Текст книги "Непонятные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)
– Алакоз, когда выберетесь, свяжите меня крепко-накрепко, избейте, оставьте синяков побольше. Но не усердствуй! Помни – у меня детей куча… – увещевал стражник почти со слезами.
Ерназар трудился, потел вместе с Тенелом до поздней ночи, они даже отвлекаться на еду не стали. Когда наступила ночь, наверху раздался топот. Ерназар сунул напильник под себя. Топот все усиливался.
– Ерназар, ты где? – отчетливо прозвучал знакомый хрипловатый голос Генжемурата.
Ерназар рванулся навстречу этому голосу:
– Мы тут!
Он распростер руки, кандалы со звоном упали, со-скользнули с него вниз, на зловонный холодный пол. В кромешной мгле он не разобрал, чьи руки вытаскивали его с Тенелом из темницы, – рук было много. У крепостной стены он оказался нос к носу с Михайловым.
– О, Михайлов! – вырвалось у него с удивлением и радостью. – Как ты здесь…
– После, после! Двигайся за Генжемуратом! За крепостной стеной ожидают друзья.
– Стражника, стражника свяжите… – были последние слова Ерназара, перед тем как он забрался на спину Генжемурата.
Его тут же опять подхватили чьи-то руки, потянули, подняли наверх. Сначала Ерназара, потом Тенела посадили на коней – все было проделано бесшумно и быстро. Ерназар признал среди всадников Ерназара-млад-шего и Зарлыка.
– А как же Михайлов и Генжемурат? – все-таки успел осведомиться он.
– Они сначала убедятся, что нам удалось скрыться, потом… скроются сами.
Когда выбрались из города, Ерназар спросил:
– Где моя жена?
Вместо ответа Зарлык огрел коней Ерназара и Тенела, сам же отделился от группы, повернул в другую сторону.
– Ерназар-ага, следуйте за мной, – донесся из тьмы голос Ерназара-младшего. – Михайлов посоветовал, чтобы мы бежали из города по восьми дорогам, так нам легче будет обмануть преследователей. Мы соберемся потом у «русской стены».
Ерназар не стал допытываться, что это за «русская стена» такая, и лишь молча пришпорил коня.
* * *
Главного визиря словно на адском огне поджаривали… Его распирало от ненависти к главному военачальнику – виновнику его унижений и позора. Он слал ему самые страшные проклятия, изобретал в уме самые изощренные пытки для него.
На рассвете призыв к молитве был заглушен во дворце паническим воплем:
– Бежал Алакоз!
– О боже! – в ужасе схватился за голову главный визирь и поспешил к хану.
Хан расхаживал по приемной большими шагами, тут же толпились испуганные насмерть сановники.
– Никого не схватили? – спросил хан.
– Схватили одного. У самого зиндана. Главный визирь, Каракум-ишан и еще несколько
сановников отправились в зиндан.
– Кто? Когда? Как? – Главный визирь поставил ногу на связанного, избитого стражника.
Стражник шевельнул разбитыми губами:
– Не знаю.
– Эй, палач! Повесить этого растяпу на городских воротах! Пусть весь город любуется!.. Где задержанный?
По приказу главного визиря человека с изуродованным до неузнаваемости лицом подняли, прислонили к стене. Главный визирь спросил его имя.
– Векторе! – тихо, но внятно ответил он.
– Не неси околесицу! Друзья не оставили бы тебя, если бы ты действительно был Векторе! Тоже нашелся «господин бек»! – пролаял, как пес, главный визирь.
Векторе промолчал, будто это не к нему обращался могущественный ханский министр.
– Кто возглавлял шайку? Ответом опять было молчание.
– Сколько вас было?
– Я один.
Не бреши! Был с вами русский?
Я был один! – повторил с достоинством Векторе.
– Обратите внимание, мой главный визирь, – все каракалпаки такие вот упрямые. Иметь дело с ними – чистое наказание! – воскликнул со вздохом ишан. – Будто они из железа!
– Не будь мой народ железным, вы давно истребили бы его! – повысил голос Векторе.
– Гордец паршивый! И перед смертью талдычит – «мой народ»! Ты что, сын бая иди бия? – хмыкнул кто-то из свиты главного визиря.
– Да он пес безродный, сирота! – презрительно процедил сквозь зубы Каракум-ишан.
– А ты кто? Уж не тот ли нищий, что бродил по нашим аулам, все вынюхивал, да подслушивал, да канючил, чисто пес шелудивый! Как это тебе удалось вдруг ишаном заделаться, оборотень ты эдакий!
– Не удивлюсь, если и наш главный визирь покажется этому безумцу… если он примет его за, за… такого же бездомного бродягу и сироту, как и он сам! – захлебнулся, растерялся, начал заикаться ишан.
– Если тебе дорога жизнь, отвечай: кто подбил вас на это преступление? – Главному визирю сравнение Каракум-ишана не понравилось.
– Я!
– Хочет выказать себя храбрецом, – хихикнул кто-то. – Если ты любишь свой народ, то отвечай правду – народу ты живой нужен! На кой черт ему твое мертвое тело?..
– Я люблю свой народ и тех, кто его любит! – гордо поднял Векторе обезображенную голову.
– Палач, этого тоже волоки к городским воротам, пусть болтается рядом со стражником! Одумается, захочет говорить – мы даруем ему жизнь!
Нукеры обследовали все вокруг! Определить, по какой именно из восьми дорог умчался Ерназар, было невозможно. Главный визирь обмолвился будто ненароком, когда ему доложили об этом:
– Да, да, нескладно получилось! Наш главный военачальник маловато оставил в городе нукеров, маловато!.. Конечно, невозможно предвидеть все, но…
– Я счастлив, что вы убедились в моей правоте, – напомнил главному визирю Каракум ишан, как только они остались наедине.
– Я-то убедился! Убедился! – досадливо поморщился он. – Но вот как быть теперь, как вести себя? Что доложить хану?
– Если дать понять хану, даже тонко, очень осторожно, что вчера он отдал ошибочный приказ, – это равносильно тому, что добровольно пойти на виселицу и самолично накинуть себе петлю на шею… Нужно придумать что-то умное…
– Меня, кажется, осенило! Ведите меня к хану! – потребовал ишан.
– Вы подозреваете, что каракалпаки замахнулись на самого хана?
– Берите дальше и выше! Я подозреваю, что здесь не обошлось без русских! Чует мое сердце, что это все они придумали!
Совершенно подавленный событиями, главный визирь поморгал и растерянно протянул:
– Если на овцу накинуть тигриную шкуру, вряд ли все-таки овца превратится в тигра!.. Я чего-то не понимаю, не улавливаю… Вы столько раз твердили о никчемности русских… Ни на что-де они не способны…
– Овца, разумеется, не станет тигром в его шкуре, но напугать других – напугает… – внушительно втолковывал ишан главному визирю. – Не топор режет, мой великий и мудрый главный визирь, а мастер! Тот, кто искусно им владеет!
29
«Русская стена» показалась Алакозу настоящей крепостной стеной – высокая, прочная, довольно широкая. Рядом с нею был поставлен теплый, удобный и вместительный шалаш. Землю в нем покрыли шерстяными кошмами и туркменскими коврами. И стена, и шалаш пришлись Алакозу по душе.
– Получше да потеплее будет, чем в юртах богачей, – одобрительно хмыкнул он, расположившись в шалаше.
– Ковры принесли Аннамурат и его джигиты, – пояснил Ерназар-младший. – А теперь отдыхайте! Разговаривать и дела решать будем, когда подоспеют все соколы.
На другой день Алакоз проснулся будто заново рожденный. Он с удовольствием напился чаю, заваривать который Ерназар-младший был мастак. Спустя час-другой Алакоза, однако, стало тревожить, что соколы собираются чересчур медленно.
– Не беспокойтесь! Они скрываются в лесах, не хотят наводить на след ханских собак, – успокоил его Ерназар-младший.
– В ваше отсутствие нами тут командовал Михайлов. Очень он умный человек, многому научил нас. Это его затея, чтобы туркмены всполошили своим набегом хана и отвлекли из Хивы часть нукеров. Да разве туркмен догонишь, – засмеялся Ерназар-младший звонко и молодо. – Они рассыпались по степи как горох… Это опять же Михайлов велел нам бежать в разных направлениях. Он очень хотел поскорее освободить нас!
– Ерназар-ага, помните, вы обещали, что обязательно побываем в русском царстве? – напомнил Тенел.
В шалаш пулей влетел подросток лет четырнадцати-пятнадцати и замер на пороге от смущения и растерянности. Судя по всему, он очень торопился – сильно запыхался и никак не мог унять частого прерывистого дыхания. Ерназар удивленно уставился на оборванца, а Тенел обрадовался, вскричал:
– Хау, да это же Каллибек!
Алакоз припомнил, как этот парнишка однажды отчитал его за то, что у него в кармане не нашлось медного гроша. Ерназар-младший решил для острастки спросить мальчика, зачем он здесь, чей он и откуда.
– В ауле ходит много всяких слухов и разговоров о «русской стене», вот я и решил взглянуть на нее собственными глазами. – Каллибек метнул на Ерназара-младшего дерзкий взгляд.
– Где твои попутчики? Чей ты сын?
– Разве умный человек пойдет искать стену, о ко торой не должны знать враги, с ненадежным человеком? Но я пришел сюда один. А моим отцом был бедный дехканин Бекжан.
– К какому роду ты принадлежишь? – продолжал допытываться Ерназар-младший.
– У нас, сирот, не заведено интересоваться, спрашивать друг у друга, какого мы роду-племени! – насупился Каллибек.
Ответ понравился Алакозу.
– Каллибек, если я задам тебе вопрос, ответишь ли ты мне? – спросил он со значением.
В старых обычаях было испытывать молодежь мудреными вопросами, но не всех и не каждого, а лишь тех, на кого аксакалы или именитые люди возлагали свои надежды. Такое испытание считалось честью, и сироты ее никогда почти не удостаивались… Каллибек напружинился, подобрался, как птица перед полетом, однако на его желтоватом худом лице нельзя было обнаружить следов волнения.
– Скажи-ка мне, какое, по-твоему, самое плохое слово?
То, из-за которого человек способен возгордиться, зазнаться!
– Как ты думаешь, какой человек в этом мире счастливый, а какой – несчастливый? – Ерназар Алакоз испытующе взглянул на Каллибека.
На этот раз Каллибек подумал, прежде чем ответить.
– На этот вопрос дать один-единственный ответ нелегко, Ерназар-ага. Потому что каждый понимает счастье и несчастье по-своему. Для некоторых счастье – это всего-навсего достаток в доме. По-моему, счастливый тот, кто знает жизнь и людей. Если же подразумевать, что такое счастье или там несчастье в семье, то в народе говорят так: когда муж плохой – семья несчастлива наполовину, когда жена плохая – семья несчастлива полностью.
Алакоза поразила взрослость, почти неправдоподобная для подростка. Мальчик рассуждал, как умудренный жизнью человек. Ерназар-младший был удивлен не меньше; он полюбопытствовал:
– Эй, откуда тебе все это известно?
– Сирота кормится у разных людей, не в одном доме! Не стану лгать: в каких только аулах и семьях я не перебывал в поисках хлеба! Для меня все люди одинаковы – и те, кто сунул мне в руку кусочек лепешки, и те, кто ничего не дал… А вот в сундук моей души каждый что-то да вложил, а я сохранил!
Ерназар частенько мечтал о том, как он возьмет с собой в Оренбург Тенела и Бердаха, оставит их там учиться, постигать русскую науку. Сейчас он подумал: «Хорошо бы вместе с Тенелом и Бердахом прихватить и Каллибека!»
– Если я отправлю тебя в другую страну, как ты на это посмотришь?
– Для меня это будет самым большим счастьем! Увидеть мир, узнать, как живут разные люди! Что составляет их радость, что – печаль!..
Тезка, а у тебя не пропало желание совершить путешествие в русское царство? – осведомился Алакоз у Ерназара-младшего.
– Я человек слова! Я не меняю своих намерений! – солидно изрек Ерназар-младший.
Ближе к полуночи к «русской стене» прискакали на взмыленных лошадях Мадреим и Мухамедкарим. Ерназар-младший всполошился:
– Разве вы были не втроем?
– Векторе схватили! – с горечью сообщил Мадреим.
– Не может быть! – вырвалось у Ерназара-младшего, он побледнел. – Где схватили?
– Его поймали у самой стены, можно сказать – за ноги с нее сдернули! – всхлипнул Мадреим.
– Он не выдержит пыток! Он приведет сюда ханских нукеров! – Ерназар-младший был в панике.
– У нас есть выход – сняться отсюда! – попытался успокоить всех Алакоз. – Но почему задерживаются Михайлов и Генжемурат?
– Они должны оставить ложные следы в Туямую-не, а Зарлык с джигитами – в Ходжейли!
Казалось, воздух наполнился ожиданием несчастья. Каллибек и Тенел, уединившись в уголочке, о чем-то шептались.
– Каллибек, ты хорошо знал Векторе. Какой он парень? – спросил Алакоз.
– Умный, спокойный, – тотчас же откликнулся Каллибек.
Умеет хранить тайны?
– Еще как! И потом – он терпеливый. Иногда кто-нибудь из сирот жаловался ему, как бессердечны сытые люди. А он говорил: «Сытый голодного не разумеет! А ты терпи, как твой народ терпит голод и лишения».
– Молодец Векторе!.. – улыбнулся Алакоз мальчикам. – Конечно, пока все не соберутся, нам с вами, джигиты, придется подрожать да потрястись слегка, на то нынче и холода! – смягчил он свои слова шуткой. – Может, чтоб отвлечься, поговорим, помечтаем, а? Вот ты, Мадреим, чего бы ты хотел?
– Мира! Покоя! Если так оно и выйдет, я создам снова семью.
– А есть ли у тебя кто на примете? – поинтересовался Алакоз.
Мадреим встрепенулся, лицо его просияло, озарилось внутренним светом.
– Коли джигиту повезет с женой, его печаль уменьшится вдвое, а радость увеличится вдвое. Я раньше не верил, что бывают хорошие жены, а теперь поверил, убедился! – Мадреим задохнулся от восторга и волнения. – Имя моей мечты – Гулзиба. Плохо только, что я уже сейчас ревную ее ко всем на свете!
– Заруби у себя на носу, страдалец ты мой! Ревность мужа все одно что бешеная собака: на хозяина лает, а вора в дом пускает. – Мухамедкарим дружески толкнул Мадреима локтем в бок.
– Ерназар-ага, оказывается, Сержанбай умным был человеком, проницательным! Какую жену себе высмотрел-выбрал! Хоть на старости лет, на закате жизни, да повезло ему с женой.
– Почему «был»? Разве он умер? – Ерназар почувствовал спазм в горле.
– Умер, а как же, умер! В ту самую ночь, когда вас угнали в Хиву. Эту весть, вернее, обе вести сообщила нам Гулзиба! Пришла к вашей юрте уже в трауре и объявила. Какая она была красивая!
– Да, она умная женщина, – произнес Алакоз веско. – Мне понятны твои намерения и желания, Мадреим. Ну, а ты, Мухамедкарим?
– А что я… Недаром говорят: удивляться надо не тогда, когда кукушка садится в чужое гнездо, а тогда, когда она совьет свое. Я как кукушка… – пожал в смущении плечами Мухамедкарим.
Ерназар-младший не стал делиться с друзьями тем, что собирается делать, как собирается жить. Он рассказал Ерназару, как все переживали за него, как каждый старался хоть что-нибудь, хоть самую малость внести, чтобы только освободить его, вырвать из лап хивинцев. Вспоминал, кто как себя проявил, что сказал… Сообщил он и то, что собранные средства должны были отвезти в Хиву Саипназар и Мамыт во главе с Фазылом.
– Я всем вам благодарен, – голос Алакоза дрогнул. «Вот о каких деньгах стражник толковал мне! Только он-то считал, что их сунула тюремной страже моя жена, – размышлял он. – Это, наверно, придумал Фазыл, он расчетливый, сметливый, решил небось, что хана купить сложнее, чем стражу! А тюремщики народ алчный – за деньги отца родного продадут, не то что своего хана!»
На рассвете послышался конский топот – это прибыл Зарлык со своими соколами, а спустя час-другой стали подтягиваться и остальные. Когда уже все, кажется, отчаялись дождаться Михайлова и Генжемурата и' уже стали свыкаться с мыслью, что они скорее всего тоже угодили в руки врагов, на опушке леса показались Михайлов и Генжемурат. Их кони ступали рядышком, грива в гриву. Было видно, что оба всадника утомлены, но ничем не встревожены. Это сразу приободрило и Алакоза, и его соколов.
– Джигиты, мы заставили вас изрядно поволноваться, – были первые слова Михайлова. – Но мы сделали большой крюк с Аннамуратом и его друзьями, чтобы наверняка сбить с толку преследователей.
Туркмены все целы?
– Целехоньки. Они скрылись в направлении Устюрта. А сами-то вы как?
– Живы-здоровы, головы тоже на месте! – переговаривались между собой соколы.
Начали разжигать костры, готовить котлы; соколы суетились, довольные удавшейся операцией. Теперь, когда с ними был Алакоз, они чувствовали себя уверенно, считая, что все образуется, будет как надо. Их оживление и радость погасил Мухамедкарим. Он не выдержал всеобщего ликования; ему казалось, что грех молчать, грех скрывать правду, таящую опасность.
– Джигиты, Векторе попался!
– Что, что ты сказал? – подступили к нему со всех сторон…
Словно рухнули разом все подпорки уютного, надежного шалаша и пронесся над его развалинами холодный ветер. Воцарилась тишина, изматывающая, оглушающая сильнее, чем раскаты грома. Все забыли про весело потрескивающие костры, про бурно кипящие котлы со свежим мясом. Каждый примерял по-своему и опасность и последствия того, что Векторе оказался в ханском застенке. Все с тревогой и надеждой погля дывали то на Михайлова, то на Алакоза.
– И зачем мы только взяли с собой Векторе!
– Попробуй не возьми его! Он был такой хитрющий! Все равно бы увязался!..
– Зачем так! Он не хитрый вовсе, а умный!
– Какая разница, что хитрый, что умный!
– Очень большая!.. Умный заботится о пользе народной, а хитрый – он только о своей выгоде печется!
Тогда, выходит, среди каракалпаков тьма-тьмущая хитрых… И среди хивинцев тоже! – не сдавался джигит, который назвал Векторе хитрым.
– Кто взбирается на коня, всегда рискует и под конем оказаться! – произнес строго Михайлов. – Вы взялись за священное дело, стали соколами. Да будет вам известно – не вы одни поднялись против своего угнетателя хана. У нас в России люди тоже не раз восставали против царя. Даже во времена правления великого нашего царя Петра Первого – против него, против несправедливости господ крестьяне поднимались! Их вождем был Кондратий Булавин; он, между прочим, обращался за поддержкой к каракалпакам… Так-то вот!
Все подались к Михайлову, окружили его, просили взглядами: расскажи, расскажи еще! Михайлов, переглянувшись с Алакозом, стал рассказывать соколам о Пугачеве, о Разине, о декабристах.
– А вы сами, вы тоже против царя? – без обиняков спросил молоденький чернобровый сокол.
– Как вам поточнее ответить? Хоть я и русский, но хвалить всех русских подряд за то лишь, что они русские, не буду. В царском окружении немало мерзавцев и холуев, которым наплевать и на свой народ, а уж на другие народы – тем более. Поэтому-то отчасти до сих пор и не осуществилась мечта ваших предков о присоединении к России. Для меня нет народов плохих и хороших. Одни – звезды побольше, другие – звезды поменьше, а так все равно каждая звезда – это звезда, и каждая светит по-своему.
– А религия? – раздался робкий голос.
Все насторожились,'замерли в ожидании ответа.
– Религия? По-моему, религия – что конь, конь с разными седлами да с разными всадниками.
Воины приутихли, стараясь осмыслить то, что услышали.
– Соколы, а не последовать ли нам за Михайловым?.. Задерживаться здесь опасно! – направил разговор в нужное русло Алакоз. – Мы с вами собирались продолжить учения поближе к Оренбургу…
– Может быть, среди вас есть такие, кто желал бы побывать прежде дома? Наведаться к своим? – предложил Зарлык, прочитавший на лицах некоторых замешательство.
– Джигиты! – вскричал Михайлов. – У нас, русских, есть хорошая поговорка: «Тайну, которую не должен знать враг, не открывай даже другу».
Алакоз оглядел всех внимательно, зорко. Потом произнес, как отрубил:
– Соколы! Не будем обсуждать очевидное! Будет лучше, если мы все сразу же двинемся в путь!
– Может, оставить Тенела? Чтоб наши семьи зря не тревожились, не волновались, а? – протянул нерешительно Мадреим.
– Нет, оставаться не должен никто! – твердо и непререкаемо приказал Алакоз. – Если мы не будем сейчас разбиваться на группки, в аулах и так поймут, что мы – все вместе, когда нас много – мы сильны.
Тронулись в путь…
На рассвете, когда соколы приближались к Казах-дарье, им повстречались Каракум-ишан, Фазыл, Саип-назар, Мамыт, Маулен и Шонкы. Каракум-ишан почувствовал, что отряд Ерназара хочет миновать их молча, без объяснений, и поехал ему наперерез.
– Ерназарджан, задержитесь! – Ишан прытко соскочил с коня и неожиданно для всех склонил голову в белой, как очищенный лук, чалме, приложил руки к груди. – В соответствии с указанием великого хана я склоняю перед вами голову! Я обязан огласить его новый фирман.
– О чем же? Уж не о том ли, чтобы всех нас засадить в зиндан?
– Нет, нет! Что вы! Всем вам хан пожаловал должности, – поспешил объяснить Фазыл. – Мой ишан, поторопитесь!
– Вы помогли бежать Ерназару, но все равно, все равно и деньги сыграли свою роль. Хан смилостивился, – чуть не визжал от восторга Саипназар.
– Ерназарджан, кыраны! – Каракум-ишан поднял вверх руку, в которой держал нагайку. – У меня хорошая, благая весть для вас! Великий хан понял ваши обиды, внял вам! Он просит вас забыть былое! Он издал фирман, по нему каждый из вас удостоен какой-нибудь должности – бия, военачальника, сотника…
Кыраны, заинтригованные этим известием, подались ближе к ишану. Он вытащил из-за пазухи свиток, развернул его и принялся перечислять.
– Биями объявлены: Жаныбек из рода бессары, Саипназар из рода мангыт, Артык из рода балгалы… Можно сказать, никто не обижен!.. Рахманберды из рода баймаклы, Асан и Мадреим из рода ктай, Сырым из рода кипчас, Ерназар из рода кенегес, Генжемурат из рода муйтег, Арзы из рода костангали, Абди из рода канглы, Кадырмухамед из рода куйын… – Ишан перечислял имена монотонно, будто читал молитву. – Среди тех, кому пожалован чин сотника, – Кутлымурат, Му-хамедкарим…
– Эй, Маулен, тебе что пожаловал хан – бийство или чин сотника? – радостно, во всю глотку завопил Мухамедкарим.
Маулен подогнал коня к соколам, присоединился к ним.
– Мне похвастать нечем! В плохое время мы живем! Если бы я был подлый да коварный, я один восседал бы возле ханского трона, один из всех каракалпаков! – пробурчал насмерть обиженный Маулен.
– Э-э! Должность не тому дают, кто за ней гоняется, а тому, кому суждено ее получить!.. – Мадреим захлебнулся смехом.
Маулен выпустил длинное-предлинное ругательство.
Алакоз увидел, что среди кыранов растет возбуждение. В мгновение ока выхватил он из рук ишана фирман, разорвал его в клочья, бросил на землю.
– Зачем, почему? – ахнул Ерназар-младший. – Или ишан читал нам не то, что было в бумаге?
– Разве это важно? Поверить хану, уверовать в его благие намерения – все равно что на воду опираться. По-моему, хан задумал с помощью этого самог9 клочка бумаги заманить нас в Хиву! А там расправиться с нами! – громко закричал Ерназар, обращаясь к соколам.
Ишан вытащил Коран и приложил его ко лбу:
– Если хан великой Хивы причинит вам малейший вред, малейший урон, пусть меня покарает аллах!
– Ерназар, мы из одного рода, у нас с тобой одни предки, – выступил вперед Мамыт. – Если я вру, обманываю вас всех, пусть и меня покарает аллах! Хан хочет примирения!..
К Ерназару вплотную подъехал Фазыл.
Уж не потерял ли ты окончательно совесть, Ерназар! Не грех ли так оскорблять ишана! – вскипел он. – Ведь он послан нам, каракалпакам, на счастье! Хан дорожит его словом больше, нежели богатством, которое мы ему принесли в дар! Твою судьбу решило слово ишана! Тебе сохранили голову, всем вам пожаловали чины и должности! Ты, Алакоз, вместо того чтобы радоваться и благодарить, оскверняешь дастархан, ханский дастархан, с которого все мы кормимся!
– Фазыл, твоя горячность мне понятна! – заявил спокойно Алакоз. – Но пойми и ты меня! Не верю я хану, не верю! Он обманывает и ишана, и всех вас, и тебя тоже. Это мое убеждение!.. Джигиты, не будем задерживаться!
– Ерназар-ага, остыньте! А вдруг все это не обман, а правда? Чистая правда? – урезонивал его Ерназар-младший.
– Если вы сомневаетесь, пошлите в Хиву верного человека, – заявил ишан.
– Верно! Я съезжу и все разузнаю! – горячо поддержал Ерназар-младший. – Пока я не вернусь, вы этих пятерых из рук не выпускайте… Я сейчас мигом домой, прихвачу еще одного коня – и в Хиву! Если меня не будет через пять суток, можете снимать с этих людей головы и отправляться куда порешили…
– Ловко придумал! Мы и боролись, добивались, чтобы стать вожаками своих родов, аулов, а стало быть, и страны. Если хан уразумел это наконец, то и хивинское ханство нам подходит, – надрывал горло Мадреим.
– Правильно, правильно рассудил Мадреим! – загалдели, те, кто получил ханскую милость.
Сердце Алакоза упало.
– Что скажешь, Генжемурат?
– Сейчас должен решать ты!
– Зарлык, а что думаешь ты?
Зарлык опустил голову и промолчал. Алакоз с надеждой обратил взгляд к Михайлову, но ишан поспешил сказать:
Чего тут раздумывать? Твои люди, Алакоз, предлагают дело! Если вы обнаружите, что я солгал, можете повесить меня на первом же турангиле! Пока ваш джигит будет отсутствовать, свяжите меня по рукам и ногам! Я согласен.
– И откуда вдруг взялось-отыскалось столько должностей! Во всем хивинском ханстве раньше никогда их не было в этаком изобилии! – с напускным смирением покачал головой Генжемурат.
– Да-а-а! Если раньше ханское знамя держало немного рук, то теперь его понесут во-о-он сколько! – загадочно присовокупил Михайлов.
– Двум рукам трудненько держать пару знамен, но одно знамя должна держать пара рук! – проскрипел ишан, сверля Михайлова ненавидящим взором.
– Джигиты, следуйте за мной! – воззвал к соколам Алакоз. Однако никто, кроме Михайлова, Генжемурата, Зарлыка и еще двух-трех всадников, не тронулся с места. Алакоз попридержал коня. – Ну, коли так, скачи, Ерназар, в Хиву! Вместе с Генжемуратом!
Алакоз не стал отделять ишана от его спутников. Он распорядился, чтобы их отвели в лачугу, что находилась рядом с «русской стеной» и шалашом.
На пятые сутки, в сумерки, из Хивы прискакали Генжемурат и Ерназар-младший. «Фирман хана – подлинный, – сообщили они, – не поддельный…»
Алакозу будто кинжал в сердце вонзили – теперь соколы за ним не последуют…
– Ерназар! Ты счастье приносишь, ей-же-ей! – заплясал Мадреим. – Пошли мы за тобой – и нам счастье выпало! Теперь можно и расходиться с миром по домам!
– Мадреим, ты что, чужие мысли умеешь читать? – вскричал Ерназар-младший. – Вы, Ерназар-ага, возобновили «ага-бий», обучили нас всяким премудростям, уму-разуму научили!.. Вы создали отряд каракалпакских соколов! Трудности, лишения – мы всё выдюжим теперь!.. Дали нам воинское мастерство! – заливался он соловьем, – Даже от русских мы не получили бы столько высоких должностей да чинов, как от Хивы!.. Бекто-ре-сирота не выдал нас, и это тоже из-за уважения к вам! Какое на нас свалилось счастье, какая удача!
– Где Векторе? – Алакоз был мрачен.
– Его повесили на городских воротах, так до сих пор и…
Ерназар сглотнул слюну, перевел дыхание.
– Да, хан милостив, очень милосерден наш хан!..
Соколы приумолкли.
– В детстве у нас была игра в «дыни». Ребята лепили из глины дыни, стараясь опередить друг друга – кто раньше, кто быстрее слепит. – Зарлык поочередно поворачивался лицом к своим соколам. – Тот, у кого дыня не получалась как надо, быстренько разрушал ее, остальные следовали его примеру. Все своими руками ломали дыни, которые только что слепили, ломали да еще при этом приговаривали: «Нашу игру нарушил черт…» Даже вступали в состязание: кто раньше всех разрушит то, что сделал собственными руками…
– Зарлык, мне твои намеки не ясны, вернее – не нравятся… Среди нас нет глупых детей, – Мухамедка-рим был слегка обескуражен и обижен.
– Ерназар-ага, у вас, по-моему, нет оснований обижаться на народ и на своих джигитов, – пробовал оправдаться Ерназар-младший. – Сейчас все надо принять таким, как оно есть. Слава богу, вы избежали страшной опасности, можете спокойно вернуться в аул, к семье… Правда, в Хиве нам дали понять, что показать пример в сборе ханского налога первым должны вы…
– Голова повинна в том, что творит рука! – с грустью произнес Алакоз. – Я не смог стать хорошей головой, не сумел…
– Джигиты! – возвысил голос ишан. – Хоть вам это будет и не по нраву, предупреждаю вас: хан недоволен тем, что среди вас находится русский! – Он двинулся прочь, за ним потянулись остальные.
Около «русской стены» остались Алакоз, Михайлов, Генжемурат и Зарлык. Алакоз грозно покосился на Генжемурата, и тот вспылил:
Чего ты ешь меня глазами? Что я – враг тебе?
Алакоз долго, долго следил за всадниками, пока они все до самого последнего не скрылись в лесной чаще.
– Кто-то когда-то спросил у мудреца: «Как вы стали мудрецом?» Тот ответил: «Наделал-натворил целую гору ошибок – тогда и стал!..»– буркнул Алакоз и отвернулся от Генжемурата. Потом горячо обратился к Михайлову:– Мы последуем за вами!
Михайлов грустно помотал головой:
– Нет! В таком составе это нецелесообразно. Видишь ли, я сам не понимаю порой всех хитросплетений, всех колебаний в политике нашего царя. Иной раз мне кажется, что он просто боится, остерегается людей, которые прибывают к нему, говорят от имени своего народа. Может, он принимает их за беглецов?
На лице Зарлыка застыли скорбь и безнадежность, он сидел будто глухой и немой. Генжемурат так сжал губы, что они побелели.
– Почему же так все обернулось? – спросил Алакоз у Михайлова голосом, в котором звучали обида и боль.
– Знаешь, главная сила в любом деле – цель и вера в нее! Я думаю, что веры – я имею в виду веру в большом смысле! – было недостаточно! Твой народ, твои джигиты еще не поняли до конца твою высокую цель! Пока не поймут, не поверят – будь к этому готов, – ничего у вас не получится!
– Вера, цель! – вскинулся, вознегодовал Алакоз. – Разве этот народ кому-нибудь, кроме бога или шарлатана какого-нибудь, поверит?
– Поверит, поверит! Если умно поведешь себя! Прежде всего нужно подорвать веру людей в хана и в ишана, поколебать их авторитет! Помните, я рассказывал вам о Иване Калите? Вам пока придется пользоваться его методами…
– Ну что ж, не будем торопить события! – с грустью изрек Алакоз. – Но есть у меня к вам одна просьба. Нельзя нам уже теперь упускать то, что пригодится в будущем… Что, если мы пошлем к вам в Оренбург, Михайлов, двух-трех смышленых ребят? Не поможете им русской наукой овладеть?..
– Попробую! – коротко выразил свое согласие Михайлов.
Ерназар уединился в шалаше с Каллибеком и Тенелом. Беседа их длилась долго.
* * *
Каллибек и Тенел пустились в дорогу с Михайловым. Зарлыка и Генжемурата Ерназар отправил в аулы, сам же остался у «русской стены».
Ему необходимо было побыть наедине с самим собой. Разобраться в событиях, в людях и себе самом. Ерназар чувствовал себя точно волк, рыскающий по вымершему, совершенно пустому лесу, – никому он не нужен. А ему?.. Нужен ли кто-нибудь ему? Из живущих на земле людей? И что такое человек вообще? Человек, в котором так причудливо смешались трусость и смелость, сила и слабость, ум и безумие, верность и предательство!.. «Где уж мне постичь человеческую природу, коли я в себе-то толком разобраться не могу», – в бессилии думал он. Голова у него шла кругом, мысли ме шались, гнали одна другую… Как и почему он так позорно просчитался, обманулся в народе своем, в людях, в джигитах, взлелеянных, воспитанных собственными руками?.. Что нужно, что необходимо народу? И нужно ли вообще что-нибудь? Может быть, его удел – покорность и неволя! Может быть, подачка с ханского стола – это все, чего жаждут те, на кого Ерназар надеялся, кого он принял за народных защитников?.. А чего хочет он сам, к чему стремится, чего добивается? И хватит ли у него мужества и терпения, чтобы опять и опять внушать каракалпакам достойные помыслы и цели, повести их за собой. Хватит ли?.. Люди так устроены, что жалкие крохи, если крохи эти швыряет им хан, слепо принимают за щедрый дар. Да еще славят при этом ти – рана: как-де он милостив, как печется о них, как ценит тех, кто верно ему служит!.. Да, раболепство и покорность, слепота и мелкое тщеславие – как они уродуют людей и как цепко держат в своих когтях!.. Лишь бы сильные мира сего ценили, лишь бы не забыли о пользе и выгоде «ближних своих»!
