Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

– Кто же Бичурину сообщил об этом?

– Умные книги! Он прочитал об этом в каком-то древнем фолианте! Там было написано, что послы Мухаммеда Оспана Халифы – зятя пророка – примерно полторы тысячи лет назад побывали в Китае и там узнали об этом.

– Да, умные книги не врут, не то что умные люди! Мой народ чтит книги и ученых… А где ты научился говорить по-узбекски?

– У нас по соседству жил купец-татарин, у него был служка, мальчик-узбек, у него и научился… Теперь примусь за арабский…

– Собираешься стать мусульманином?

– Смешной ты, Ерназар! По-твоему, каждый, кто знает арабский язык, – мусульманин? – мягко возразил ему Грушин. – Даже среди самих арабов – потомков пророка – есть противники ислама. Да и религии вообще! Атеисты, не верующие ни в какого бога!

– Из каких ты, Грушин, будешь русских, из какого рода? – в другой раз полюбопытствовал Ерназар.

– Э-э, милый, мы не делим людей на роды… Из Костромы я, из города Костромы.

«Удивительное дело! Как это – нет родов?»– подумал Ерназар и тяжело вздохнул:

– Да, мало я знаю, мало… В наши степи, видно, наука не смогла дойти-добраться, вот мы, каракалпаки, и не повстречались с ней…

– Ерназар, есть у меня одна догадка, я хочу поделиться ею с тобою, только чур, не обижайся!.. Вы, каракалпаки, чем-то, по моим наблюдениям, отличаетесь от других тюркских народов. По внешнему виду, манерам… По-моему, в вас есть славянская кровь. Как и у русских…

Хотя Ерназар и улыбнулся, но скрыть недовольство тем, что его народ отделяют от кровных – тюркских – братьев, ему не удалось…

– Ты напрасно обижаешься! Видно, не совсем правильно воспринял мои слова, – Грушин легонько коснулся плеча сотоварища по несчастью. – Я не хочу ска зать, что каракалпаки – изоави бог! – изменили когда-то славянам или отпочковались от славян. Я подразумеваю другое. Наши народы, наши предки, может быть, когда-то жили на одном побережье, пили воду из одной реки, росли под одним небом, делили невзгоды и радости поровну… Вспомни наш разговор у Каратау! В давнюю-давнюю пору каракалпаки защищали от неприятеля, от врагов, наши восточные границы – это исторические факты!

– Грушин, ты тоже на меня не сердись! Но я не могу тебе сказать – ни да, ни нет!

– Этого никто сказать не может! Не исключено, что когда-нибудь наука решит и эту загадку! На мой взгляд – загадку! – поправился Грушин.

Чего достигла у русских наука? Например, открыли ваши ученые что-нибудь такое, чтоб весь мир удивился? – уточнил свой вопрос Ерназар.

– Наверно, действительно наука должна удивлять весь мир! Я как-то об этом раньше не задумывался! Удивлять и радовать!.. Самое, пожалуй, известное, большое изобретение последних лет – это паровоз. Представляешь, ученые изобрели ну… что-то вроде арбы, которая движется без лошади или быка. Без их силы, а с помощью пара. Не делай огромные глаза, Ерназар! Это правда – не сомневайся. Отец и сын Черепановы придумали паровоз, его гонит вперед пар! Эта самая арба на пару может двигаться с грузом, потянет не меньше девятисот батманов.^[7] Каково, а?

По ошеломленному виду Ерназара нетрудно было догадаться, что он не верит, никак не может поверить услышанному.

– На твой серьезный вопрос, Ерназар, я ответил вполне серьезно… Паровоз за час покрывает пятнадцать-шестнадцать верст.

Пришлось Грушину заодно объяснить Ерназару, что означает слово «час».

– Грушин, брат, если мы выберемся отсюда целехонькие, я пришлю к тебе двух-трех смышленых ребят! Из аулов! Помоги им, устрой в русскую школу! Пусть обучатся всем этим чудесам, а?

– Замечательно! Смекалистым грамотным ребятам… да им цены не будет! Польза для вашей родины, Ерназар, колоссальная!.. Присылай! Обязательно при сылай!.. – загорелся и тут же сник Грушин. – Размечтались мы с тобой; можно подумать, что ты уже несешься вольным ветром по степи, а я разгуливаю по Невскому проспекту…

Вопросы Ерназара не иссякали. То, что рассказывал Грушин, порой казалось ему сказкой. Но сказкой, в ка. кую хотелось верить.

– Конечно, дело, которым я занялся, очень нужное, благородное дело. Но недра истории, камни истории не менее важны, чем недра земли. История многому учит… – Грушин любил размышлять вслух, он чувствовал себя в присутствии Ерназара легко.

– И я так думаю! А были у вас великие батыры, палваны, военачальники – совсем-совсем непобедимые? Или цари? Расскажи мне!

– Ну что ж, вообразим, что ты решил пройти курс истории в Московском университете, – засмеялся Грушин, – а я стал твоим наставником.

Знания Грушина, не переставал дивиться Ерназар, неисчерпаемы, как воды Амударьи. Все-то он читал, про все-то он знал, о чем ни спроси, – от древних времен до нынешних дней… Чему тут удивляться, когда в России имеются не только школы, но кое-что и повыше и поважнее – университеты! Ученые разные, книгохранилища!

Ерназар услышал имена Ивана Калиты, Александра Невского, Петра Первого, Пугачева, Суворова, восторгался их подвигами… «Это счастье, что я встретил Грушина! – ликовал Ерназар. – Судьба пусть и таким жестоким способом, но облагодетельствовала меня, послала милость». О каком бы царе или народном восстании против царя ни вел речь Грушин, Ерназар и людей, и события русской истории сравнивал, сопоставлял с людьми, некогда жившими, и событиями, некогда разворачивавшимися на его родной земле. В Маман-бии он обнаружил для себя сходство с Петром Первым, но постеснялся признаться в этом Грушину. «Еще, чего доброго, решит, что зря слова и время на меня тратит!.. И потом, не так важно, есть сходство или нет. Важно, что я столько всего узнал!»– думал он.

Однажды Ерназару приснилась Гулзиба. Она обнимала его нежными, прохладными руками, целовала сладкими своими, свежими устами. Он проснулся в испарине, сердце его бешено билось, рвалось из груди.

– Грушин, может ли человек таких ле. т, как я, полюбить девушку?

Тот помолчал, помолчал, а потом ответил:

– Не знаю! Откровенно говоря, мало разбираюсь в женщинах… и в любви тоже. До сих пор не женился. Но допускаю, что может…

Грушин тоже расспрашивал Ерназара о разном, но больше всего о каракалпакских обычаях и быте, о жизни в аулах и городах… Историю злосчастной судьбы раба, который наложил на себя руки, Грушин выслушал, нахмурив брови.

– По-моему, он поступил так напрасно. Жаль, никто ему не внушил, не подсказал вовремя: стоит муравьям объединиться, они льва смогут одолеть!

– Э-э, Грушин, где найтись такой умной голове, которая могла бы вкладывать свои умные мысли в другие головы? Ведь народ – он еще темный совсем! А кто его просветит? Кто откроет ему дорогу к знаниям да наукам?

– Это, хочешь не хочешь, всюду так, только всюду на свой манер… В мире много зла и несправедливости, поэтому-то он и пребывает сейчас в потрясениях и волнениях. Люди верят в справедливого царя, хана и эмира просвещенного да милостивого. Они и восстают-то именно в надежде, что добрый властитель сменит прежнего – жестокого и беспощадного…

Ерназара одолевали мрачные мысли: «Куда же нам-то идти, куда деваться в этом запутанном мире?.. Нет среди каракалпаков единства, нет предводителя, нет знаний… Да что там знаний, грамотных и то отыщешь с трудом… Хивинский хан и бухарский эмир пекутся лишь о своей выгоде, трясутся за свой трон да казну. Как зайцы скачут то перед русскими, то перед инглиса-ми, то перед Ираном, то перед Турцией. Моему народу необходим покровитель могущественный, который сам ни перед кем не заискивает, никого не боится! Конечно, такой и только такой!.. Русское царство! Оно могло бы взять каракалпаков под свое крыло… Чтобы у тебя были друзья, сначала сам научись быть другом, так сказала мама. Мы не смогли стать друзьями? Русские не смогли принять нашу дружбу? Такое тоже может случиться – сильному не до слабого, у него самого забот хватает… Выйду на свободу, заберу с собой Бердаха и Тенела и доберусь до русского царя. «Мы ваши давние друзья, скажу я ему, прошу милости, найдите, прочитайте «Бу магу великой надежды!». Указ, который получил Ма-ман-бий от России… Мой народ так ее и назвал – «Бумага великой надежды!..».

Вопреки всему, Ерназар с каждым днем все тверже верил, что они с Грушиным останутся живыми и что впереди у них – свобода и большие-большие перемены в жизни… Ерназар спрашивал иногда у охранника: не интересуется ли кто-нибудь их судьбой? Тот отрицательно мотал головой, но однажды сообщил:

Только турецкому ахуну вы и нужны живыми. Он иногда о вас справляется… Хотя… кто там разберет, сюда никого и близко не подпускают.

– Ну, а что делается в мире?

– Какой там мир! Война! Идет война с русскими, с генерал-губернатором Оренбурга! Зинданы забиты людьми – теми, которые отказались воевать!

– Вот это новость! – закручинился Грушин. – Наши сановники с ума посходили, не ведают, что творят!.. А царь наш… одно слово – царь. Русские говорят: бог высоко, царь далеко.

Спустя некоторое время охранник принес новость:

– Эй вы, палваны, война кончилась! Войско хана возвратилось с победой! Русских взяли в плен тьму-тьмущую!..

Для Ерназара и Грушина эта новость была сущим бедствием. Их надежда на освобождение, кажется, только надеждой и останется…

– Если бы я оказался на воле и случилось чудо – получил бы я от доброго волшебника самостоятельное ханство для каракалпаков, первым делом, Грушин, начал бы я строить у подножия Каратау, – сказал вдруг Ерназар.

– Меня сделал бы главным строителем этого города. И на самой вершине Каратау мы водрузили бы с тобой… представь-ка что? Ну-ка, догадайся, Ерназар! Волшебный прибор, который предсказывал бы погоду для всего Хорезма!

– Разве есть такой?.. Наверно, есть, коли ты говоришь! Моя мать одобрила бы наши мечты, она любит повторять: желания, идущие от чистого сердца, обязательно исполнятся! Даст бог, она окажется права, а, Грушин?

Грушин, закусив губу, со слезами на глазах кивнул.

8

Хива, пребывавшая в мрачности длительное время, Хива, хмурившаяся долгие дни, как набухшая туча, посветлела, преобразилась.

В городе воцарились праздник и оживление, каких здесь давно не помнят: навруз совпал с победой хивинского втэйска. Улицы заполнили нарядные, пестрые, весело гомонящие толпы; громко приветствуя друг друга, люди спешили влиться в общий поток, который нес их к торговым рядам. А там дым стоял коромыслом. Купцы и лавочники на все лады расхваливают свои товары, заманивают к себе прохожих, клянясь, что ни у кого больше на целом свете нет такой красоты и дешевизны. Покупатели сегодня не скупятся, не торгуются особенно, будто спешат карманы свои облегчить. Ткани, халаты – красочные, вобравшие в себя все цвета радуги, ичиги разных фасонов, лакомства на любой вкус – нынче все идет ходко…

Даже нищие и сироты выглядят довольными и радостными. Обычно скупые и прижимистые, баи лезут сегодня в свои кошельки, лишь только завидят протянутые за милостыней руки. Около шашлычных, источающих соблазнительнейший аромат свежей баранины, стайками кружатся-вьются бездомные мальчишки; от подгоревших кусков мяса, которые щедро бросают им повара, рты у них угольно-черные. Мальчишки поглаживают себя по животам – они наелись, кажется, на целый год…

Хива радовалась победе. И хотя хивинское войско разбило небольшой отряд русских, врасплох застигнув его на Устюрте, – это была победа, все равно победа… Хан отправил гонцов с вестью о ней во все концы Хорезма.

Народ валил в Хиву валом – купцы, борцы, музыканты, просто зеваки; тут и там мелькали, выделяясь из толпы своими одеждами, афганцы, иранцы, индийцы, турки; они тоже поспешили в священный год на особенный, небывалый навруз.

Желая поощрить ахуна-провидца, благодаря которому удалось предотвратить русское вторжение, хан назначил его вместе с главным визирем распорядителем тоя. Однако ахуна больше, куда больше, чем устройство тоя, заботило, как бы расквитаться с Ерназаром и Гру шиным. В первый же подходящий момент он напомнил о них хану.

– Зачем омрачать себе и другим праздник! Забудем о них на время торжества! Вот после тоя… – слегка поморщился хан.

Наступил день тоя.

Хан больше всех других состязаний любил борьбу. За ней он мог наблюдать часами, забыв о времени, забыв обо всем. Хан сидел на возвышении, поднятом для него на площади, где происходили состязания борцов, сидел не шелохнувшись.

Состязания, однако, не ладились – знаменитые дворцовые борцы были не в форме, ни один из них не мог претендовать на главный приз; кое-кто был сильно изувечен, были даже смертельные исходы – прямо на глазах у зрителей… И это на таком пышном тое! По случаю такой знаменательной победы! Да еще в присутствии иноземных гостей.

Не совладав с собой, хан сошел с помоста, он старался не бежать, а медленно шествовать к биям и военачальникам, которые участвовали в походе против русских. Они моментально повскакали со своих мест и одновременно согнулись в подобострастном поклоне. Хан шел, оскалив зубы в одинаковой для всех холодной улыбке, сухо пожимая своим подданным руки.

Аскар-бий был на седьмом небе от счастья: его руки, руки простого смертного, коснулись мягкие, как хлопок, пальцы владыки. Обидно вот только, очень досадно, что мало кто из его земляков-каракалпаков стал свидетелем такого события! Аскар-бий один за другим перецеловал, смачно причмокивая, свои пальцы.

– Эй, черношапочник, что это ты делаешь? – услышал он рядом насмешливый голос.

Бий обернулся и увидел статного хивинского бая средних лет, одетого в богатый халат.

– Какое счастье! Какая благодать! Святые, чистые руки великого хана коснулись наших грешных рук!

– Э-э-э, не успеешь моргнуть – и эти святые, чистые руки с легкостью снесут голову с плеч!.. Я имею в виду, черношапочник, голову врага! – с каким-то затаенным намеком произнес бай.

Аскар-бий испуганно покосился по сторонам. Может быть, он ослышался?.. Хотя хивинец ничего недозволенного вроде бы не сказал, наоборот даже! Но все – таки:.. Пусть себе болтает, а он, Аскар-бий, все равно чувствует себя осчастливленным!

– Сыны Хорезма! – обратился хан к собравшимся на площади. Аскар-бий не заметил, как хан опять оказался на возвышении. – Вечная слава вам, моим храбрецам, победившим русское войско! Вы возвеличили ислам и лучезарный Хорезм! Пусть аллах вечно льет на вас свои лучи! Аминь!

– Аминь! Аминь! – загремело в ответ, и воздух заколебался от людских голосов, а ветерок понес, понес дальше и дальше. – Аминь! Аминь!..

– Хорезмскую низменность издревле орошают и согревают благодатные лучи ислама, – продолжал хан. – Если во всех иных религиях наличествует лишь отблеск огня, то в исламе царит солнце. Огонь погорит, погорит и потухнет; от него даже тлеющего уголька не останется, если залить огонь водой. Солнце же посылает свои лучи всему свету, они озаряют весь мир! Солнце, если будет угодно аллаху, может зажечь и сжечь землю! Это воистину так! – Хан говорил напыщенно, все больше распаляясь, упиваясь собственным красноречием.

Среди тех, кто находился неподалеку от хана, Аскар-бий заметил турецкого ахуна; он чем-то неуловимым отличался от остальной свиты. Аскар-бий стал наблюдать за ахуном и так увлекся, что едва улавливал смысл ханской речи.

– Подданные великого Хорезма! У вашего хана нет секретов от вас! Поэтому не буду скрывать, как я хочу, чтобы главный приз состязаний достался нашему пал-вану. Честь отмеченного милостью аллаха Хорезма требует, чтобы наши борцы доказали, что они самые сильные, самые непобедимые! Вспомните достойных палва-нов из ваших мест, назовите их имена, и мы тут же распорядимся доставить их сюда, на наше торжество! Упустить главный приз в борьбе – позор для всего Хорезма! Завтра заключительный день состязаний. Думайте! Прошу вас всех!

Все, кто присутствовал на площади, были польщены откровенностью хана, а пуще всего тем, что он не погнушался обратиться с просьбой к своим подданным. Все призадумались, лихорадочно перебирая в памяти палванов.

– Великий хан, есть у меня на примете один борец. Очень сильный, – выступил вперед Аскар-бий. – Это мой работник Нурлыбек, он, бывало, одолевал самого Ерназар-палвана… Но с Ерназаром есть закавыка…

– Пусть к завтрашнему дню подготовят обоих! – повелительно прервал Аскар-бия хан.

* * *

На следующий день среди борцов появились Нурлыбек и Ерназар. Зрители рассматривали их зорко, придирчиво, прикидывая, кто из них может одержать победу. Ерназара подстригли, красиво подровняли бороду и усы; грудь как у льва, могучая шея, мощные плечи, вот только худой чересчур. Нурлыбек казался крепче и сильнее… Большинство уверовало в его победу.

Ерназар обрадовался, когда оказался рядом с Нур-лыбеком, но на ум почему-то пришли нежные слова Гулзибы: «Мой палван», – и он, в который уж раз, вообразил, что относились эти слова к Нурлыбеку. Ревность холодной змеей зашевелилась в сердце Ерназара.

– Держись, Нурлыбек! Если ты победишь, я открою тебе одну тайну. Она сделает тебя счастливым.

– Не томите, скажите сразу, я тогда обязательно возьму приз!

– Гулзиба любит тебя…

– Ой, правда? Ради Гулзибы весь мир можно победить! – засиял Нурлыбек.

На середину площади вышел иранский борец. Он был среднего роста, весь будто отлитый из металла. Он не нацепил на руки и ноги, как это делали обычно дворцовые палваны, колокольчики. И без их звона он привлекал к себе всеобщее внимание своей тигриной, плавной походкой, движениями, таящими угрозу, перемещениями по кругу, которыми он словно гипнотизировал зрителей. Глашатай объявил, что иранец не проиграл ни одного боя и находился на первом месте… Затем на арену вызвали Нурлыбека, холодно назвав его имя – и только. Хан подозвал к себе Аскар-бия, который скромно затерялся в толпе биев. По глазам хана Аскар-бий понял, что тот в победу Нурлыбека не верит.

Иранец мгновенно раскусил своего противника: силен, очень силен, но совсем неопытен; он применил несколько приемов, которые подтвердили догадку, – этого наивного палвана можно было взять голыми руками… Иранец покружил, покружил вокруг Нурлыбека, мол ниеносно схватил его за голову и сделал незаметно? резкое движение. Нурлыбек обмяк и рухнул бездыхан ный. Ерназар в два прыжка очутился рядом с иранцеч и нанес ему тяжелый удар.

Зрители взревели; опасаясь, как бы не поднялась драка и народ не рассчитался сам с коварным и жестоким иранцем, судьи поспешили унести мертвого Нур-лыбека. Иранец, оправившись от удара, смотрел, как разъяренный тигр, вслед Ерназару, которого судьи выталкивали к площади.

– Разрешите мне! Мне разрешите! Ради крови молодого палвана! Ради Хорезма, где я народился на свет божий!.. – умолял Ерназар судей.

– Кто это? – удивился хан.

– Наш великий хан, это и есть Ерназар-палван! – поспешил сообщить Аскар-бий.

Уж больно он худой! Хотя сила есть… Был у него наставник?

– Был. Казахский палван!

– А многие казахские палваны выбирают себе наставников из русских! – вклинился между ханом и Аскар-бием главный визирь.

Пусть борется! – даже бровью не повел хан. – Что будет, он сам этого хотел!..

Глашатай выкрикнул имя Ерназара.

Иранец, поводя налившимися кровью и злобой глазами, широко расставил ноги, заиграл железными мускулами и заскрипел зубами… Потом медленно двинулся на Ерназара.

Ерназар для начала избрал оборону; ему было важно как можно сильнее разъярить и тем самым еще больше измотать противника. Вся площадь замерла, желая победы джигиту, не убоявшемуся этого тигра в обличье человека, страстно желая победы сыну Хорезма. Ерназар ловко увернулся от выпада иранца… еще, еще раз. Вот иранец потерял равновесие, чуть не упал. Толпа стала воодушевляться, выкрикивать Ерназару слова одобрения. У хана тоже вырвалось: «Давай, давай, Ерназар-джан!»

Палваны боролись, сцепившись как два козла, до самого вечера, но никто из них не смог одолеть другого. С наступлением сумерек хан поманил глашатаев пальцем и повелел объявить народу, что поединок будет продолжен завтра.

Слух о борьбе Ерназар-палваиа и иранца успел облететь Хиву; весь город, казалось, потянулся на площадь; зрители загодя занимали места, не расходились всю ночь. Разговорам, подробным до мельчайших деталей рассказам о том, как шло единоборство накануне, не было конца. Никогда прежде в Хиве не произносились так часто, как в ту ночь, слово «каракалпак» и имя «Ерназар». И стар, и млад, и хивинец, и каракалпак, и богатый, и бедный – все, кто прибыл сюда из Хорезмской низменности, жаждали победы Ерназара… Мулла и тот, призывая мусульман к утренней молитве, вознес к аллаху мольбу, чтобы он послал победу Ерназару.

Утром поединок возобновился. Было заметно: палваны устали, притомились, но тем не менее рвутся в бой. С иранца постепенно начала спадать спесь: он теперь больше походил не на тигра, а на огромного взъерошенного кота; он стал осторожнее и медлительнее. Ерназар действовал с умом: он захватывал иранца издали, наносил удары наверняка; чем чаще и точнее бил он по ногам иранца, испуская боевой рык, тем энергичнее и дружнее вторила ему ревом толпа, тем громче и веселее воздух оглашался: «Ха, Ерназар! Ха, каракалпак!»

В полдень соперники были такими мокрыми, будто их только что вытащили из воды. Они начали спотыкаться, покачиваться. И вдруг Ерназар с криком «ап!» как молния ринулся к иранцу. Ноги иранца оторвались от земли, и он поплыл по воздуху в неразъемных объятиях Ерназара. Ерназар поднес побежденного противника к хану и бросил прямо к ногам. Иранец рухнул, как подрубленное дерево.

Минуту стояла мертвая тишина, потом она взорвалась криками: «Слава Ерназару!» Люди плакали от радости, смеялись, били в ладоши; в глазах хана блеснули слезы.

Аскар-бий не в силах был усидеть на месте, его распирала гордость. Он снял с плеча шубу из меха ягненка и набросил на Ерназара. Ерназар поклонился хану.

– Халат бия! – коротко бросил хан.

Принесли халат из блестящей красной ткани и накинули его на Ерназара прямо поверх шубы.

– Ха, палван-каракалпак! Глаза у тебя большие, а взгляд грозный и неприязненный. Поэтому отныне будем-ка мы величать тебя «Алакоз-палван». Ты под держал и преумножил славу великого Хорезма! За это я жалую тебе бийство.

– Я ваш раб, наш досточтимый хан! – Ерназар приложил руку к груди и поклонился еще ниже. – У меня есть просьба…

– Излагай смелее!

– Вместо этой великой вашей щедрости я хочу попросить о другой. Освободите из зиндана русского, Гру-шина, с которым я был вместе…

Воодушевленный хан не стал долго раздумывать:

– Будь по-твоему! Освободить!

Главный визирь и ахун не успели предотвратить этот приказ. Ахун все-таки осмелился и прошипел:

– Наш великий хан! Но вы же собирались повесить этих людей! Чтобы устрашить наших врагов!..

Хан отмахнулся от него и приказал нукерам:

– Выполняйте!

Из толпы выбрался Сержанбай, коснулся трижды лбом земли у ног хана.

– Наш великий хан, разрешите мне преподнести Алакозу шубу! От вашего имени преподнести! Потому что я, ваш покорный раб, удостоился счастья лицезреть вас благодаря этому палвану.

Хан милостиво шевельнул бровью. Сержанбай тотчас же нырнул обратно в толпу и вынырнул уже с новехонькой меховой шубой на руках.

– Вот, Ерназарджан, для тебя купил! На деньги, вырученные за трех коров! Пусть эта шуба не знает сноса!..

Щедрость Сержанбая, который слыл скуповатым, немало изумила Ерназара. Из-за спины бая показался принаряженный Тенел и робко протянул палвану платок, вышитый шелком.

– Ерназар-ага, это сестра передала, – смущенно прошептал он.

– Спасибо, спасибо! – Ерназар потрепал мальчика по волосам.

Сержанбай широко улыбнулся Ерназару и вместе с Тенелом попятился назад.

– Наш великий хан! – наконец подступился к хану главный визирь. – Отныне весь Хорезм будет называть палвана прозвищем, которое вы ему столь метко дали… Однако непонятно, почему Алакоз на торжествах в честь победы над русскими просит освободить именно русского? Пусть явится к вам позже и разъяснит…

– Хорошо, быть по сему! – хан поднялся и гордо удалился в сопровождении почетных гостей.

Ахун пожирал их глазами. Главный визирь слегка толкнул его локтем, ахун покраснел.

– Не обижайся и не горюй! Мы с тобой пойдем следом…

– О-о, главный визирь! Моя печаль о другом! Гру-шин теперь ускользнет от нас со всеми секретами о Хорезме.

Главный визирь вздрогнул, дернулся всем телом, будто ему конь отдавил ногу.

– Как же нам быть?

Ахун как сорока повел глазами по сторонам, среди множества людей выхватил взглядом муллу Шарипа, поманил его пальцем:

– Эй, мулла, скажи-ка нам, ведь это твои каракалпаки придумали изречение: «У кого бычья сила, у того и ум бычий»? Относится это изречение к Алакозу или нет?

– О-о, конечно! Алакоз, по моему скромному разумению, напоминает еще и изворотливую змею, которая жалит даже того, кто отнес ее в тепло, когда она замерзла…

Главный визирь уставился на жирного муллу с рыжей жиденькой бородкой, крошечной головкой, на которой торчал огромный, как серп, нос и чернели бусинки глаз.

– У каракалпаков есть еще две мудрости, очень подходящие к случаю… Я хотел бы привести их вам! – Мулла вобрал в пухлые плечи крошечную свою головку и зашептал:– Если коня заседлать золотым седлом, поступь у него все одно не изменится… Если свинье отрезать уши, все она останется свиньей… Алакоз… Хоть бийство ему дайте, хоть на трон из чистого золота усадите, он будет все тем же быком. – Мулла заметил приближающегося в окружении людей Ерназара и залепетал:– Простите, великий главный визирь, всемогущий ахун, но я уйду, скроюсь, чтобы не встречаться с этим богохульником!

Когда Ерназар поравнялся с главным визирем, тот обратился к палвану:

– Алакоз, вы отныне гордость Хорезма. Однако разъясните нам, грешным и несмышленым, какой вам прок от этого русского? Почему вы так беспокоитесь?

– Он ученый человек, знания его так обширны, что открывают свет даже таким темным людям, как я…

– Э-э-э, Алакоз, да вы наивный мечтатель! Или вы в детстве не насытились сказками? Впрочем, вы еще молоды, поумнеете! А пока что отправимся-ка во дворец, хан пожелал вас принять. – Главный визирь сделал широкий жест, приглашая Ерназара следовать рядом.

По дороге во дворец ахун не умолкал: он все внушал Ерназару, что темнота лучше любого света, если ты живешь в мире и согласии с обычаями предков, с родственниками и земляками, а вот русская вера, русская власть для мусульман – что зима лютая…

– Но после зимы обязательно наступает весна! – только и сказал ему Ерназар.

Ерназара оставили в приемной; главный визирь и ахун скрылись за одной из бесчисленных дверей. До глубокой ночи никто так и не пришел за Ерназаром, однако стоило ему сделать шаг от двери, как откуда-то раздался голос:

– Алакоз, вас ждет встреча с ханом!

В тревоге и томлении он едва дождался рассвета Однако к хану его повели только в полдень.

Хан излучал милость и благорасположение. Но его сын – разнаряженный, как попугай, юноша – был подчеркнуто холоден. Ниже ханского трона застыли на ковриках в напряженных позах главный визирь и ахун. Ерназар не удостоил их взгляда, поклонился хану и его сыну.

– Ха, Алакоз-палван, как себя чувствуешь? Не очень притомился?

Ерназар снова поклонился.

– Скажи правду, Алакоз, почему обидел муллу из твоего аула? – Хан хитро прищурился. – Зачем заставил его произносить начало молитвы по-каракалпакски? Не бойся, отвечай по совести! Не раскаиваешься ли ты в своем поступке, а?

– Я благодарен вашему величеству за то, что вы удостаиваете меня беседой. – Ерназар прижал обе руки к груди и опять поклонился. – Свое гнездо всякому кажется сделанным из пуха, будь оно даже из колючек. Для меня мой родной язык так же дорог, как для вас – узбекский, для этого вот ахуна – турецкий, а для русского ученого Грушина – русский. Когда ваше величество слушает узбекскую речь, она ласкает ваше ухо. Заговорит кто-то по-турецки – радуется ахун, а по-русски – так Грушину приятно. По-моему, арабы вместе с молитвами стремились распространить свой язык среди нас, насадить его силой… Но это было сотни лет назад. Почему же сегодня я не волен говорить на своем родном языке? И потом, наш великий хан, каракалпаки, я в том числе, не понимают смысла молитвы, когда молятся на чужом языке. Какая же польза и благодать от такого обращения к богу? Оно, по-моему, должно исходить из сердца. Если бы каракалпаки молились по-каракалпакски, все бы они и намаз совершали исправно, и богу служили искренне… Почему поэзию великих Навои и Физули так почитают и так хорошо знают в Хорезме? Я думаю – потому, что она создана не на арабском или фарси, а на всем нам понятном языке. Потому и звучит она не только на устах, но и в наших душах.

– Невежа, а еще берется толковать о поэзии! – вспыхнул ахун. – Ты бы лучше изучил для начала заповеди ислама!

– Вы имеете в виду пять заповедей? – не растерялся Ерназар. – Хотите перечислю? Обрезание, соблюдение поста, пятикратная молитва, жертвоприношение богу и посещение Мекки, если, конечно, представится такая счастливая возможность. Однако кроме этих пяти есть еще шестое правило, о котором, сдается мне, вам неизвестно…

– Нет никакого шестого правила! Ты стал неверным! – с яростью обрушился ахун на Ерназара.

Шестое правило – уважение человека к человеку! – сохраняя невозмутимость, твердо произнес Ерназар.

Хан внимательно и не без интереса наблюдал за этим спором.

– Алакоз-палван, высокомерие и упрямство приносят вред и самому человеку, и его потомкам, и его народу. Есть разновидность тополя – кегей. Кегей – что гордец с задранным носом среди его собратьев тополей… Зернышки он дает – не плоды, раскроешь их, а там всякая мошкара. Плоды человека – это его дела и его слова. Пойми – один куст хивинского винограда полезнее, чем груды камней Каратау. – Хан умолк, поерзал на троне, будто ему хотелось встать и пройтись среди людей, так рабски внимавших ему. – Пока сердце мое преисполнено милости к тебе, открой мне, какие у тебя имеются пожелания? Какие заботы?

Ерназар заговорил свободно и спокойно:

– Наш великий хан, есть у меня три желания. Я открою их вам. Не уверен, что мне когда-нибудь доведется еще раз быть принятым вами. Первое – мой народ нуждается в большей свободе и меньшем налоге; второе – издайте фирман об образовании самостоятельного каракалпакского ханства; третье – прикажите, чтобы дети каракалпаков были допущены в хивинские медресе или чтобы открыли медресе у нас. Нам нужны знания.

Хан захохотал.

– Алакоз, ты что, не ведаешь разве – мед может превратиться в яд, если им злоупотреблять?

Сын хана, не подозревая, в какой омут его отец закидывает удочку, произнес:

– Алакоз, у вас земли-то всего клочок, с лепешку размером! Вас, черношапочников, – маленькая горсточка!.. Чего же тут зря слова тратить?

Турецкий ахун расправил плечи и переглянулся с главным визирем.