешь, как он?» А воробей ему в ответ: «Я опасаюсь, как бы соловей у меня петь не научился»! – дерзко сказал Бердах. – По-моему, и вы и ваши бии – те же воробьи…
Ишан огрел коня нагайкой, оставив Бердаха в туче пыли. Поэт продолжал свой путь в одиночестве. Он останавливался на ночлег и отдых в полуразрушенных аулах. Чем ближе Бердах подъезжал к родным местам Алакоза, тем большее запустение и разруху он видел… Крепость Казахдарья была снесена и залита водой – на ее месте, куда ни глянь, вода, вода, вода… Летали, кричали чайки над трупами людей, останками лошадей…
– Эх, глупые, глупые людишки! Непонятливые, слепые! Разве можно уничтожить, вырвать у народа его мечту, его стремление к свободе и счастью? Разве можно водою затопить их? – произнес вслух Бердах.
* * *
Наступил год 1873-й…
Этот год не был похож ни на один из предыдущих. Начинался он в тишине и мире: так море утихает вдруг, успокаивается после долгого-долгого шторма… И весна была спокойной и ровной… И лето – лето тоже началось в обыденных, мирных заботах о хлебе насущном.
В один из таких вот обычных летних дней в каракалпакской степи показалась вереница людей. Это было русское войско. Возглавлял его генерал Константин Петрович Кауфман…
Весть о том, что появились те, кого из века в век, из десятилетия в десятилетие, из года в год ждали, стала разноситься среди каракалпаков как ветер.
– Спасение! Избавление! Радость, радость! Русские идут! Русские пришли!
Народ ликовал – сбылось, сбылось наконец! Каракалпаки встречали русских хлебом-солью. Бии вели себя словно воробьи, раньше других учуявшие, что зерно созрело. Они и нахохлились, и насторожились, и спасовали, вынужденные присоединиться к народу… Бии выходили с распростертыми объятиями навстречу русским, изъявляя тоже готовность помочь, пособить, вместе отправиться в Хиву. Их волновало одно: сохранятся за ними их привилегии или не сохранятся… Сумеют ли они еще удобнее и прочнее усесться на шею простого люда или, избави бог, вытеснят, погонят их с мускулистых этих, крепких шей…
Одно было ясно почти для всех каракалпаков: русские станут для них той высокой, несокрушимой скалой, которая их укроет и от бурь, и от холодных ветров, надежно их защитит в непогоду…
В аулах, расположенных между Жанадарьей и Аму-дарьей, в небо, как весенние птицы, взлетали-летели шапки, много-много шапок, и оживленные возгласы, дружные возгласы радости… Каракалпаки снова и снова вспоминали своих мудрых сынов – Маман-бия и Айдо-са, снова и снова возвращались в мыслях к Ерназару Алакозу… Снова и снова заговаривали о Тенеле и Кал-либеке, жадно высматривая их среди русских нукеров… Нашлись такие, кто клялся-божился, что уже видел их – конечно же, видел! – среди русских палванов… Другие этот слух опровергали – как же, жди их через двадцать лет, небось давно пропали, сгинули!.. Слухи, один невероятнее другого, разносились из одного аула в другой, кочевали по домам, витали в воздухе.
А Тенел и Каллибек… Их не было среди солдат Кауфмана; однако они и не пропали, и не погибли…
Вот что произошло с ними.
2
Тенела на произвол судьбы бросил в горах преемник Михайлова. Как ни упрашивали солдаты сотника – он так и не позволил Тенелу остаться в сотне.
От верной гибели Тенела спасла извечная жажда жизни. Она помогла ему одолеть и снега, и горы, и голод, и невероятную, нечеловеческую, усталость… Он шел, ориентируясь по солнцу, шел туда, где, по его предположениям, находился Оренбург.
Русская земля была безгранична – ни конца ей, казалось, нет, ни края… «Почему такая огромная, обширная страна не может одолеть Турцию, – с горечью вздыхал Тенел. – И все-таки правы, правы были наши предки! Под крылом России каракалпаки найдут и защиту, и благоденствие! Сейчас не победят, так потом все равно русские одолеют турок! Обязательно!»
Когда ему показалось: больше он не выдержит, свалится, затеряется в чужой стороне, погибнет в снегах, далеко-далеко от родных жарких степей, он вдруг набрел на селение. Он еле-еле дополз до избы на окраине и постучал в окошко.
Дверь отворила молодая изможденная женщина. Тенел пытался что-то объяснить ей, растолковать, поблагодарить заранее, но упал без чувств. Очнулся он в доме. Он обнаружил, что его прислонили спиной к теплой печке. Как сквозь туман увидел он молодую женщину, она наливала из горшка в миску похлебку, резала хлеб толстыми ломтями. Потом она чуть не волоком довела Тенела до стола, усадила.
Тенел забыл, когда он ел в последний раз. Он чувствовал себя так, будто перед ним положили золотой ключ, отмыкающий все земные богатства и сокровища, а не миску поставили с немудреной крестьянской похлебкой. Он ел с жадностью, давясь, захлебываясь, словно у него сейчас отнимут, вырвут самое необходимое, самое дорогое…
Его одолевал сон, он клевал носом. Хозяйка молча указала ему на медвежью шкуру, расстеленную возле двери, недалеко от печки.
– Как тебя зовут? – сквозь сон пробормотал Тенел. – У кого раз отведал хлеб-соль, тому сорок раз поклонись… – Язык у него заплетался.
– Лукерья! – издалека-издалека донеслось до него.
– Тысячу раз спасибо тебе, Лукерья! – пошевелил губами Тенел. Он тут же как сквозь землю провалился в сон.
Проснулся, не веря своему счастью: он в доме с людьми… Среди живых людей! Вон хозяйка, она кого-то кормит, примостившись на печке. Ах, там лежит кто-то… старушка… кажется, слепая… Он поежился: в избе было холодно. Надо вставать и разжигать очаг!.. Тенел наколол дров, печка запылала приветливым, добрым огнем. Лукерья накормила гостя завтраком. Тенел поблагодарил ее и стал собираться в путь.
– Куда же вы в этакую стужу и снег? В такой одежонке? – промолвила она вполголоса. – Так и замерзнуть недолго! Погибнуть!
– Морозы, сынок, морозы! Лютые, с метелями! Остерегись! Пережди! – ласково повторила старушка.
Тенел остался с великой радостью. Он тут же принялся хлопотать по хозяйству… Хозяйство было сильно запущено – чувствовалось отсутствие мужчины. Тенел трудился не покладая рук до самого вечера, тронутый добротой и вниманием женщин.
Вечером за ужином он рассказал им о себе, а женщины – о себе. Старушка оказалась свекровью Лукерьи; ослепла она вот уже как год; сын ее был на войне с турками.
– Не пришлось ли тебе встретить сына моего, Терентия Терентьевича Смирнова, уважаемый гость? – спросила старушка, когда они уже легли спать.
– Нет, мать, не приходилось! – ответил Тенел, чувствуя себя виноватым и смущенным оттого, что должен огорчить мать солдата.
Старушка опустила голову на подушку и, вздохнув, затихла.
На следующее утро Лукерья доверила Тенелу тайну: она получила извещение о гибели мужа, давно получила, да вот жалеет свекровь – скрывает от нее!
– Мы, русские женщины, привыкли оставаться вдовами! – всхлипнула Лукерья. – Привыкли! – повторила она горько.
Лукерья ни минуты не сидела на месте: убирала, стряпала, шила, штопала, ухаживала за беспомощной свекровью… Он не хотел быть им в тягость, нахлебником, лишним ртом и все раздумывал, чем бы помочь.
Как-то старушка тихонько, жалобно попросила его остаться у них до весны – помочь по хозяйству, а там авось и Терентий, их кормилец, вернется. Тенел видел, как бедно и скудно им живется: изношенное белье, плохонькая одежда, ветхая утварь, съестных припасов – в обрез. Он выведал у Лукерьи имена зажиточных хозяев и, прихватив с собой топор, пошел узнать, не нужен ли им работник – постолярничать, поплотничать, наколоть дров… Вот когда сгодилось ему то, чему научился он в Оренбурге, возводя хоромы купцам.
Тенел сговорился с первым же хозяином, к которому наведался; тот, к счастью, оказался человеком не скупым, понимающим чужую беду… Всю зиму снабжал он Тенела дровами и провизией – за работу на совесть. Лукерья и старушка жили теперь в тепле и сытости… Потом нагрянула беда: в один из вьюжных зимних дней свекровь Лукерьи скончалась. Как оно и положено добрым людям, Лукерья долго носила траур по свекрови.
По весне Тенел собрался в путь, в родимые края, но Лукерья загрустила, расплакалась вдруг, и он остался. Лукерья заботилась о нем – стирала, готовила, и все как-то легко, просто, неприметно; она была не особенно разговорчива, но и без ее слов Тенел понимал, что Лукерья питает к нему те же чувства, что и он… Они еще не открыли их друг другу, лишь стали вместе ходить на работу к местному богатею, вместе возвращаться… Вместе отправлялись они и на гулянья. Летними вечерами молодежь собиралась в центре деревни, развлекалась, как умела. Далеко за полночь Лукерья и Тенел брели домой… И однажды он взял ее руку в свою.
Вскоре Лукерья и Тенел решили соединить свои судьбы. Так Тенел остался в русской деревне.
У Тенела и Лукерьи родился сын, а спустя два года – дочь. Они назвали их Палваном и Марией. Тенел и Лукерья считали себя самыми счастливыми людьми на свете, хотя никогда об этом не говорили вслух, лишь каждый – наедине с собой… Они много работали: Лукерья слыла в деревне лучшей прачкой, а Тенел – мастером на все руки; односельчане уважали их и за добрый, приветливый нрав, и за скромность…
Молодые родители не могли нарадоваться на сына и дочку – такие они росли пригожие и сообразительные… Дети и Лукерья упросили Тенела научить их говорить по-каракалпакски. Он взялся за дело, и всерьез. Тенел помянул хорошим словом Михайлова, ведь своих-то он учил по его методу: повторял вслед за русскими словами каракалпакские…
Человеку хочется еще чего-то, всегда влечет мечта. В Тенеле она теплилась тоже. Мечта о родине. Степь снилась ему, мерещилась наяву, она влекла его с каждым годом все более властно и неотступно.
– Птица должна возвращаться в свое гнездо, а мужчина – на свою родину, – сказала ему однажды Лукерья. – Я вижу, как ты маешься! Поедем!.. Дети об этом тоже мечтают.
– Какая ты у меня! – только и смог вымолвить Тенел. У него горло перехватило от слез. В который уж раз он подумал: «Золотая досталась мне жена!»
На семейном совете порешили, что заработают поя больше денег, купят хорошую лошадь, крепкую повозку – и вот тогда!..
В один прекрасный весенний день Тенел и Лукерья погрузили на телегу свой домашний скарб, детишек и, распрощавшись с деревней, с каждым домом, с каждым жителем, пустились в дальний путь… Им приходилось не раз задерживаться в дороге, чтобы подработать денег, запастись провизией, новой одежонкой… Тенел с десятилетним Палваном не брезговали никакой работой. Лукерья и Маша посильно им помогали.
…Когда они добрались до восточного побережья Аральского моря, то обнаружили там большое скопление людей. Русские строили военные форпосты. Тенел и Лукерья решили, что негоже им появляться на родине Тенела без средств и имущества, и они нанялись на строительство военной крепости… Как только до них дошла весть, что русские вступили на каракалпакскую землю, они снялись с места. «Скорее, скорее домой! – не терпелось Тенелу. – В родной аул!»
3
В это же самое время в песках Каракумов от жажды и истощения погибали-умирали два путника – Калли-бек и седой человек, казавшийся совсем глубоким стариком, хотя ему не было и шестидесяти лет. Они лежали, полумертвые, на песчаном холме, худые – кожа да кости, покрытые грязью и пылью, как колючки в пустыне. Лишь по едва заметному дрожанию ресниц можно было догадаться, что путники еще дышат.
Их окружала безжизненная, с редкими саксаулами пустыня до самого горизонта. Песок, сплошной песок вокруг, и небо – бездонное, белесое небо, а на нем беспощадное солнце, которое поглядывало с любопытством вниз: кого бы еще загнать в нору? Кого бы еще опалить и обжечь?..
Путники лежали, взявшись за руки. Им казалось, что так им будет не столь страшно умирать, расставаться с жизнью…
– Аман, – простонал Каллибек, – Аман, не пожевать ли нам зерен от колючки?
– Жажда замучает, потерпим до ночи! – едва разлепив губы, отозвался Аман.
Каллибек был в отчаянии: «Неужели пришел мой конец? Столько пережить опасностей, добраться почти до дома и…» Он впал в забытье и стал не то грезить, не то вспоминать.
Тогда, почти двадцать лет назад, его купил у турецкого офицера англичанин. Купил как скотину, уже приготовленную к закланию, и привез с собой в Лондон. Здесь хозяин дал Каллибеку немного времени, чтобы освоиться, попривыкнуть. Он гулял по городу сначала в сопровождении мрачноватого слуги, потом – свободно, самостоятельно… Однажды Каллибека привели к мулле-турку и сказали, что тот научит его читать и толковать Коран, а вместе с ним – законы шариата… Два года одолевал он религиозные премудрости, два года вбивали ему в голову то, что он мог бы выучить и в Хиве… Правда, за два года он стал понимать англичан и сам научился изъясняться с ними, но ни о каких науках и думать, и мечтать было нечего…
