Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

В тот заветный вечер Гулзиба возвратилась домой с уверенностью, что весь мир принадлежит ей, что она вкусила блаженство, самое большое блаженство, какое только дано познать женщине… Проходя мимо Рузмата, она шутливо щелкнула его по уху. И он, тайно в нее влюбленный, воспарил от этого до небес…

Гулзиба ласково обняла Тенела, расспросила о новостях, накормила его ужином и улеглась спать. Утром Гулзиба, как всегда, поднялась с первыми петухами. Двор вымела, коров подоила, разожгла очаг, вскипятила чай… Душа ее пела.

Ближе к полудню она слила в большой-пребольшой котел из всей посуды кислое молоко и принялась сбивать масло. От этого занятия ее отвлек Сержанбай. Необычно принаряженный, торжественный, шествовал он к дому Ерназара. У нее екнуло сердце: «Как бы не свалилась на меня беда!.. Как же это вчера я ничего не рассказала Ерназару о затее бая? Куда-то вынесет меня нелегкая?.. Но ведь Ерназар самый умный! Он, конечно, догадается, почему я именно так ответила его матери… Должен догадаться, зачем я сослалась на него, на его совет… Мое спасение только в нем! Ой, какая я несчастная! Что, если он даст согласие? Случается, что и умные делают других людей несчастными!»

Она ослабела, руки ее не слушались, она перестала крутить мутовкой. «Боже, помоги мне! Сделай так, чтобы он любил меня сильнее всех на свете!.. Если бы я не была ему дорога, стал бы он хранить мой платочек? Разве побежал бы за мной – ведь примчался, забыв о всякой осторожности? Зачем я зря мучаю себя, сомневаюсь?.. Он ответил на мои вопросы, поняв их тайный смысл. Самая трудная дорога – неизвестная, по которой еще не ходили… Это дорога любви, он это имел в виду: хотел уберечь меня: будь, мол, осторожна на этой неиспытанной дороге… Дружба неверного человека – что письмо, написанное на льду! Конечно же он подразумевал любовь неверного человека… Он верный, он будет любить верно… Он не скрыл от меня, каких людей не уважает, какой человек ему не нравится; он был со мной так откровенен… Любит он меня, любит!.. Дал понять, что ему не нравится истопник, боящийся огня… Почему именно истопник?..» Гулзиба глубоко задумалась, вспоминала, что девчонкой слышала однажды, как старушка наставляла свою единственную молоденькую дочку: «Любовь – огонь, кто влюбится – становится истопником! С огнем обращаться надо умеючи, а то и не разожжешь его с толком»… Однако до браться до сути этого наставления Гулзиба и сейчас не могла. Лишь знала, что теперь она сама превратилась в истопника у любовного огня. Но вот сумела ли она разжечь огонь в Ерназаре? Такой, чтобы не потух… Этого она не ведала. «А может быть, он решил, что я боюсь огня, и призывал меня не бояться?.. Нет, я не боюсь, только я никому не хочу открывать мою любовь!.. Но он… неужели он не почувствовал, как я его люблю?»

Гулзиба опять взялась за мутовку и тут услышала, что бай кричит Рузмату:

– Эй, Рузмат, кончай возиться во дворе! Захвати пару лепешек и отправляйся за дровами! Нам скоро много понадобится дров! В следующую среду я справляю той!

Сидя в мазанке, Гулзиба не могла увидеть, что Рузмат враз набычился, лицо его сделалось пепельно-серым, губы гневно сжались. Но как он, тяжело ступая, отправился в рощу, она слышала.

Улбосын, эй, Улбосын! – обратился бай к жене.

– Ну, что? – проскрипела раздраженно Улбосын.

– Ерназар отбыл в Хиву!

– Ну, а тебе-то какая радость от этого? Я думала – богатство привалило!..

– Оказывается, шуба, которой я одарил его всенародно в Хиве, сделала свое дело!

– Да о чем это ты? – безучастно переспросила его Улбосын.

Ты и сама внушала мне не раз: «Возьми, возьми вторую жену, может, нашу юрту огласит крик ребенка!» Так вот – свершилось! Кумар и Ерназар – благородные люди! Им даже калым не нужен…

– Разве у них кто-нибудь есть на примете?

– А Гулзиба? Они ее покровители. Отказались от калыма, лишь бы сироту-де не обижал… Будем готовиться к свадьбе! Почему ты хмуришься, ведь сорок лет с тобой все поровну делили – и горе, и радость! Ликуй, когда твой муж ликует!

– Да ты что, спятил? Да разве будет от тебя ребенок? Больно долго ты собирался, все сроки миновали! – насмешливо произнесла Улбосын.

– Э-э! Не говори так! Прикоснусь к молодому телу, авось и сам помолодею!.. Однако пора браться за дело. Слетаю к Маулену, хочу, чтобы он был распорядителем на моей свадьбе.

Гулзиба поняла, что судьба ее решена… А Улбосын стиснула зубы: «Кому-нибудь из вас двоих не жить!»

Долго Улбосын не теряла надежду, что и она, как все женщины, ощутит в себе движение новой жизни. Чем больше эта надежда таяла, тем суровее, злобнее становилась Улбосын. Она перестала слезно молить бога о том, чтобы он уравнял ее в радости с другими женщинами; она возненавидела себя за пустое свое чрево. Она устала верить и надеяться. Не уставала она лишь работать: второй такой работящей жены не было во всем ауле… Волосы Улбосын поседели, лицо покрылось морщинами, руки огрубели. Она предлагала баю жениться на молодой, но только непременно на бедной девушке, а ребенка от нее она воспитает сама, полноправная – нет, единственная! – хозяйка в доме. Бай, однако, пропускал все это мимо ушей. Подумывала она и о том, чтобы поженить Рузмата и Гулзибу, а ребенка их взять и вырастить, как своего собственного… Вон, однако, как оно все обернулось…

Улбосын охватила ревность, какой не знала она уже многие годы. «Гулзиба и умна, и красива; еще не законная жена, а мой старый дурак уже разума из-за нее лишился! Что же будет после? Она из него веревки будет вить, приберет все наше богатство. Настанет момент, она шепнет Сержанбаю: «Твоя-де старшая жена мешает мне, надоела», – и он тут же, не успею я глазом моргнуть, вышвырнет меня из дома, как приблудную собаку!.. Как же это я проглядела все, как же не почуяла вовремя несчастья?»

Думы, печали, ревность, злоба одолевали, переполняли Улбосын. Она искала им выход, хотела сбросить с себя их гнетущее бремя, но как, какой найти выход?.. И тут ноги, будто сами, понесли ее к сундуку; она открыла крышку, пошарила рукой по дну, в уголке… «На месте, слава аллаху! Настал день, когда он может сгодиться!» Улбосын давно хранила в сундуке яд. «Только кому из них?..»

Порог юрты переступила Гулзиба. Из нее будто выжали все жизненные соки. В лице не осталось ни кровинки. Злоба вспыхнула в Улбосын с новой силой:

– Ух, змея! Вползла в мой дом и теперь заришься на самое почетное место?

Девушка опустилась на колени, прямо у двери:

– Тетушка Улбосын, не гневайтесь напрасно! Лучше дайте мне, сироте, никому не нужной, никем не любимой, совет!

– Как половчее занять мое место? Да! И ты еще смеешь просить у меня совет?

– Да нет же, нет! – простонала Гулзиба. – Я совсем о другом…

Бледная как полотно, Улбосын сверлила соперницу ненавидящим взглядом.

12

Главный военачальник встретил Ерназара радушно, сам нацепил на него нукерское оружие, что было знаком особого расположения.

– Поздравляю, теперь ты ханский нукер! Держись за меня, будь мне верным другом. Таких лихих молод-цев я в обиду не даю! Я самый преданный хану человек – и близкий! Если он прогонит от себя прощелыгу – главного визиря, посмотрим тогда, кто займет этот пост… Есть, правда, у меня один соперник, младший военачальник Махмуднияз! День и ночь строит против меня козни, да я ухо держу востро… Я определю тебя к Махмудниязу. Можешь не надрываться особенно на службе! Но… но есть у меня деликатное поручение! Его изволь выполнять четко. Присматривай за своим начальником и докладывай мне – лично мне! – о его действиях, если они покажутся тебе подозрительными или опасными для меня… За мной не пропадет – ты еще будешь военачальником, хотя бы вместо того же Мах-муднияза.

Когда главный визирь увидел Ерназара впервые в форме нукера, он ударил в ладоши и медоточивым голосом проворковал:

– Алакоз-палван, а форма тебе, оказывается, очень к лицу, очень! Напрасно ты так долго упирался… Хорош, хорош! И хану ты пришелся по душе! Он даже к пожеланию твоему прислушался – дал турецкому ахуну звание ишана и отправил наиглавнейшим иша-ном в твои степи. Ахун наладит у вас дела, мектебы откроет, а то и медресе. Он там всех вас сделает грамотными да учеными…

– Нелегко ему придется в нашей глуши, среди темных каракалпаков, – невозмутимо ответил Ерназар. – Ахун привык к большому городу, к дворцу, к обществу таких людей, как вы… Ему у нас будет скучно.

– Он сам попросился. Потому что, говорит, каракалпаки нуждаются в попечении и заботе! Вот так-то!

Ерназар не стал пререкаться с главным визирем, поносить «отца-попечителя» каракалпаков. Он ясно понимал, что приверженец инглисов неспроста взял на себя эту заботу: близка земля каракалпаков к русским границам…

…Началась служба Ерназара в Хиве. Махмуднияз, человек грубоватый и неприветливый, был его сверстником, но казался значительно старше из-за своего вечно угрюмого вида. Ходил он тяжело, медленно, будто ноги у него были из камня. Он присматривался к Ерназару настороженно, следил за ним, не придирался попусту, но и не доверял. Однако постепенно стал выделять из числа остальных подчиненных. Настал день, когда он повел откровенные речи.

– Я готов создать для тебя условия, каких нет у других моих нукеров. Во-первых, тебя лично знает хан; во-вторых, я приглядывался к тебе все это время, и ты мне понравился; в-третьих, ты, по-моему, обладаешь какими-то чарами: ведь хан освободил из плена всех русских, хотя ты просил лишь об одном… Я не буду на тебя доносить хану или главному военачальнику, как это водится во дворце, – все здесь льют друг на друга помои… Я хочу верить тебе, как брату! Ты вроде надежный джигит…

– Человеку, который верит в меня, как в брата, я должен платить тем же.

– Сегодня у меня был важный разговор с главным визирем. Они с моим начальником что огонь и вода… Он сообщил мне по секрету, что хан не жалует главного военачальника. В обмен за помощь, за услуги обещал должность главного военачальника мне… Понял, в обмен!.. Не думай, что я какой-то мелкий интриган! Но я терпеть не могу своего начальника Он невежда и глупец, притом злобный! Своих подчиненных он и за людей-то не считает, так, букашки они для него мелкие. Он и к черношаночникам относится так же!

Наша с тобой задача – всячески вредить ему, порочить его в глазах хана и главного визиря Как – я буду тебе подсказывать! Я тебя тоже возвеличу, коли сам поднимусь!..

«Ну и ну! Волк выслеживает лису, лиса – шакала, шакал – лису, лиса – волка!.. Вот тебе и ханский дворец, вот тебе и нукерская служба!»-ахнул Ерназар про себя.

– О чем задумался, Ерназар?

– О том, как наилучшим образом выполнить ваше поручение! – едва сдержал улыбку Ерназар.

– Я посочувствую тебе, Ерназар. Хоть в золотую клетку посади птицу, все равно для нее это неволя. Ты сын степного народа, тебе простор нужен! Для тебя тюрьма – это тюрьма, но и нукерство не лучше. Но что поделаешь? Нет легких путей в жизни…

Махмуднияз разглагольствовал, а Ерназар размышлял: «Те, кто служат хану, оказывается, ежечасно ходят над пропастью, закрытой одеялом… И преуспевают не сильные духом и разумом, а подлые и ловкие проходимцы, людишки без чести и совести. Им дела нет до народа, до его нужд! Они равнодушны к своей стране! К тому, чтобы преобразовать Хорезм, как мечтал о том Грушин!.. Удивительно устроен мир: русский ученый больше пекся о нашей земле, чем хивинские сановники! Как жаль! Если я когда-нибудь осуществлю свою цель и будет у каракалпаков самостоятельное ханство, я не допущу несправедливостей, интриги буду пресекать, заботиться буду о просвещении и науках…»

– Как видишь, я посвятил тебя, Ерназар, в тайное тайных…

– Мой великий военачальник, я все понял. Махмудниязу впервые в жизни довелось услышать

рядом со своим чином слово «великий», он был польщен.

– Молодец, я на тебя полагаюсь… Знай, в скором времени я совершу набег на Бухару! Завтра же начнем к нему готовиться.

Ерназар быстро освоил нехитрые военные порядки и правила. Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания и не снискать дурную славу увальня и лежебоки, он старался делать все быстро и споро. Спал чутко, поднимался по первому же звуку призыва к утреннему намазу, тотчас же хватал кувшин для ритуального омовения… То, как быстро нукер хватал, вернее – выхватывал из чужих рук этот кувшин, и являлось мерилом его ловкости и сноровистости. Тому, кто опаздывал к утреннему намазу, полагалось наказание тремя ударами палки; опоздал еще раз – разрезали пятки и посыпали их солью; будет нукер нерадив и неприлежен, может и в зиндан угодить – на хлеб и воду. Наученные горьким опытом, нукеры с вечера ставили у изголовья кувшины с водой…

После молитвы раздавался удар в колокол, и нукеры со всех ног припускались к конюшне, вскакивали на коней и мчались к лесу. На лесной поляне начинались учения. Как только знакомый голос провозглашал: «Завтрак!»-все молниеносно бросались к шалашам. Там на дастарханах горками возвышались лепешки. Нукеры усаживались на кошмы, подобрав под себя ноги, тянулись за чаем и лепешками. Ели они не спеша, вволю. После завтрака снова было время учений. Начинало нещадно припекать полуденное солнце, и они опять устремлялись к шалашам – на обед… После четвертой молитвы, перед заходом солнца, нукеры купали коней и возвращались в город. После ужина – последняя, пятая молитва, после чего – сон.

Однажды Махмуднияз вызвал к себе Ерназара:

Ты, Ерназар, образцовый нукер, отлично владеешь мечом и копьем, а уж на коне держишься – позавидовать можно… Освобождаю тебя от учений! Хочу дать тебе важное задание. Поезжай и разведай самую удобную дорогу для набега на Бухару.

Ерназар давно мечтал увидеть Бухару – этот чудо-городок. Он обрадовался и спросил лишь, когда ему отправляться.

– Прямо сейчас!

Он быстро снарядился в путь и, едва стемнело, сел на коня. За ним, в отдалении, следовали два всадника.

13

Каракалпаки говорят: когда готовится свадьба, оживает даже иссохший череп. Если кто-нибудь услышит краем уха, что где-то готовится свадебный пир, тут же спешит на той, не дожидаясь приглашения.

В среду в аул повалили толпы пеших, ехали всадники и на конях, и на ослах… Сержанбай не поскупился. Чтобы каждый, кто пожалует на его свадьбу, мог отведать угощения с пиршественного стола, Сержанбай распорядился разжечь огонь под множеством котлов – пусть и вдовы, и сироты, сказал он, как следует насы тятся, пусть вспоминают его свадьбу, его щедрость.

Среди тех, кто суетился около котлов и дастарханов, вихрем пронесся слух: к аулу приближается процессия из самой Хивы, возглавляет ее новый ишан. Все от мала до велика высыпали на дорогу и вскоре увидели впереди большое облако пыли. Самые нетерпеливые и любопытные помчались навстречу ему.

По дороге торжественно и медленно шествовали муллы и суфии; они плотным кольцом окружили арбу. На ней восседал человек в белоснежной чалме, с ухоженной черной бородой, величавый, осанистый. Турецкий ахун, он же ишан каракалпаков, заметил, что процессия его обросла со всех сторон людьми. Он приказал арбакешу остановиться. Зеваки, не решаясь приблизиться, замерли чуть поодаль.

– Позовите ко мне вон того длинного! – велел ишан суфи.

Длинного подвели к самым ступицам арбы, вслед за ним пододвинулись поближе к ишану самые смелые.

– Эй ты, долговязый! Великий ишан обратил на тебя свой взор! Значит, жди хорошего! Бог пошлет тебе удачу! – сказал рябой суфи. – Сейчас он расскажет, кто ты, что ты… Слушай внимательно!

Долговязый сразу поник, обмяк; он низко склонил страусиную свою шею – она сейчас больше походила на срезанную пушистую верхушку камыша. Ишан окинул его острым взглядом и отчеканил:

– Джигит, твой отец рано отошел в лучший мир… Ты забыл его! Не справил до сих пор поминки. Это большой грех!.. Если в течение трех дней ты не зарежешь корову и не устроишь поминки, ты лишишься сразу обеих своих коров!.. – Ишан ничего больше не добавил; он отвернулся от долговязого с осуждающим видом. Арба покатилась дальше.

Ишан изрек правду. После кончины отца долговязый действительно перебрался из своего аула в другой, чтобы не тратиться на традиционное поминальное пиршество. Откуда же ишан прознал про это?.. Джигиту, как и другим наивным, простодушным людям, в голову не приходило, что этот ишан появлялся в их краях не раз, только в обличье нищего дервиша…

Все окружили долговязого, загалдели разом:

– Он правду сказал? Отвечай!

Тот захныкал, подавленный страхом и стыдом:

– Да простит меня аллах, правда!.. Сразу же после тоя Сержанбая я устрою поминки! Прошу всех почтить память моего отца. – Он отделился от толпы и, понурый, пристыженный, поплелся к своему дому.

Толпа хлынула обратно к юрте бая, и люди, захлебываясь от восторга, принялись всем рассказывать об ясновидце ишане; нашлись и краснобаи, которые тут же присочинили невероятные истории о различных пророчествах и подвигах ишана. Даже щедрость Сержанбая, даже обильные его дастарханы будто слегка померкли в их глазах. Славословия баю уступили место восхвалениям великому ишану. Сержанбая это уязвило, радость его и тщеславие чуть-чуть притупились, поблекли, но виду он не показал: знал, что жирные, вкусные кушанья и кукнар^[8] сделают свое дело – выветрят из голов его гостей воспоминания об ишане.

Ближе к полуночи, в самый разгар пира, раздался тревожный вопль:

– Невеста сбежала! Сбежала невеста! Бай ушам своим не поверил:

– Маулен, это ложь? Неправда это!

– Ох, правда, дядя! Беда на тебя свалилась! Ты стал посмешищем для людей, ох-хо-хо!

Сержанбай вышел из юрты, крепко хлопнув дверью. На дворе было полным-полно народу. Гости вмиг превратились в свидетелей его несчастья. В лачуге горько рыдал Тенел, его окружили люди, выражали сочувствие, пытались успокоить. Бай влепил ему пощечину.

– Где твоя сестра? – Рядом с Тенелом Сержанбай увидел Улбосын; он схватил ее за тонюсенькие, как мышиный хвостик, косы, дернул изо всех сил, повалил на землю, лягнул в живот. – Из-за тебя все мои несчастья. Из-за тебя!

Улбосын сжалась, свернулась в комок, как еж, и выпалила:

– Чтоб ты сдох, безумец! Чего затеял! Чем меня бить, на мне вымещать злобу, ищи лучше Рузмата!.. Навлек позор на свою дурацкую голову! Нужен ты молоденькой, как же! – кричала Улбосын, не помня себя от ярости.

Никогда прежде жена не осмеливалась бросать ему такие жестокие, такие оскорбительные слова. Это во сто крат усилило его боль и муку. Он понял, что лишился последней своей надежды и услады в жизни – Гулзи бы. Сержанбай полез за пазуху за ножом, чтобы прикончить эту старую, эту ядовитую бесплодную змею. Его схватил за руку Маулен:

– Дядя, опомнись! Невеста сбежала с Рузматом. Нож еще пригодится тебе! Рузмат! Отныне Рузмат твой кровный враг!

– Седлай коней, поедешь со мной! Маулен-желтый, не выпуская дрожащей руки бая,

повел его сквозь замершую толпу к конюшне.

* * *

Неподалеку от Хивы, на берегу канала, под диким карагачем лежали Гулзиба и Рузмат. Джигит не мог уснуть, хотя и очень устал. Он наслаждался близостью Гулзибы, которая безмятежно спала, положив голову ему на плечо, как на подушку. Он неотрывно смотрел на ее спокойное лицо, белое-белое при свете луны, и предавался воспоминаниям.

…Когда бай сообщил ему о своей предстоящей свадьбе, Рузмат подумал, что сердце его не выдержит, разорвется от горя… Около него, как призрак, возникла Улбосын и зашептала горячо:

– Рузмат, слушай меня, Рузмат! Бай потерял разум, надо спасать сироту! Укради ее, я помогу!

– А она? Согласится ли она?

– Если ты избавишь ее от старика, – сказала Улбосын, – она всю жизнь тебе будет пятки лизать!

Рузмат чмокнул от радости Улбосын в щеку. Тысячу лет живи, сестра!

В предсвадебной суматохе никто не заметил, как Улбосын сунула Рузмату и Гулзибе сверток, как благословила их:

– Это вам деньги на дорогу! Будьте счастливы, да поможет вам бог! Не медлите в пути!

Рузмат не мог поверить своему счастью.

Неужто это правда? Явь, а не сон? – спросил он, как только аул остался позади.

– Правда, правда, Рузмат!.. ответила Гулзиба. – В Хиву проляжет наш путь! Будем искать Ерназара-ага.

К ночи они достигли берега канала, прилегли отдах-нуть под карагачем.

Забрезжил рассвет. Рузмат так и не сомкнул глаз, а Гулзиба еще спала, чувствуя себя под надежной за щитой. Рузмату хотелось прикоснуться к пухлым, розовым губам девушки, они так и манили к себе, так и притягивали. Но он боялся спугнуть сон своей любимой.

Стало подниматься солнце… все выше, выше – так разгорается огонь в очаге. Выдержка изменила Рузмату, и он слегка прикоснулся шелковистыми усами к губам Гулзибы – алым, словно капнувшая на снег кровь. Девушка вздрогнула, испуганно открыла глаза.

– Ах, это ты!

– Прости меня, Гулзиба, – с нежностью пролепетал оробевший джигит. – Божественное солнце начало лить на землю свой свет, и я подумал – пусть мое солнышко откроет глаза и прольет свой свет на меня…

Гулзиба улыбнулась:

– Какие красивые слова умеешь ты говорить, Руз-мат! Какие хорошие слова! Меня еще никто никогда не сравнивал с солнцем. – Голова Гулзибы по-прежнему доверчиво покоилась на его плече.

– Знаешь, Гулзиба, говорят, если загадаешь желание, когда восходит солнце, оно обязательно сбудется…

– Я слышала об этом… Только я много-много раз при солнечном восходе просила бога о счастье, но бог мне так и не внял.

– На этот раз все сбудется, раз мы вблизи от священной Хивы! Вставай, попросим бога вместе!..

Гулзиба и Рузмат обратили лица на юг; девушка распростерла вслед за джигитом руки и стала за ним повторять:

– О боже, мы пришли к священному городу с чистыми помыслами! Пошли нам вместе с лучами солнца свое благословение! Сделай нас счастливыми! Аминь!..

…– Ха, вот вы где, проклятые! – словно ответствовал им сам разгневанный бог… Но это был не бог, а Сержанбай, за спиной которого маячил его племянник.

Гулзиба вцепилась в Рузмата.

– Не бойся, Гулзиба! – Он обнял ее, потом отстранил, загородил собой и приготовился к прыжку, словно тигр. – Не бойся! – повторил он и спокойно, вызывающе даже поднял голову к всадникам:– Чего хотите?

– Рузмат, поцелуй меня, пусть думают… – прошептала Гулзиба.

– Не тревожься, душа моя! Не бойся! Никому тебя не отдам, пока живой!

– Моя судьба в твоих руках, Рузмат!

14

Ерназар явился к Махмудниязу с докладом:

– Ваш приказ выполнен, мой великий военачальник! Джигиты, которых вы направили вместе со мной, оказались расторопными, я ими остался доволен… Бухара превзошла все мои ожидания! Хотелось бы побывать там еще разок! Как победителю…

Махмуднияз с трудом поверил тому, что Ерназар успел за тридцать дней обернуться туда и обратно, похвалил его за службу и усердие.

– Расскажи сперва о городе!

– В городе около ста мечетей, шесть базаров, обнесенных каменными стенами, четыре караван-сарая. Через реку Каратал перекинуты два каменных моста. Из Чу и Чимкента в Бухару доставляют селитру, это такой порошок, вроде соли, для изготовления пороха. Свинец бухарцы добывают в горе Каратау. Мы вызнали несколько дорог до Бухары, на любой из них теперь не заблудимся – ни днем, ни ночью…

– А эмира не видел? – нетерпеливо прервал Ерназара Махмуднияз.

– Видел, представился случай. Он ехал во главе нукеров. На вид это грозный и жестокий человек. Необычна его одежда. На голове красная шелковая чалма, поверх торчком торчит султан из птичьих перьев. Эмир был в шубе из меха, какого я раньше не видывал; я полюбопытствовал у одного бухарца: что это за зверь такой? Он объяснил: это соболь, обитает он на самом холодном севере… А подпоясан эмир был поясом из шкурки золотистого каракуля.

– Что удалось узнать об эмирском войске?

– Часть бухарского войска возглавляет не бухарец, а русский или инглис.

Махмуднияз помрачнел.

– Не беспокойтесь! Эмира, безусловно, можно разбить! – уверил его Ерназар.

– Вы преданный друг и хороший нукер, Ерназар!.. Завтра отдыхайте.

Ерназару стало как-то не по себе от неожиданного перехода Махмуднияза с «ты» на «вы» Что-то он чрез мерно внимателен и заботлив, как бы все это не оказалось хитростью, не обернулось какими-нибудь кознями…

– Я лучше явлюсь завтра на учения!

– Вы храбры и сильны, но притворяться не умеете, вас выдает лицо! Почему вы встревожились? Или мои похвалы кажутся вам незаслуженными?.. – Махмуднияз выдержал многозначительную паузу. – Чтобы доказать искреннее мое расположение, я готов доверить вам важные новости. Вас они тоже касаются… то есть я хочу сказать, что вы обладаете даром предвидения… Вот только, к сожалению, не все это ценят и понимают, не все способны понимать. Даже греясь у огня, мы забываем иногда о том, кто первый разжег этот огонь.

Ерназар улыбнулся и решил, что отныне он будет больше следить за выражением своего лица, особенно когда находится в этом дворце.

– Если у меня спросили бы, кто в Хиве является владыкой огня, я, конечно, ответил бы: «Хан!» И вы ответили бы точно так же. Но каждое событие, каждое начинание имеет свой собственный огонек, свое свечение! Когда же они, эти огоньки, разгораются, они прибавляют яркости тому огню, которым владеет хан. За время вашего отсутствия здесь произошли кое-какие перемены! В отношениях – с кем бы вы думали? – с русскими. Когда наш хан освободил русских пленных, царь в ответ отпустил на свободу хорезмских купцов, которых держал в качестве заложников. Так что скоро в городских лавках появятся товары, привезенные нашими купцами из русского царства… Ну как, смекнули теперь, что именно я подразумеваю?.. Вы первый разожгли огонь! Вы попросили выпустить из зиндана русского ученого в награду за славную вашу победу! Вы будто предвидели события, заглядывали вперед!..

– Мой великий военачальник, вы ко мне расположены, поэтому приписываете мне милостиво подвиги…

– Я говорю правду. Помните, мы обращались за помощью в Герат, к инглисам? Они пренебрегли «маленьким хивинским ханством» в какой-то там дикой степи! Отказали нам. Потом, видно, спохватились и направили к хану своих посланцев. Одновременно с ними прибыли и послы персидского шаха. Однако хан заставил всех их ждать! В первую очередь он принял русского посла, хотя тот добрался до Хивы последним. Я сегодня присутствовал на этой церемонии! Очень она была торжественная!

– Это событие, должно быть, занесут в летопись хивинского ханства! – Ерназар повторил то, что когда-то слышал от Грушина, мечтавшего о будущих дружественных отношениях России и Хивы.

– Наш великий хан собственными устами назвал эту встречу важной. Правда, не по всем вопросам удалось договориться с русскими… Русский посол выдвинул немыслимые требования. Он потребовал отменить у нас в ханстве рабство, настаивал на том, чтобы хан запретил фирманом использовать русских пленных как невольников. Еще русский поставил нам условие: ограничить влияние Хивы на кочевые народы, которые признали себя подданными Российской империи, а также дать русским купцам свободу торговли на нашей территории, снизить пошлины и, кроме того, требовал не препятствовать иноземным купцам, которые через Хорезм едут в Россию. Русский царь пожелал еще, чтобы мы передавали ему смутьянов и бунтовщиков, которые бегут к нам, спасаясь от его кары…

– Да-а-а, русские предъявляют очень большие требования…

– Э-э-э, еще бы! У могущественного государства и условия всегда жесткие! Царь привык диктовать да повелевать… У меня аж в сердце похолодело, когда посол заговорил о границах. Не убоявшись присутствия нашего великого хана, он заявил: если кто-либо из хивинцев приблизится к берегам Сырдарьи, к Эмбе или к пескам Барсук и попытается причинить ущерб или притеснить казахов, которые находятся под покровительством русского царя, тот будет убит на месте без предупреждения… Пригрозил – пусть ваши муллы, посланные к казахам, башкирам и татарам, не ждут от нас снисхождения и пощады, если станут натравливать эти народы друг на друга, распространять враждебные для русских слухи. Это, дважды сказал он, вызовет осложнения в отношениях между нашими странами… Хан, с одобрения своих советников, не принял требований русского посла, но они все же договорились о мире и ненападении друг на друга.

Ерназару не терпелось задать вопрос: не шла ли речь о каракалпаках? Не обещал ли им посол покровительство и защиту? Но осторожность взяла верх, и он лишь обронил:

– Соглашение о мире – это великое дело.

– Всех удивило еще одно обстоятельство. Его толкуют теперь и так и эдак. Русский знал, что посол из Персии прибыл в Хиву вместе с инглисами. Однако, несмотря на это, он счел необходимым замолвить слово и за иранцев, которые находятся у нас в плену.

«Русский проявляет заботу о далекой Персии, она находится во-о-он где! А мы – соседи, граничим друг с другом!.. Стало быть, он может попросить хана и о нас, каракалпаках: не надо, мол, притеснять этот народ! Если бы я мог встретиться с русским послом и потолковать с ним!..»– пронеслось у Ерназара в голове.

– Я не зря предлагаю вам завтра быть свободным от учений, отдохнуть… – донесся до него голос Мах-муднияза. – Зачем скрывать, мне известно, что ваша мать не раз клала вас в русскую колыбель. Не наведаться ли вам к русскому послу?

Ерназар снова насторожился. Он молчал, будто Махмуднияз ничего такого и не произнес. Тот подождал, подождал, затем решительно добавил:

– Вам надо подкараулить главного визиря и будто случайно столкнуться с ним во дворце. И шепнуть ему: «Главный военачальник нарочно затягивает набег на Бухару, который подготовил Махмуднияз!»

– Это не так легко – встретить во дворце главного визиря! Дворец кишит соглядатаями и стражей!..

– Постарайтесь… Считайте меня вашим другом! Другом вашей страны. Если у вас есть близкие люди в Хиве, не стесняйтесь, я окажу им поддержку и помощь. Помните джигита по имени Абдурахман? Он еще пытался освободить Грушина из зиндана… Абдурахман остался цел и невредим. Передайте ему при случае: если будет мне служить, не пожалеет…

Ерназар вспомнил, как Зарлык говорил его матери: «И среди тюремной стражи, Кумар-аналык, надо завести своих людей! Знакомство с ними может пригодиться…» Так и рвалось у него с уст: «Устройте Абдурахмана стражником в зиндане!»-но он решил еще и еще раз проверить, можио ли доверять Махмудниязу.

* * *

Ерназару так и не пришлось отдохнуть. На учения он не пошел, но в полдень нукер, охранявший казарму, заглянул к нему и сообщил, что его спрашивает какой-то мужчина. Возле дверей Ерназара ожидал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, Маулен-желтый; он был взволнован, напуган, весь в пыли. Ерназар почуял недоброе.

– Случилось что-нибудь?

– Случилось! Разве сын каракалпака пожалует в Хиву просто так?..

– Говори быстро!

– Срам приключился! Сержанбай задумал жениться на Гулзибе, затеял знатный той, а работник его Руз-мат умыкнул невесту.