Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

Ерназару казалось, что он не выдержит и рухнет под тяжестью этих раздирающих сердце дум, разочарований и обид. В конце концов он пришел к выводу, что ему не остается ничего другого, как покончить с собой. Человек, который так опозорился перед народом, перед собой, который остался один, покинутый и преданный своими соратниками, жить не должен и не может!.. Но сначала он обязан объяснить матери свое решение и только потом осуществит его…

– Ассалам алейкум, Ерназар-ага! – услышал он бодрый молодой голос.

– А, это ты, Бердах! Ну, как успехи, как учение у Каракум-ишана?.. – безучастно откликнулся Ерназар.

– Он прогнал меня.

– Прогнал? Почему?

– Ему не нравятся мои песни! – лукаво улыбнулся Бердах. Но улыбка на его лице быстро угасла; он заметил, каким измученным и постаревшим выглядит Ерназар. – Вы сильно утомились, Ерназар-ага?

Ерназар замялся, потом направил разговор в другое русло:

– Если в карман сироты даже положить монету, она там все равно не сохранится – карман-то дырявый! Дорогой мой, отец твой беден, страна твоя нищая, почему бы тебе не обучиться знаниям у ишана, а потом употребить их на пользу отца и страны твоей?.. – Больше он ничего не добавил, лишь сделал Бердаху прощальный жест рукой и повернул назад.

Ерназар, вновь подошел к «русской стене». Он долго гладил стену по шероховатой и холодной поверхности своими огромными ладонями… Потом отпрянул от нее, закрыл искаженное страданием лицо руками, повернулся и поплелся прочь, согбенный, разбитый.

– Эй, Ерназар, что, все твои надежды и сила только в этой стене? – возникла перед ним Гулзиба.

Он встрепенулся, однако не остановился. Гулзиба догнала его.

– Я… я… сердце мое чуяло, что ты останешься здесь один в обиде на весь белый свет…

– Бес, а не женщина! – грубо огрызнулся Ерназар.

– Я женщина! Человек я!

Ерназар оторвал глаза от земли. Гулзиба была одета празднично, будто на свадьбу собралась. Он поморщился:

– Чего тебе надо?

Ты устал! Пойдем, вернемся в шалаш! Тебе необходимо отдохнуть. Успокоиться… Пойдем! – мягко настаивала Гулзиба.

Ерназар почувствовал и слабость, и усталость, и облегчение: ему не надо было принимать никаких решений, за него думают, о нем заботятся…

Гулзиба принялась наводить порядок в шалаше; она заново разостлала кошмы, разворошила слежавшееся сено. Она двигалась с такой естественной грацией и легкостью, она была так хороша, что руки Алакоза сами потянулись к ней. Гулзиба отстранилась от него.

– Сядь и выслушай меня! – В голосе Гулзибы было что-то такое, что заставило Ерназара безропотно подчиниться. Он отступил от нее, присел у входа в шалаш. – Я считаю тебя старейшиной аула, поэтому пришла высказать тебе свою жалобу. В народе говорят: девушка – это лампа, которая светит чужой семье… Увы, мне посветить не удалось…

– Ничего себе девушка! – саркастически рассмеялся Ерназар. – Кого теперь хочешь окрутить, сбить с пути? Мадреима или Маулена?..

Ты очень устал! Ложись, я сделаю тебе массаж! Авось полегчает! – Гулзиба держалась спокойно и невозмутимо.

– Кошка ты!

– Чем с ума сходить да плести невесть что, ложись-ка! Я помогу тебе! Ничего нет целебнее массажа для человека в таком состоянии, как ты… Алакоз упрямо дернул плечом.

Ерназар, Ерназар, меня уже нельзя унизить, оскорбить или испугать! Ради тебя я прошла через ад… А в сердце твоем я вижу лишь змею!

– Раздевайся и меня раздень! – жадно потянулся он к Гулзибе.

Она резко вскочила и выбежала из шалаша. Когда Ерназар выглянул наружу, то увидел, что Гулзиба прислонилась к «русской стене» и горько-горько плачет. Сердце его дрогнуло. Он потихоньку приблизился и осторожно спросил:

– Это ты ездила в Хиву, дала деньги страже? Гулзиба не могла унять рыдания.

Почему ты выдала себя за мою жену? Почему? Разве нельзя было сказать, что я твой брат?..

– Ох, Ерназар! – сквозь слезы вымолвила Гулзиба. – Во всей стране нет человека сильнее и умнее тебя, однако… В чем-то ты как дитя малое… Родственники и друзья-приятели твои – они всего-навсего войлок твоей и моей юрты. А мы друг для друга – остов ее. Неужто ты это до сих пор не понял? Я не посягаю на то, чтобы войти в твой дом хозяйкой, еще одной хозяйкой. Я мечтала об этом, да мечту мою светлую разбили, разрушили. Но ты знай – моя любовь будет тебе защитой и опорой всегда и везде. Всю жизнь.

– Когда мы встретились на берегу реки, а потом около водоема, я еще верил, что такая любовь бывает на свете…

– Я все та же Гулзиба.

Губы Ерназара скривились в усмешке.

– Женщины что кошки. Когда они голодны, то едят, глаза жмурят от удовольствия! Но стоит им насытиться, забывают обо всем и обо всех.

Ты заблуждаешься, Ерназар! Ты и раньше не очень-то меня понимал, видел во мне лишь усладу, лишь мое тело тебя прельщало. Оно так влекло тебя, так манило, что ты терял голову… А ведь я человек, Ерназар, человек! Теперь я не та девочка, которую ты встретил когда-то на берегу реки! С той поры солнце всходило и заходило много-много раз, много воды из той реки утекло в Арал!.. Ты честный, ты храбрый человек, ты отец каракалпакам, они тебя оставили сейчас, не поня ли, потому-то я и пришла к тебе. Я верю в тебя, я знаю: ты хочешь народу только добра! Он пока не понимает тебя и твоих целей до конца! Однако и твоя вина в этом есть! Ты мимо людей глядишь, душу их не видишь! – Гулзиба сняла с головы платок, спрятала в него лицо, потом сказала:– Я расскажу тебе сейчас все, что прошло мимо тебя, о чем ты никогда даже не задумывался… И поведала ему она как на исповеди, – и почему она пыталась утопиться, и о бескорыстии бедного Рузмата, отдавшего за нее жизнь, и правду о смерти Рустема, Улбосьш и Сержанбая… Она говорила спокойно. Ошеломленный Ерназар только и смог пробормотать:

– Все как в дастане!

– Судьба каждого человека – это дастан, только не каждый это осознает! Поэтому судьба других людей кажется ему сказкой! – с достоинством произнесла Гулзиба. – Ерназар, в Хиву я привезла все, что осталось от байского богатства, любой ценой я хотела освободить тебя. Для себя, для страны нашей. Но больше всего я думала о тебе. Ты не понимаешь людей, лучших их порывов и устремлений, не видишь, не ценишь! Вспомни Векторе! Ты небось думал, что он выдаст тебя, а он предпочел расстаться с жизнью! Со своей молодой жизнью! Ты веришь тем, кому не следует верить, Ерназар, и не веришь тем, кому надо верить!.. – Гулзиба умолкла. – Бессердечный ты! – Она быстро направилась к коню, вскочила на него.

– Гулзиба!.. – неслось ей вслед. – Гулзиба!.. Ерназар, оседлав коня, погнался за ней, настиг ее.

– Гулзиба!..

Она продолжала скакать вперед; щеки ее были омыты слезами. Ерназар схватил ее коня под уздцы.

– Прости меня, Гулзиба, прости! Когда у человека свои тревоги, свои заботы, ему бывает не до горестей других. Я все время жил мыслями о судьбе народа, поэтому…

– А я? Разве не принадлежу, не отношусь к нему, твоему народу?..

– От кого, у тебя ребенок? – вырвалось у Ерназара.

– Господи, когда же ты удушишь змею, что угнездилась у тебя в сердце? – с отчаянием простонала Гулзиба.

– Как зовут твоего сына?

– Чтобы скрыть от людей правду, я назвала его Нурджаном. Именем, которое было созвучно с именем Сержанбая. Но… но по правде, оно должно рифмоваться с твоим именем! Сына зовут Нурназар.

Ерназар направил коней обратно, к «русской стене».

– Я облегчила свою душу, Ерназар, тем, что открыла тебе всю правду! – услышал он нежный шепот Гулзибы. Ерназар вел коней так, что они касались один другого боками. – Говорят, несчастливый человек не может сделать счастливым другого человека, не может наделить его счастливой судьбой… Я несчастливая, но готова все сделать, все, чтобы только ты был счастливым! Все, что в моих силах, возможное и невозможное.

– Я очень счастлив, Гулзиба, сейчас!

– Пройдет время – и весь народ твой будет счастливым!

– Когда это будет!..

– Как было бы хорошо, если бы мужчины научились у женщин терпению и умению ждать.

* * *

– Гулзиба, никогда раньше я не подозревал, что объятия женщины могут быть такими сладостными! – зашептал на ухо Гулзибе заново покоренный ею Ерназар. – Ты вернула мне силы и веру в себя. У меня просьба к тебе: пусть ни один человек не узнает о нашей с тобой любви, я дал клятву матери…

– Не тревожься понапрасну! Ты для своего народа останешься единым и непогрешимым богом!.. И для меня тоже!

Ерназар просиял.

Ты вернула мне больше, чем силы и веру! Мне снова хочется жить, и гораздо больше, чем раньше!

…Ерназар вновь вернулся к каждодневным делам и заботам.

Он стал сам отвозить в Хиву ханский налог. В этом пышном многолюдном городе будто кто-то душил его, будто кто-то следил за ним из-за каждого угла подозрительным взглядом. В Хиве он чувствовал себя так, словно этот город перехитрил его, разбил его мечты и надежды, а теперь насмехается над ним. Быть там, среди чужих людей, таящих за улыбками враждебность и ненависть, для Ерназара стало сущей пыткой.

Однако стоило ему встретиться с Гулзибой втайне от всех, как жизнь опять начинала казаться ему прекрасной, а окружающий мир – сиять всеми цветами и красками…

Жизнь продолжалась!

Часть вторая

1

Оренбург – врата в Россию для людей Востока… Слава об Оренбурге среди каракалпаков шла такая же, как слава о русском царстве. Царстве сильном, мощном, грозном – куда до него хивинскому ханству! – и в то же время свободном, привольном и добром.

Каллибек и Тенел держали путь не просто в русский город, а в новый, чудесный мир. Два сына каракалпакских степей, с младенчества привыкшие к бескрайним пескам, к зарослям камыша на берегах Арала, были убеждены, что и другие земли и страны, такие же, как их родная, с детства милая земля, ничем от нее не отличаются. Их представления начали рушиться чуть ли не с первых шагов. Даже в соседних казахских степях, о которых Каллибек и Тенел прежде и знали, и слышали, Михайлов сумел открыть им много такого, чего прежде не заметил бы их глаз, – богатства этих степей, прошлое народа, их населяющего.

Оренбург поразил юношей. Город из дерева, кирпича и камня, гостиный двор, лавки купцов, церкви, колокольни, амбары, таможня – все крыто жестью, все крепко, надежно, удобно и богато. Каменные дома, да еще не в один этаж. Это произвело на Тенела и Калли-бека впечатление сказочное, нереальное, ошеломляющее. Они были в восторге. Михайлов только улыбался.

– Вот это дома! Они, наверно, никогда, никогда не разрушатся! – восклицал Тенел.

– Никогда не изнашиваются да не разрушаются лишь склепы на кладбищах! – поправил его Каллибек.

– Эка куда хватил, парень! Человеку, думающему о завтрашнем дне, негоже сравнивать дом со склепом, – Михайлов недоуменно покачал головой.

Каллибек ничего не ответил, только едва заметно усмехнулся.

На улицах путникам повстречалось множество народа – одеты люди были странно, не как в ауле, речь их была непонятная, говорили они громко, не стесняясь. Среди них было немало военных – Михайлов тут же объяснил своим подопечным, как отличить, кто солдат, кто офицер. Тенел и Каллибек смотрели на все широко открытыми глазами и время от времени подталкивали друг друга локтями в бок и перешептывались: «Вот это силища!..»

Михайлов жил в доме из жженого кирпича, неподалеку от казармы. Владелица дома, сердитая, неприветливая старуха с морщинистым лицом, принесла Михайлову ключи и, что-то ворча себе под нос, удалилась.

– Вот и моя обитель! Дом этот принадлежит вдове, вы ее только что видели. Женщина, доложу я вам, она крутая, раздражительная и скуповатая, но я с ней лажу, – сообщил Михайлов.

В комнате Михайлова стояли кровать, стол и три стула. Он слегка подтолкнул Каллибека и Тенела к стульям, и они уселись на них – точь-в-точь робкие, желторотые птенцы, впервые вылетевшие из гнезда и умостившиеся на ветке дерева. Михайлов открыл ключом соседнюю комнату, обвел ее внимательным взглядом, потом позвал туда и ребят.

– Вот здесь будет ваша спальня, – бодро объявил Михайлов. – Тут просторно и удобно! Запомните: отныне, с этой самой минуты, мы с вами начинаем учить русский язык. Все, что я скажу по-татарски или по-казахски, я буду повторять на русском языке. Слушайте и учитесь! – Михайлов задорно подмигнул ребятам и действительно заговорил по-русски.

Юноши, конечно, не поняли ни единого слова, но одно они усвоили твердо и сразу же: с Михайловым они не пропадут, с ним будет им и хорошо, и надежно. Каллибек и Тенел с благоговением взирали на белоснежные постели, трогали, оглаживали руками простыни, подушки в накрахмаленных наволочках, скатерть на столе… Михайлов принес кое-какую посуду. Из мешочков тут же были извлечены засохший хлеб, жареное просо, другая немудреная снедь; Михайлов уместил на столе объемистый чайник с уже заваренным чаем. Каллибек и Тенел были очень голодны, но сейчас им было не до еды. Они глотали куски кое-как, жевали быстро, запивали чаем, не чувствуя его вкуса: им не терпелось поскорее обойти весь город, все увидеть, все осмотреть – начать новую, прекрасную, как в сказке, жизнь. В нетерпении по очереди выглядывали они в окно на улицу. Они не могли глаз оторвать от маршировавших солдат, вслушивались в звуки офицерской команды, в звуки городской улицы…

После чая они пошли в комнату к Михайлову и принялись осматривать ее. Больше всего поразило их, что стены комнаты разукрашены каким-то причудливым орнаментом. «Это обои из бумаги!»– пояснил с улыбкой хозяин. Но еще сильнее ошеломила их полка с книгами. Каллибек и Тенел будто прилипли к полу возле нее, не решаясь пошевельнуться возле этакого богатства.

– Григорий-ага, – наконец набрался храбрости Тенел, – у нас говорят, что бумага – дар аллаха, и на ней могут быть написаны только его слова, святые слова!

Михайлов подошел к парням, обнял их за плечи, не удержался и погладил по волосам; потом снял с полки одну из книг.

– Я думаю, у вас так говорят, чтобы люди почитали и ценили и бумагу, и книги. А вообще-то на бумаге пишут не только божьи слова, но нередко и слова против бога! Ладно, мы еще успеем с вами во всем разобраться да обо всем потолковать! А сейчас давайте устраивайтесь, осваивайтесь, обживайте комнату – вашу русскую юрту! И спать, спать, на отдых! Завтра нас ждет много важных-преважных дел!

На сон грядущий Михайлов рассказал Каллибеку и Тенелу историю Оренбурга и про его сегодняшний день тоже рассказал, и опять на двух языках.

К полудню, пока ребята спали, Михайлов уже успел побывать на службе. Он договорился, что они пока будут работать на строительстве новой казармы. Он не хотел огорчать их и потому не признался, что его просьбы и попытки определить их куда-нибудь на учебу оказались тщетными.

Михайлов первым долгом повел юношей на место, где им предстояло трудиться, познакомил с нужными людьми. Потом они весь день бродили вместе по городу. Вечером, когда они вернулись домой, Михайлов усадил ребят за стол, перед каждым положил бумагу и карандаш и торжественно провозгласил:

– Вот, братишки мои, я сам займусь вашим образованием. Проще говоря, буду учить вас писать и считать.

– А когда мы сможем прочесть эти книги? – показал Каллибек пальцем на полку.

– Это зависит от вашего усердия и прилежания. Времени у нас у всех будет не густо, народ мы с вами серьезный, занятой, – проговорил он ласково и грустно.

– Ага, покажите нам первую русскую букву, – живо попросил Тенел.

Ребята выводили на бумаге вслед за своим учителем палочки, кружочки, буковки… От старания они взмокли, но не отставали от него и друг от друга. Михайлову было и весело, и легко на душе…

2

Время мчится стремительно, год подгоняет-прогоняет год…

Умер старый хан.

Менялись времена года, облачалась в разные одежды природа – летнюю, осеннюю, зимнюю, весеннюю… И лишь жизнь каракалпаков оставалась все той же: нищей и беспросветной…

В один из весенних дней 1853 года Ерназар двинулся домой из Хивы. Весь день небо цвело, переливалось множеством красок и оттенков, но постепенно, постепенно возобладал черный цвет. Когда Ерназар удалился от города версты на две, небо над его головой превратилось в грандиозный черный шатер, кругом стало темно и мрачно. Ерназару не хотелось возвращаться в не любимый им, чужой город; каждая верста, отдалявшая его от Хивы и приближавшая к родному краю, была ему в радость, согревала как удача!

На этот раз он объявился в Хиве с опозданием. Хан готовился к войне с мервскими туркменами и поэтому увеличил налог с каждого дымохода на десять золотых. Такой налог был не по силам не то что для большинства аульчан, но даже для крепких и зажиточных домов был чересчур обременительным. Ерназару не удалось собрать деньги в срок и целиком, и он отправился в Хиву, ожидая грома и молний на свою голову. Однако ему повезло: хан уже выступил в поход, чиновники были по горло заняты обычной своей мелкой грызней. К тому же они опасались вступать с Ерназаром в споры, ссоры и пререкания – Алакоз есть Алакоз! Вернется хан, пусть сам с ним и разбирается, определяет меру и степень наказания за недособранный налог, за опоздание.

Больше всего Ерназара обрадовало, что ему удалось избежать участия в походе против туркмен. Те, кто прибыл в Хиву с налогом в срок, сдав его в казну, тут же должны были примкнуть к ханскому воинству.

Поскорее, поскорее и подальше от этого проклятого города!.. Даже начавшийся проливной дождь не был Ерназару помехой. Промокший до нитки, торопился он к Амударье, к переправе. На том берегу Амударьи дождя не было, меж облаками сияло осеннее солнце. Перебравшись через реку, Ерназар оглянулся назад: мрак, тучи и дождь остались позади. Он двинул коня вперед. Однако Ерназар не успел насладиться солнцем и душевным покоем: он увидел, как по дороге четыре хивинских нукера гонят связанных людей. Ерназар никак не мог привыкнуть к подобным зрелищам, хотя видел их часто! Не мог привыкнуть и примириться. «Бедный народ, доколе?..»-сжал он зубы. Не научился Алакоз таиться, скрывать свои чувства и мысли под маской. Хивинцы прочитали недобрые, гневные его мысли. Один из всадников поинтересовался:

– Алакоз, разве ты не отправился вместе с ханом?

– Уж не злоупотребляешь ли ты милостивым его отношением? – пробасил другой.

Ерназар ответил обоим презрительным взглядом. Он заметил среди связанных людей Жанибек-бия. Хотя бий и восседал на коне, руки его были заломлены назад. Ерназар догадался, что причиной тому – налог, не сумел Жанибек-бий собрать его…

Ерназар начал, как туча дождем, наливаться гневом.

– Ерназар, возьми себя в руки! – поспешил Жанибек-бий предотвратить беду. – Сила на их стороне, лучше подчиниться.

– Вместо того чтобы отправить собранные деньги в ханскую казну, этот хитроумный бий отправил их своему собрату – казахскому оборванцу Жангазы-ту-ре! – прорычал хивинец.

Жангазы-туре был знатным и богатым предводителем казахских родов, обитавших в низовьях Амударьи, в окрестностях города Кунграда. Он совершал набеги на хивинцев – не крупные, но стремительные и ощутимые. Ерназар уважал Жангазы-туре за отвагу и ненависть к хивинскому хану, подумывал даже вступить с ним в переговоры.

Если вы такие храбрые, почему бы вам не разделаться разом с этим «оборванцем»? – язвительно процедил Ерназар. – Зачем вы гоните этих несчастных бедняков, как скотину? Да еще со связанными руками?

– Это ваша забота и обязанность дать ему, разбойнику, отпор! Вы с ним соседи! И к тому же вы как-никак подданные Хивы! Или вы об этом забыли? – огрызнулся хивинец.

Чтобы отвлечь Ерназара и помешать ему натворить недозволенное, Жанибек поспешил обратиться к нему с вопросом:

Нет ли каких вестей от Каллибека и Тенела?

Ерназар отрицательно покачал головой. Один из хивинцев, тот, что находился поближе к Жанибеку, со злостью замахнулся на него плетью, но ударить не посмел. Какой-то старый дехканин обратил искаженное усталостью и болью лицо к Ерназару и прохрипел:

– Алакоз, когда же ты получишь помощь от русского царя? Когда приведешь к нам русских?

Хивинцы вытаращили глаза от такой наглости. Ерназар не проронил ни слова, опустил голову и угрюмо уставился на гриву своего коня. Старого дехканина огрели плетью. Группа двинулась дальше.

В сумерках Ерназар подъехал к аулу Фазыла и приметил там праздничное оживление. По дорожкам весело носилась галдящая мелюзга, отовсюду раздавался смех, оживленный говор. Ерназар вспомнил, что сегодня ведь у Фазыл-бия свадьба, он берет в дом четвертую жену. Ерназар хотел было проскользнуть незамеченным мимо, но потом подумал: «Пренебречь тоем, на который был зван, неудобно! Еще сочтут, что позавидовал чужому счастью или поскупился!..» Вблизи Фазыловой юрты пылал яркий костер, вокруг суетились люди, чуть поодаль, на поляне, кругом сидели гости; в середине круга стоял баксы^[10] и, прижав дутар к груди, распевал песню.

«Как странно устроен мир! – вздохнул Ерназар. – У одних горе, у других радость! Десяток дехкан гонят под конвоем в Хиву, а здесь пируют довольные и радостные люди! Один бай, что невольник, со связанными руками, другой готовится изведать наслаждение с молоденькой женой!..»

Ерназар неторопливо приблизился к костру; его тотчас же приветили, указали на самое почетное место среди биев. Ерназар поздоровался за руку с теми, кто оказался рядом, остальным кивнул.

– Да-а-а, этот мир давит на плечи, как тяжелая глыба, давит не переставая… – отведав угощения, задумчиво сказал Ерназар. – Половина жизни уходит на то, чтобы угождать да приспосабливаться к другим…

– Вот где довелось опять свидеться, Ерназар-ага! – раздалось у него над головой.

Он вгляделся в человека, произнесшего эти слова, и признал в нем Бердаха.

– Ого, да тебя не узнать!

Бердах выглядел нынче нарядным. На нем была новенькая рубаха из бязи, голубой бешмет, на голове лихо завязан белый платок. Своим высоким приятным голосом он попросил тишины и вышел на середину круга. Постоял молча, сосредоточился, покачал плавно головкой дутара, и полилась его песня:

Наше время – тяжелое, злое время;

Каждый год удваивает наши беды;

Бедняк нищ и гол, но его не оставляют в покое:

Гони, давай гони налог – десять звонких монет!..

Глаза у богатеев и биев чуть из орбит не повылезали… А Бердах пел все звонче, все пламеннее – о том, что ханские сановники, подобно голодной саранче, обрушиваются на народ, несут ему страшное бедствие, что они жадны, алчны и продажны… Потом Бердах принялся перечислять поименно баев, биев и мулл, которых хан освободил от налога, перечислять не тех, кто находился где-то там, далеко, а восседающих здесь, на самых почетных местах… Они онемели от неожиданности и ярости. Слушатели из простого люда зашумели, обрадовались.

– Браво, молодец, певец! Язык твой не только сладок, но и остер!

Бердах играл на дутаре, и гости раскачивались в такт мелодии, повторяли за певцом его движения. Все были захвачены музыкой, ее ритмом, ее волшебством. Бердах вновь запел, на этот раз о Фазыл-бии, устроившем этот грандиозный пир. Но что это? Неужели они не ослышались? Неужели Бердах и в самом деле поет о том, что богатая, пышная эта свадьба оплачена слезами многих и многих несчастных и обездоленных?

Тысячу лет живи, певец! – неслось все громче, все мощнее. – Тысячу лет!

– Схватить и связать этого глупца! – распорядился Фазыл и, не дожидаясь слуг, сам выскочил на середину круга, вырвал дутар из рук Бердаха и швырнул его в костер.

Люди повскакивали со своих мест, джигиты Фазыл-бия заломили Бердаху назад руки, круг рассыпался, все смешалось, пошла потасовка.

– А ну прекратите! – Ерназар оказался рядом с Бердахом, разбросав в стороны тех, кто мешал ему на пути. – Освободите его немедленно! Освободите! – Ерназар снова заработал руками и локтями.

– Наш ага-бий решил вступиться за сородича, за легкомысленного поэтишку из рода колдаулы? – подскочил к нему, как петух, Фазыл. – Я не допущу, чтобы моя свадьба была испорчена этим неблагодарным! Не позволю! Держите его крепче! Вяжите ему не только руки – ноги тоже!

Однако толпа, воодушевленная заступничеством Ерназара, вмиг окружила грозной стеной прислужников Фазыла. Легкая потасовка грозила перейти в яростную рукопашную.

Ерназар растолкал, расшвырял по сторонам людей, державших Бердаха, и одним взмахом разрезал веревку на его руках.

– А ну, поэт, спой нам еще раз свою песню, а потом порадуй нас новой! – попросил он Бердаха.

Бердах не стал медлить. Сложив ладони лодочкой у рта, он повторил песню. Потом метнул взгляд на Ерназара.

– А теперь послушайте все, и вы тоже, Ерназар-ага, то, что я еще не успел спеть! – озорно, с вызовом прокричал он и начал новую песню.

Бердах пел о том, как притесняют и грабят свой народ каракалпакские баи, как из кожи вон лезут, чтобы угодить, выслужиться перед хивинским ханом. Среди тех, кого заклеймил Бердах, был и Ерназар, и его имя поэт назвал первым…

Слушатели реагировали на эту его песню со всей непосредственной, искренней отзывчивостью и согласием. Люди желали Бердаху долгих лет счастливой и безбедной жизни и гневно предупреждали байских прихвостней: «Не троньте нашего поэта!..»

– Бердах, почему ты среди притеснителей назвал и меня? Да еще и на первое место поставил? – полюбо пытствовал Ерназар. В вопросе его не звучало ни угрозы, ни обиды.

– Вы тоже бий!.. Наш народ видел в вас смелого, решительного человека, который мог бы поднять каракалпаков на борьбу, сумел бы горы свернуть, не то что освободить нас от хана! Вы покорились хану, стали его прислужником.

Алакоз слышал гул одобрения из толпы, видел, что бии оскорблены обличениями поэта. Он обратился к Бердаху вновь так же невозмутимо и спокойно:

– Ответь мне, какой представляется тебе нынешняя судьба каракалпаков?

– По-моему, наша страна – это маленький плот в открытом бурном море, и плывет он туда, куда его несет-гонит ветер… Но было бы клеветой, несправедливостью переложить за это вину на народ. Вина – на его вожаках, предводителях!.. Судьба народа? Она напоминает мне одинокий карагач, растущий среди каменных глыб. А предводители народа, баи и бии, – дровосеки, которые рубят это дерево.

– Видишь ли, поэт, мог бы я оспорить то, что ты тут говорил обо мне… Жизнь – она сложнее твоих сравнений и сопоставлений, это и тебе полезно знать. Но суть не в этом. Спасибо тебе, поэт! Ты свободен и отныне находишься под моей защитой и покровительством.

– Нет! Нет! Я возражаю! Он испортил мне той! Пусть сочинит песню в мою честь – достойную меня и моей славной свадьбы! Тогда я, может быть, и прощу его! – вопил Фазыл.

Кто-то через головы передал Бердаху новенький дутар. Он расправил плечи.

– Фазыл-бий, пусть мне лучше язык отрежут, но я не стану слагать песни в защиту лжи, нечестности

и подлости

– Эй, парень, уймись! – урезонил его Ерназар. – У поэта должны быть в запасе и добрые, мягкие слова для предводителей народа! Иначе как же они научатся справедливости и честности?

– Ерназар, вот-вот, сам теперь убедился, каков этот Бердах! – пожаловался один из биев. – Он только и знает, что возводить всяческую напраслину на нас! О налоге, видите ли, сочинил песню. Мои людишки выучили ее, подхватили и во весь голос распевают в ауле!

– Ерназар, если Бердах не попридержит свой язык и пыл свой не умерит, он весь народ с толку собьет, начнутся смуты и волнения! – взвизгнул другой бий. – Нам тогда голов не сносить – либо хан ее снимет, либо свои же работнички.

– Ну, поэт, что ты можешь ответить биям? – осведомился Ерназар.

– Без дыма не бывает огня, а без огня – дыма. Верно говорят бии, – громко объявил Бердах.

– Люди, успокойтесь и рассаживайтесь по своим местам, – обратился к толпе Ерназар. – Теперь настал черед выступать другим сказителям и певцам.

– А как же Бердах? Мы хотим его слушать! Пусть еще поет! – слышалось отовсюду.

– Он будет петь после них.

Вперед выступил пожилой сказитель с кобызом в руках, прокашлялся и запел:

Что плохо, во-первых?

Невоспитанная дочь.

Что плохо, во-вторых?

Внезапно напавший враг.

Что плохо, в-третьих?

Шуба, сшитая без примерки.

Что плохо в четвертых?

Бий, не признающий правосудие…

Все так увлеклись, что не заметили, как Ерназар потихоньку выбрался из круга и сел на коня.

Каждый раз, когда Ерназар возвращался из Хивы, он заворачивал к Гулзибе. У нее всегда находил душевное успокоение, любовь и ласку. На этот раз он свернул к Генжемурату и, к большому своему удовольствию, застал у него Зарлыка. Друзья обрадовались встрече с Ерназаром – они почувствовали, что нынче он пожаловал неспроста.

– У меня хорошие новости! – Ерназару не терпелось поделиться с Зарлыком и Генжемуратом чувствами, переполнявшими его. – Хорошие новости! – повторил он вместо традиционных приветствий. – У нас появилось знамя, понимаете, знамя для наших действий! – Он повесил свой бийский халат на кереге – деревянной решетке юрты, уселся на пышном новеньком одеяльце, которое расстелила для него жена Ген-жемурата. – Я всегда относился к поэтам как к пустым мечтателям, сладкоголосым птицам. Только что я убедился: поэт может стать знаменем, символом целого народного движения!.. Припоминаю теперь, когда он мне сообщил как-то, что Каракум-ишан его прогнал, я даже его отчитал: почему не захотел учиться? Да, видно, придется мне просить у него прощения. Вот только гордость моя бийская, не знаю, позволит ли склонить голову перед поэтом? – прищурился Ерназар хитро.

– Да о чем ты, Ерназар? Ничего не понимаю! – заволновался Зарлык.

– Ты не о Бердахе толкуешь? – осторожно спросил Генжемурат.

– О нем! Как ты догадался?

– Да уж догадался… Бердах давно говорит языком бедняков и обездоленных. Его песни и должны стать нашим знаменем.

Такой необыкновенный голос, такой музыкант рождается раз в столетие! – восторженно вскричал Зарлык. – Мне довелось как-то услышать его песню против Каракум-ишана. Он исполняет ее тайком! Он так разделал этого святошу!.. – Зарлык поцокал языком.

Ерназар расстегнул пуговицы на рубашке, глубоко и счастливо вздохнул и с наслаждением отведал чая.

– Ну, друг мой Генжемурат, давай выкладывай новости – ближние и дальние! Мы послушаем тебя с превеликим удовольствием! – сказал он. Друзья давно не видели Ерназара в таком прекраснейшем расположении Духа.

Генжемурат бросил на жену смущенный взгляд, помолчал, медленно расправил плечи.

– Самая удивительная новость – русский пароход. Мы видели его вместе с Зарлыком на Арале; он двигается без парусов, под действием пара.

– Да, русские не перестают удивлять нас своими открытиями, своей чудодейственной наукой! – Ерназар одним глотком опорожнил пиалу чая.

– Ерназар, по-моему, главное, что тебе следует знать, – это настроение народа. Он ждет от тебя действий, ждет, чтобы ты выступил наконец… – без обиняков заявил Зарлык.

– Даже среди биев появляется все больше таких, что готовы отойти от хана, – пояснил Генжемурат.