Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

– Алакоз-палван, на откровенность я хочу ответить откровенностью, – обратился хан прямо к Ерназару. – Ты задумывался над тем, почему русские ликвидировали ханство в Малом казахском жузе? Почему сейчас идет схватка в ханстве Бокея?.. Русский царь хочет поглотить все маленькие государства, все до единого! И стать их единовластным повелителем! Царем-солнцем! Вспомним прошлое: Тимур сровнял с землей все государства и страны, которых только коснулась его нога… Зачем? Чтобы сделать Самарканд центром вселенной, светочем мира! Если ты и вы, черные шапки, в самом деле что-то смыслите, то не стремитесь быть звездочкой возле солнца, все равно вас никто не заметит…

– Такого терпеливого, доброжелательного, такого милостивого и справедливого владыки, как вы, не видел целый свет, – заюлил ахун, как только хан сделал паузу. – Желания Алакоза смехотворны. Знаете, наш великий хан, что они мне напоминают?.. Увидела лягушка, как подковывают коня, и тянет свои лапки: «Подкуйте и меня!» Надо же додуматься до этакой дерзости и нелепицы – просить для каракалпаков ханства!..

Разглагольствования ахуна были прерваны придворным, который будто из-под земли вырос. Он сообщил, что из Герата возвратился ханский посланец.

– Пусть войдет! – произнес хан.

Быстрым шагом вошел худощавый стройный мужчина в зеленом шелковом халате.

– Наш великий хан, простите меня! Я не могу порадовать вас. Но в том нет моей вины: на все мои уговоры и доводы инглисы ответили отказом. Помощи от них не будет.

– Почему? – бросил, как хлыстом стеганул, хан.

– Передаю в точности их слова: «Нам невыгодно лезть в змеиное гнездо русских из-за маленького хивинского ханства…» Если мне будет дозволено донести до вас мои предположения, то, по-моему, они просто боятся русских.

– Ступай отдохни!

Ханский посланец, кланяясь до земли, попятился задом и удалился. Главный визирь выскользнул следом.

Распетушившийся было ахун вмиг превратился в нахохлившуюся курицу: это он советовал хану отправить гонца в Герат за помощью к инглисам. Хан, скрыв разочарование и обиду, прокашлялся и чуть подался вперед, к Ерназару.

– Алакоз-палван, я уверен, что ты, прежде чем стать бием, изъявишь желание стать достойным защитником, храбрым нукером Хорезма. – Смятение, радость, неверие в столь счастливый исход отразились на лице Ерназара. Это не укрылось от хана. Голос его смягчился, обрел бархатистость. – Подумай над тем, что здесь услышал. Ты давно не видел мать; поезжай в аул, посоветуйся с ней. Я верю: ты человек слова… Если дашь мне обещание, то я тут же отпущу тебя.

– Я всегда считал себя нукером священного Хорезма.

– Наш великий хан, пусть Алакоз все-таки объяснит, почему он попросил освободить русского Груши-па? – главный визирь возник неслышно, как злой дух.

– Наш великий хан, Грушин ученый! Вы сами оценили его ученость и знания, когда разрешили ему исследовать богатство Каратау! Этим вы открыли дорогу настоящей науке в своих владениях!

– Что он такое несет! – Ахун выпятил грудь, подался вперед; он напоминал кота, решившего не подпускать собаку к теплому очагу. – Мышь – крошечная тварь, а в свою норку, куда сама еле-еле вмещается, норовит веник втащить… Наш великий хан, простите, что я вмешиваюсь и посягаю на ваше драгоценнейшее время, но я хотел бы высказаться до конца. Был в России знаменитый царь Петр Первый. Расширение границ своего царства он считал основной своей целью. Он посягал на страны и земли, которые могли бы приумножить мощь и богатства России. Среди них была и Азия. Он понимал: Киргизо-Кайсацкая орда и Хивинское ханство – это ворота ко всей Азии. Он проповедовал, что ключи от этих ворот должны находиться в русских руках. Этот завет Петра стал для его наследников золотым посохом, с которым они не расстаются до сих пор. Я не погрешу против истины, если скажу: Грушин лазутчик. Его заслали в ваши владения в поисках тех самых ключиков для тех самых ворот, а Алакоз имеет умысел освободить опасного лазутчика! Скрыть его за полой своего халата! Набег генерал-губернатора Оренбурга подтверждает мои обвинения. Если бы Грушин не был обезврежен вовремя, а его бумаги – сожжены…

По-прежнему сохраняя спокойствие, будто все, что изложил с такой горячностью ахун, не имело никакого значения, хан взглянул на Ерназара:

– Ну, Алакоз, что же еще важного для славы Хорезма узрел ты в Грушине? Не таись!

– В зиндане у нас было достаточно времени для бесед… Однажды Грушин начертил план города – план Хивы, отстроенной заново! Из того самого мрамора, что он обнаружил!.. Грушин рассказывал, что Петербург один из самых красивых и известных городов в мире! Так вот Грушин утверждал, что мраморная Хива будет так же красива и известна, как Петербург. – Ерназар волновался, хотел привести веские доводы в оправдание своего друга. – Еще он поведал мне об арбе, которая движется без лошади, с помощью воды и пара. Это открытие русских ученых, говорил Грушин, будет очень-очень полезно для всего мира… Нужно освободить Гру-шина! Он обучит наших джигитов разным наукам.

Ахун зло рассмеялся.

– Наш великий хан, простите мне мою неучтивость, но я не смог себя сдержать. Учиться у колдунов и магов, по-моему, все равно что взять и отвести арычок от арыка, который вырыли для себя другие.

– Ахун, вы небось имеете в виду, что основной источник находится у инглисов! – едко произнес Ерна зар. – Наш великий хан, джигиты, которые пройдут науки, – это будущие ахуны, ученые люди! Они будут стараться для Хорезма… Меня обвинили в том, что я Грушина скрываю за полой своего халата, а ведь тут пытаются закрыть солнце полой халата!.. Вы бы, великий хан, повелели найти Грушина и привести сюда! Он бы убедил вас.

Сын хана, просительно заглядывая отцу в глаза, предложил вызвать Грушина прямо теперь.

Главный визирь упал на колени перед ханом:

– Великий повелитель Хорезма! Не гневайтесь за дурную весть. Грушин убит! Его обнаружили мертвым в темнице! В день, когда этот черношапочник участвовал в борьбе. Уж не он ли совершил преступление?.. Как ни отмывай черного кобеля, все равно не отмоешь добела.

Ерназар, потеряв над собой власть, отчаянно закричал:

– Этого не может быть! Грушин жив! Он не может… не должен быть убит!

– Наш великий хан, не позволяйте этому недостойному оскорблять недоверием вашего главного визиря! Надо разобраться. Тщательно разобраться… Если не он, то кто же еще? Нельзя его сейчас отпускать! – Ахун выпаливал слово за словом, будто объединив их в одно бесконечное, как липкая паутина, слово.

– Стража!

Два стражника, стоявшие как каменные изваяния у дверей, ожили, подбежали к Ерназару, сорвали с его плеч бийский халат, поволокли к выходу. Ерназар был неутешен, он плакал и все твердил: «Не может быть! Он жив! Не может быть!»

Хан поднялся и коснулся пальцами плеча сына. Ахун повалился наземь и запричитал:

– Наш великий хан, осмелюсь дать вам совет! Совет во славу Хорезма!.. Пошлите к башкирам, казахам и татарам пять-шесть тысяч мулл вестниками вашей победы над русским войском!

– О, это святое дело! – поддакнул главный визирь.

– Пусть собираются! И еще: надо прислушаться к просьбе Алакоза… надо отправить к черным шапкам какого-нибудь известного просвещенного ахуна!

9

Кому может принести радость война? Разве тем только, кто уцелел, остался живым, да тем, кто дождался своих близких с поля брани.

В домах, куда возвратились воины из похода против русских, царит праздник, справляются той. В домах же, где женщины остались вдовами, а дети – сиротами, стоит плач, поселилась скорбь.

Кумар-аналык радуется вместе со счастливыми, плачет вместе с осиротевшими. Однако у нее своя кровоточащая рана. Она побывала в Хиве во второй раз, но ей не удалось свидеться с сыном и разузнать, где он. Зарлык также проделал долгий путь в Хиву – очень хотелось ему выручить Ерназара! – но и он вернулся ни с чем.

Испросив как-то согласия Улбосын, она позвала Гулзибу и поручила ей намолотить рис, а сама с Хожа-назаром принялась перебирать на солнышке шерсть.

– Кумар, эй, Кумар! – послышался чей-то возглас. – Суюнчи, суюнчи! Готовь подарок за радостную весть!

Гулзиба замерла, рука ее повисла в воздухе.

– Матушка, это Сержанбай кричит! Это он! Кумар-аналык как на крыльях понеслась навстречу

всаднику, который нес ей радость.

– Кумар, эй, Кумар, суюнчи, суюнчи! Ерназар стал бием! – Гнедая кобыла Сержанбая была вся в пене и пыли.

Кумар-аналык летела к Сержанбаю, словно молодая девушка на зов любимого. Овечья шерсть, которую она только что перебирала, прицепилась к подолу ее платья и волочилась по земле. Мать взяла лошадь Сержанбая за поводья, помогла ему спешиться, повела в большую юрту. Бай снял чапан, повесил его на остов юрты и принялся рассказывать:

– Свершилось! Освободили из темницы Ерназара. Он вступил в единоборство со спесивым иранцем и бросил его прямо к ханским ногам! Он осчастливил, он прославил весь Хорезм! Я собственными глазами видел слезы радости у повелителя! Хан пожаловал ему за это должность бия! Поздравляю тебя, Кумар, пусть счастье не покидает ваш дом! – Сержанбай едва-едва отдышался. – Я велел этому непутевому Шонкы быстрее скакать к тебе, ведь он резвее меня, моложе, – да куда там! «Зачем спешить?»-говорит. Лентяй, недотепа! Тогда поскакал я, летел к тебе что беркут, позабыл о своем преклонном возрасте! Уж очень хотелось обрадовать нашу Кумар.

– Аминь! Пусть бог всем нам пошлет радость. Поровну, никого не обделит! – Кумар-аналык, открыв сундук, вынула новый халат и положила его перед Сер-жанбаем.

Сержанбай смахнул слезу и, растроганный, протянул халат обратно Кумар-аналык:

– Спрячь! У меня всякого добра хватает, да и не в нем счастье. Жаль, поздно это смекаешь…

– Э-э-э, не говори так, Сержанбай! Не гневи бога! В этом мире только дьявол живет без надежды.

Бай вдруг горько заплакал. Кумар-аналык понимала, что все печали бая оттого, что нет у него детей – утешения в старости. Ей стало до сердечной боли жаль его.

Бай осушил глаза платком, но крупные слезы катились и катились по его щекам.

– Кумар, я немолод, конечно, и вроде бы сам себе голова, но нужен мне сейчас посредник… Да, хоть я и зрелый, да что уж там – пожилой человек, а все равно, видишь ли, испытываю затруднение, даже не знаю, как подступиться к делу… Сейчас вроде бы удобный момент… Не осудишь ли меня?

Я буду с тобой откровенен. Я считаю тебя матерью нашей страны, а в Ерназаре признаю и сына, и отца наших степей… Поэтому-то и думаю, что каракалпаки должны делить пополам с вами и ваше горе, и вашу радость. И еще – предпринимать серьезные шаги в жизни надо, прежде посоветовавшись с вами. Когда Ерназар томился в зиндане, я не решался обременять тебя, вносить в твою смятенную душу еще одну смуту да заботу. Ходил сам не свой. Пришло приятное известие явиться на большие торжества в Хиву. Я отправился туда, прихватив трех коров, их погонял Тенел. Я выручил за этих коров хорошие деньги, хотел при свидании с Ерназаром отдать их ему. Уж очень мне нужно было получить у него совет… Но, видать, мольба моя дошла до аллаха, смилостивился он над твоим сыном… – Бай умолк и долго-долго сидел, сосредоточенно размышляя. – Кумар, я хочу попросить у бога ребенка. Что, если я женюсь на молодой? Как ты думаешь? Угоден ли богу такой поступок? А?..

Кумар уставилась на него, удивленная, полная к нему жалости. Однако чем пристальнее она в него всматривалась, тем меньше удивлялась. Лицо сильного, волевого человека… изборождено глубокими морщинками, совсем как солончак, но глаза блестят молодо. Борода курчавится, длинная, окладистая, как лопата, значит, волосы не секутся. Рот, губы, зубы – нестарого человека. Да, старость еще не взяла над ним верх.

– Есть у тебя кто-нибудь на примете? Бай потупился, выдержал паузу.

– Кумар, мне никто так не подойдет, как Гулзиба… Девушка она умная, сирота. Калым за нее я тебе выплачу, ты ей родителей, можно сказать, заменила. Тебя буду почитать – как ее матушку, а Ерназара – как ее брата. Не раздумывай долго, не сомневайся, Кумар! Я не так уж и стар, – грустно улыбнулся бай, – четырехдневный путь вон за два дня проделал, скакал, как джигит, чтобы обрадовать тебя! Одно лишь твое слово «одобряю» будет для меня суюнчи.

Кумар-аналык колебалась, не знала, что и посоветовать Сержанбаю. Она прикидывала в уме и так и эдак, пыталась представить рядом со старым – все-таки старым! – баем юную Гулзибу… Чашу весов перевесили доводы бая: Гулзиба найдет в нем опору, обретет с ним покой, достаток, а что еще нужно сироте?

– Дело, что ты задумал, Сержанбай, очень тонкое, тоньше волоска. Я попробую поговорить с девушкой, намекнуть, но обещать ничего не могу. Если скажет «да», то мне и калыма твоего не нужно, позаботься только о сиротах, чтоб жили в сытости и спокойствии, не зная нужды и обиды. Если же скажет «нет»– смирись! Силком заставлять я ее не буду.

– Она умная! Не ответит, надеюсь, отказом.

– Ну что же, будем уповать на бога! Сержанбай не стал дожидаться угощения, попрощался и ушел. Кумар-аналык разбудила невестку и сообщила ей о скором победном возвращении Ерназара. Гулзиба, трепещущая от волнения и счастья, вынула из кармана кусочек сахара и протянула Хожаназару: «Вот, это суюнчи тебе!» Сахар водился лишь в домах людей богатых и именитых. Кумар-аналык была довольна, что на такой счастливый случай у Гулзибы оказался кусочек сахара. «Должно быть, бай и правда балует Гулзибу! – решила она. – Как бы завести с ней нужный разговор?» Но так и не смогла найти подходящий повод.

Спустя неделю в ауле объявился Ерназар. Аульчане ликовали, радовались, веселились, только Ерназар был сам не свой.

Среди пришедших навестить его друзей он не увидел Генжемурата. Ерназар спросил, где же он. Ему поведали, что Генжемурата сразила злая пуля, когда он пытался перейти к русским.

– Он был настоящим сыном своей земли! Вечная ему память! – с трудом унимая душевную боль, вымолвил Ерназар.

Вечером, когда Ерназар и Кумар-аналык остались одни, мать спросила сына:

– Что мучит тебя, почему ты хмурый?

У Ерназара навернулись на глаза слезы. Кумар-аналык всполошилась, никогда раньше она не видела сына плачущим. Сердце ее сжалось в предчувствии беды.

– Мама, я потерял друга… Помнишь, я рассказывал тебе о Грушине, русском ученом. Его убили!

– Ой, как же так? Со слов Сержанбая я знаю, что его освободили по твоему прошению!

– Если бы!.. Я тоже так думал, мама! Но как только меня вывели из зиндана, с ним и расправились!

– Кто же совершил злодейство?

– Разве они признаются!.. Меня даже пытаются обвинить в убийстве! Возводят наветы, зачем только – не пойму. Неужто чтобы оклеветать, очернить меня в глазах народа?.. Тяжко мне, муторно на душе.

Дни бежали за днями, но мысли о Грушине, печаль не покидали Ерназара. Очень он привязался к этому спокойному, доброму человеку, совсем как к старшему брату. Он свыкся с мыслью, что у него появился надежный друг, опора в делах, советчик в жизни; он надеялся, что Грушин просветит, откроет тайны науки каракалпакским джигитам. И вот – Грушина больше нет.

Ерназар мучительно решал: как ему жить дальше, как жить? Идти в нукеры к жестокому и невежественному хану? Власть его призрачна, он всего лишь кукла в руках фанатиков и глупцов!.. Нет, нет! Надо добраться до Петербурга и сказать русскому царю: «Каракалпаки уже сто лет ждут от вас помощи. Ваши друзья будут нашими друзьями, ваши враги – нашими, но в дружбе должно быть равенство. Не пренебрегайте нами, хоть мы и маленький народ, хоть мы всего лишь крохотная звездочка в вашем огромном созвездии. Уважьте наши традиции, обычаи и обряды, уважьте нашу веру… Русский народ добр и великодушен, и мы, каракалпаки, тоже добры и великодушны, только нас мало, а русских много. Великий народ на то и великий, чтобы не обижать малые народы, быть с ним милостивым и снисходительным…»

Иногда он вдруг начинал мыслить вслух, и мать, испытывая тревогу и нежность, осведомлялась у него:

– Ерназарджан, что с тобой?

– У меня все горит внутри, мама! – стонал он. Однажды он выложил ей как на духу все, что так

угнетало его.

– Я тебе вот что скажу, сынок. Соловей – он всегда поет одним голосом, но всегда новую, задушевную мелодию… Я бы не стала тебя отговаривать, никогда бы не стала, если бы ты отправился к царю со своим другом Грушиным… Но один… Есть народная мудрость: прежде чем заставить человека поклониться тебе, нужно самому поклониться.

Ерназар не понял, что скрывается за словами матери, неясными, расплывчатыми…

– Ну, а если мне пройти службу в ханском войске? Вернуться и обучить джигитов тому, что я сам узнаю? Может, создадим каракалпакское войско и пойдем в поход против хивинского хана, отвоюем себе свободу? Не удастся мой замысел – уйду с джигитами в Россию? За поддержкой?

– Прежде чем стрелять из ружья, сынок, подумай – на пользу это будет или во вред тебе самому и народу.

10

Всю свою жизнь – а время уже отсчитало ему шестьдесят лет – Сержанбай не знал, что такое лишения и нехватка. Однако он не смог бы припомнить и дня, когда бы отдыхал без работы.

После того как Сержанбай откровенно изложил Ку-мар-аналык свое дело и получил от нее добрый совет, на душе у него посветлело. Он жил в ожидании счастья. Сержанбай стал спокойнее глядеть на мелочи, на недоделки в его обширном хозяйстве – раньше они выводили его из себя. Подумаешь, не накормили, не напоили вовремя какую-нибудь скотину, – это можно попра вить… Все можно поправить, все кажется легко и просто, когда человека греет надежда…

Мотается ли бай по двору, хлопочет ли по хозяйству, он все время глаз не сводит с Гулзибы. Когда Сержанбай видел девушку – вот появилась, вот куда-то скрылась, вот опять мелькает ее платье! – он испытывал наслаждение, все казалось ему тогда прекрасным: и узоры на ковре, и яркая туркменская кошма – украшение юрты, и даже Улбосын, не давшая ему наследника, – и та вызывала в нем добрые чувства.

– Ты хорошая жена, Улбосын! Отменная хозяйка! Все наше достояние мы нажили вместе! – говорил он тогда.

Как-то в жаркий день бай наблюдал из прохладной юрты, сквозь приоткрытую камышовую дверь, за сновавшей по двору Гулзибой… К Гулзибе приблизился Рузмат, что-то ей сказал, она прыснула, закрыла ладошкой рот.

– Жена, пойду-ка я полью посевы. Отпусти Гулзи-бу к Кумар-аналык, пусть поможет ей по хозяйству.

Сержанбай велел Рузмату взять лопату и идти на огород, сам двинулся к загону за лошадью. Здесь он обнаружил глазеющего на Гулзибу во все глаза Маулена-желтого.

– Эй, Маулен, тебе что тут нужно? – рассердился бай.

– Ах, дядя, годы мои не те, а то бы стал подстилкой под ногами этой красавицы, взял бы ее в жены.

– Подстилкой ты можешь быть, а вот хозяином… – Сержанбай не мог скрыть досаду и злость на пле мянника.

– От подстилки и хозяйство начинается. Пришел посмотреть да поучиться у дядюшки и новости узнать. Правда ли, что хан решил послать пятьсот мулл во главе с нашим Аскар-бием в соседние северные страны? А турецкого ахуна – идет молва, что он очень мудрый ахун – сделал ишаном и повелел ему отправиться в каракалпакские пределы…

– Ты поведал мне сам, племянничек, новости! Мне некогда. Я спешу поливать посевы.

– Э, ты и после смерти будешь торопиться на работу!..

Бай взобрался молча на кобылу и тронулся к нолю. Басар, как жеребенок, увязался вслед за ними. На обочине, в тени турангиля, он увидел Аскар-бия, Ерназара и муллу Шарила. До Сержанбая донесся басовитый голос Ерназара:

– Мулла Шарип, вы ведь сами однажды изрекли: «Женщина – сундук, наполненный золотом!» Как же вы отваживаетесь оставить свой драгоценный сундук?.. Ради каких-то башкир, татар, казахов?..

– Э, для муллы везде отыщется сундук, наполненный золотом… – выдавил сквозь смех Аскар-бий.

Мулла Шарип плотоядно улыбнулся и пошел своей дорогой.

– Аскар-ага, боюсь, как бы женщины тех стран, куда пожалует наш досточтимый мулла, не подумали, что все каракалпаки похожи на верблюдов с воробьиными головками…

Когда Сержанбай приблизился к полю, то обнаружил, что Рузмат позволил двум аульчанам отвести на их посевы воду из арыка. Бай вспылил и, налетев на Руз-мата, огрел его плеткой. Испуганный Рузмат принялся закрывать воду; дехкане подбежали к Рузмату, схватили его за руки, крича, что их посевы начали желтеть… Гарцуя на кобыле, Сержанбай с бранью начал хлестать всех подряд. Кто-то схватил его сзади за плечи, опрокинул с седла и бай угодил прямо в арык. В ужасе он увидел, что над ним возвышается Ерназар.

– Не смей обижать людей! Не смей поднимать руку! – Ерназар был в гневе. Он повернулся к Сержанбаю спиной и погнал своего коня прочь.

Около своего дома Ерназар услышал заливистый смех сына и голос Гулзибы: «Порхай, порхай, моя бабочка!» Гулзиба забавляла мальчика, заставляя его размахивать ручонками, будто в полете. У Ерназара сразу же и гнев прошел, и досада. Девушка смутилась, отпустила руки ребенка. Ерназар и Гулзиба были не в силах оторвать друг от друга взора. Хожаназар хныкал, ухватившись за подол Гулзибы, требовал продолжать игру. Ерназар вынул из кармана платочек с красным узором – платочек Гулзибы, – вытер сынишке слезы.

– Гулзиба, спасибо тебе за платочек. Как ты поживаешь?

– Расскажите вы о себе, что я?..

– Я намереваюсь вступить в ханское войско…

– Скоро?.. Не будет ли опять скучать по вас ваша матушка, ваши дети, другие люди?

– Я вижу, ты любишь моего сынишку.

– А вы сами?

– Как свою душу.

– Я тоже.

Кумар-аналык отдыхала в мазанке и слышала этот разговор. Она притихла, затаилась, пораженная тем, как свободно они беседуют, как по-особенному звучат их голоса.

Ерназар умолк, задумался, и Гулзиба всполошилась: уж не сказала ли она что-то не то и не так… Она сделала два шага к мазанке, но вернулась назад.

– Ерназар-ага, у меня есть к вам три вопроса.

– Спрашивай.

– Какая дорога самая трудная?

– Неизвестная! Самая трудная дорога та, которую не знаешь.

– С чем можно сравнить дружбу непостоянного человека?

– Дружба неверного – письмо, написанное на льду.

– Какие люди вам не нравятся?

– Мне не нравится истопник, боящийся дыма! Мне не нравится кузнец, которого раздражает стук молота… У меня тоже припасен для тебя вопрос, Гулзиба. Как, по-твоему, умный становится умным?

– Умный, я думаю, становится умным после того, как наделает много глупостей.

«Как она повзрослела! Тогда, на берегу, была совсем-совсем юной. – Блаженная дрожь пробежала по телу Ерназара. – Неужели это никогда больше не повторится?.. О чем это я? До любовных ли утех мне теперь!.. А девушка умна, красноречива, может, это Сержанбай ее так славно воспитал? Работник его Рузмат тоже в прошлый раз проявил разум не по годам… Глядишь, и Тенел вырастет достойным помощником мне…»

– Как, по-вашему, Ерназар-ага, мой отец умирал несчастным?

Трудно сказать.

– Я буду жить только с правдой в душе, то есть помня о ней всегда… Буду правдивой, Ерназар-ага, и Тенел – тоже. Тогда ведь мы будем счастливы? – подалась Гулзиба к Ерназару. – Почему вы молчите? Я хочу жить так, как вы повелите, как укажете мне!

– Гулзиба, принеси воды! – раздался издалека голос Рабийби.

Девушка скрылась на мгновение и опять появилась, держа горлянку. Она метнула на Ерназара быстрый, какой-то особенный взгляд. И любовь, и зов, и напоминание о том, что принадлежало только им одним, было в этом взгляде. Всем существом Ерназар отозвался на него. Пронзенный страстью, он всем своим мужским естеством тянулся к Гулзибе, которая от него удалялась, устремлялся за ней. «Моя! Она была моя! Какая красавица!.. Одежда, совсем простая одежда скрывает такую красоту… Но я-то видел – она сверкает, как луна сквозь рваные темные тучи… Была бы Гулзиба байской дочкой, джигиты всего Хорезма стали бы бродягами и паломниками на дороге к ней… Да, а годы мои уходят, утекают что вода… Хотя… почему? Баи, годящиеся мне в отцы, женятся на девушках. Если бы не клятва, данная матери… А может, она поймет? Мать есть мать… Скажу ей, что хочу взять Гулзибу второй женой?..»

Гулзиба скрылась. Ерназар слегка подтолкнул сынишку к лачуге и быстро-быстро зашагал прочь – подальше от водоема, к которому направилась Гулзиба, подальше от соблазна, подальше от искушения… Однако ноги, ноги сами вскоре предательски понесли его обратно. Не помня себя, несся, летел он сквозь заросли тамариска туда, туда, к ней. Скорей бы, скорей настичь ее, схватить, сжать в объятиях, забыться!

Гулзиба сидела на берегу водоема и, как в зеркало, гляделась в прозрачную воду. Она почувствовала приближение Ерназара, медленно встала, поднялась на холмик, огляделась кругом… Как глупый козленок, не заметивший голодного волка, она побрела к овражку, скрытому от чужих глаз, спустилась в него. Рухнула на мягкую, словно пуховая перина, землю, ослабев от сладостной истомы и головокружения. Ее лицо выражало страстное нетерпение и повеление, губы горели жарко, как уголек во тьме, руки звали, требовали объятий и ласк. Ерназар растворился в безрассудном, покорном и покоряющем теле.

Накануне этого Кумар-аналык наконец-то нашла подходящую минутку и намекнула Гулзибе о намерениях Сержанбая. Девушка, не дрогнув, ответила ей спокойно:

То, что одобряете вы, одобряю и я… Только скажите обо всем и Ерназару-ага тоже. Как он посоветует, так я и поступлю.

«Все нуждаются в совете моего сына…» Теперь, нечаянно подслушав разговор Ерназара и Гулзибы, она заподозрила неладное. Как бы не обернулось все по-иному! Вон, девушка уже и платочек успела ему подарить. И он разговаривал с ней каким-то незнакомым ей, матери, голосом, будто ласкал Гулзибу, о господи, грех-то какой.

Кумар-аналык выбралась из юрты – сына нигде не было. Она растерялась – что же делать? Ждать или бежать разыскивать его? Мать металась по двору в смятении и тревоге. Как нарочно, к дому подъехал Сер-жанбай.

– Не спеши, бай, я еще не решила! – произнесла она в растерянности.

– Я и не спешу, Кумар! Я заехал попросить прощения у Ерназарджана.

– В чем ты провинился?

– Поссорились из-за воды!

– Нет его дома!

– Не беда! Передай ему: так, мол, и так, Сержанбай хотел повиниться!..

* * *

Ерназар вернулся затемно. Во дворе было пусто, и он с облегчением вздохнул, тихонечко поставив у дверей горлянку с водой. Мать, дети и Рабийби пили чай в юрте.

– Почему тыква стоит у порога? Не опрокинул бы кто нечаянно! – Ерназар никогда, не вникал в такие мелочи, не замечал их, и мать испугалась, как бы Рабийби чего-нибудь не заподозрила.

– Бедная Гулзиба, наверно, оставила второпях. Спешила домой. – Кумар-аналык покосилась на сына.

Он восседал уверенно и прочно. Лоб его разгладился, губы морщила самодовольная улыбка.

– Ерназарджан, тут Сержанбай приходил, хотел прощения у тебя просить.

Ерназар лишь усмехнулся в усы.

– Как ты чувствуешь себя сегодня, сынок?

– О, мама, очень хорошо! Бодрым, полным сил, палваном себя чувствую! – Лицо Ерназара осветилось счастьем, каким-то новым светом…

– Да, да, я вижу!.. Я тут подумала, поразмыслила и пришла к выводу: тебе нужно поскорее отбыть в Хиву. Мы с твоей женой сами управимся по хозяйству. Чем быстрее откликнешься ты на приглашение хана, тем лучше – доверия к тебе будет больше… – Кумар-ана-лык помедлила, опустошила пиалу с чаем. – Сынок, хочу дать тебе совет: прежде чем связать руки другому, подумай о своих собственных! Не забывай также и о руках друзей…

Всю ночь Ерназар метался, вспоминая Гулзибу, ее податливое, послушное и вместе с тем властное тело; оно околдовало его, взяло в полон, из которого не вырвешься, если даже захочешь. Он не мог забыть, как, прощаясь с ним, Гулзиба умоляла: «Ерназар, я на все согласна, быть твоей вечной рабой согласна, только не бросай меня!» Эти слова звучали в его ушах, в его сердце, но их теснили, безжалостно гнали слова матери: «Прежде чем связать руки другому…» Какой смысл вложила она в это наставление?.. В это предостережение? Скорее всего, она упреждала его, напоминала: не забывай о главном, о своем священном долге перед каракалпаками, Гулзиба будет тебе помехой… «Да, мать, конечно, обо всем догадалась; она права, мне надо поскорее уехать; с глаз долой – из сердца вон, авось забуду Гулзибу… и она меня забудет… Нет, не хочу! Не хочу!..» Все в нем взбунтовалось при этой мысли, и тем яснее он осознал: мать права…

За утренним чаем Ерназар, подбрасывая на коленке сына, обратился к матери:

– Всю ночь я думал, мама! – Он не пытался скрыть свою печаль. – Я согласен с тобой, ты меня убедила – будет лучше, если я сегодня же отправлюсь в Хиву…

– Ты хорошо надумал, сынок! – мать старалась подбодрить его улыбкой. – Прежде чем ты отбудешь, я хотела бы посоветоваться с тобой… К нам зачастил Сержанбай, наш сосед. Есть у него мечта. Он хочет нам поклониться, как поклонился бы родственникам сирот Гулзибы и Тенела…

– Ах, старый лис! Он, оказывается, не зря одарил меня меховой шубой… Ну, кому он хочет ее посватать?

– У бая нет детей…

Ерназар подумал, что бай решил проявить благородство и соединить Гулзибу и Рузмата, двух сирот, а потом, возможно, и усыновить молодую чету. «Боже, за что ты посылаешь мне такую пытку?» Ерназару казалось, что на большую, зияющую рану ему сыплют соль – щепотку за щепоткой. У него едва не вырвался стон.

– Ты говорила с девушкой? – выдавил он из себя с трудом, хриплым, упавшим голосом.

– Да. Она ответила, что поступит, как ты посоветуешь.

Ерназар побледнел. «Неужели она так сильно любит меня?.. По одному моему слову готова сломать свою судьбу?.. А как же мы-то с ней, сами?..»

– Сын мой, по-моему, я догадываюсь, что тебя тревожит и смущает. Видишь ли, есть одна истина, которая заключается в том, что все лампы, перед тем как погаснуть, горят особенно ярко… Вспыхивают напоследок…

Ерназар испытал такую боль, будто его ранили прямо в самое сердце. Он понял: мать ни за что не даст согласия на его свадьбу с Гулзибой. Чтобы в отчаянии у него не сорвалось с языка чего-нибудь лишнего, он закусил губу.

– Ерназарджан, судьба подарила девушке счастье… – Мать смягчилась: может быть, только теперь, впервые, осознала она меру страдания единственного своего, кровного дитяти. – Если бай все устроит, как он мне обещал, Гулзиба будет жить в достатке! Это ли не счастье в наше-то время!.. Для таких одиноких душ, как Гулзиба и Тенел…

Ерназару казалось, что у него отнимают его любимую, которая должна принадлежать по праву ему, лишь ему. Он едва собрался с духом, чтобы ответить:

– Если она будет счастлива, воля твоя.

11

После той встречи с Ерназаром в Гулзибе едва-едва пробудилась женщина – жила себе по-прежнему восторженная, доверчивая, влюбленная девушка, жила себе, не надеясь на то, что когда-нибудь будет она вместе с любимым, испытает то, что испытала близ водоема, в том тихом, неприметном овраге – мягком, как пуховая постель… Отныне в Гулзибе проснулась женщина, страстно любящая и страстно любимая, смеющая мечтать и догадываться о своей власти над Ерназаром. Готовая служить ему, как рабыня, по первому зову его броситься за ним в огонь и воду…