Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

– Я попросила вашего сына, чтоб он привез мне из Хивы браслет и кольцо… работы ханского ювелира!..

– Значит, привезет, душа моя, непременно привезет! Слыхала небось поговорку: блеск трону придает хан, блеск жене придает – муж. Будет у тебя красивое кольцо и красивый браслет! Ты у нас счастливая невестка!

– Свекровушка, правда – я принесла в ваш дом счастье?

– Да, душа моя, но почему ты так часто об этом спрашиваешь?

Гулзиба рванулась было уйти, скрыться, но остановилась: вдруг кто-нибудь наблюдает за ней и решит еще, что она подслушивает? Она робко приоткрыла камышовую дверь.

Кумар-аналык возилась с посудой, около нее сидел Хожаназар и пил молоко из расписной деревянной миски. Гулзиба была так смущена, не смела поднять от земли глаза и потому не заметила сразу Рабийби – та лежала в глубине юрты и кормила грудью ребенка. Кумар-аналык воззрилась на Гулзибу с удивлением: еще совсем недавно была девчушка, а теперь вон какая красавица! Она приветливо улыбнулась гостье и постелила ей одеяльце. Девушка, не ожидавшая такого почета, смешалась еще больше. Она опустилась на самый краешек одеяльца и только тут приметила Рабийби. «Верно предсказала мне гадалка! Лежит среди дня, – значит, больна!»– обрадовалась Гулзиба, но тут же страшно испугалась, как бы они не догадались о недобрых ее мыслях…

– Располагайся поудобнее, доченька, сейчас я чай вскипячу!

Рабийби окинула Гулзибу придирчивым, оценивающим взглядом. Бледное лицо Рабийби исказила едва приметная, недовольная гримаска. Она всегда переживала в душе, что чересчур сухопара, что бедра у нее поджарые, а руки и ноги тонкие. Ревнивый ее взор сразу все схватил – гибкую, молодую стать, нежность тела, белое, что молоко со сливками, лицо, огромные блестящие глаза с длинными ресницами… Молодуху передернуло:

– Эй, девка, ты чего расселась? Чем заставлять старуху хлопотать, сама вскипяти чай! И пей сколько влезет!

Гулзиба поднялась и принесла снаружи вязанку аккуратно наколотых дров.

Когда огонь вовсю полыхал и чайник весело посвистывал, в юрту бочком вошел Маулен-желтый. Его лицо выражало тревогу. Кумар-аналык пристально посмотрела на него, но вопросов задавать не стала. Знала: Маулен долго молчать не может, сам все выложит.

– Сноха, я таким уж уродился, не умею хитрить, – начал он прямо с порога. – Я пришел с одной дурной вестью и с одной просьбой.

– Дурную весть разделим с тобой, просьбу постараемся выполнить.

– Под нажимом Аскар-бия судья Фазыл начал собирать джигитов-агабийцев, чтобы выступить против русского царя… Я поспешил к вам. Может, мне тоже пойти на войну против русских, а? Может, Ерназара пригласили в Хиву, чтобы поставить во главе войска? Или дать какую-нибудь большую должность?.. Если его возвысят, пусть он меня не забудет!

Кумар-аналык рассмеялась.

– Не смейся, мать, – заныл Маулен, – пойми меня хоть ты! Войди в мое положение! Мне-то чины не нужны, а вот родственникам моим… никакого ко мне нет уважения с их стороны! А так, глядишь, стал бы я пле-точником – и мне почет! Уж я бы старался, из кожи вон лез, себя не щадил!

– Вот вернется Ерназар, у него и проси должность! – отрезала Кумар-аналык, а про себя подумала: «Напрасно я сержусь! Что возьмешь с этакого пустомели! Его всерьез и принимать-то нельзя!»

Маулен-желтый рассыпался в благодарностях и задом выбрался из юрты.

Кумар-аналык встревожила весть о злонамеренной проделке Аскар-бия, однако успокоила надежда: «Вернется из Хивы сынок, получив от хана главное бийство, отменит глупый приказ… Если он и поднимет своих джигитов, то уж против другой стороны… когда для этого настанет час».

– Свекровь, а может, верно люди говорят, может, ваш сын вернется из Хивы самым главным бием? – будто прочитала ее мысли Рабийби. – Вчера я ходила по воду, встретила Мамыт-бия, он зол на Ерназара, ох зол! Говорит: «Твой муж сильный, но глупый, надменный верблюд, ищет себе рога, а потеряет голову». Каков, а? Я ему в ответ: «Поглядим, как ты запоешь вскоре! Он такую должность получит, что тебя рядом не посадит!»

– Молодец! – похвалила Кумар-аналык, но ее покоробило, что невестка ведет при посторонних неумные речи. – Гулзиба, скажи, что привело тебя к нам?

– Мы с братишкой хотели бы перебраться в ваш аул, совсем перебраться. Что вы мне посоветуете, мать?

Кумар-аналык не успела ответить – в двери показался Сержанбай. Это привело Кумар-аналык в смятение. Она и припомнить бы не смогла, когда старый бай последний раз переступал ее порог. Уж не с бедой ли какой пожаловал?.. Нет, непохоже вроде, вон как резво семенит к одеяльцу, на почетное место!.. Да, крепко его согнули годы, спина – что серп!..

Сержанбай, приободренный тем, что оказался среди трех женщин, двух совсем молодых, поднял голову, выставил вперед свою длинную седую бороду. Прежде чем расспросить о житье-бытье, осведомился:

– Где Ерназар?..

Это интересовало Гулзибу больше всего на свете. Поблагодарив бая в душе, она замерла в ожидании ответа.

Уехал в Хиву, – ответила Кумар-аналык и, помолчав, добавила:– Вот эта девушка, сирота Дослана, мечтает перебраться с братом на житье в наш аул. Как бы ей помочь?..

– Понял, понял, – перебил старик Кумар-аналык. – Я знаю и Гулзибу и Тенела, хорошие они дети! Пусть ко мне и переселяются, я их приючу! Корову выделю, почему не помочь, коли это в моих силах?

У Сержанбая не было детей, но он так и не обзавелся еще одной женой. Из-за этого многие считали его скуповатым – сколько добра всякого, скотины, а боится, как бы не разориться!.. Кумар-аналык почувствовала, что стремление Сержанбая посодействовать Гулзибе искреннее, и порадовалась тому, что людская молва ошибочна. Она поблагодарила Сержанбая и сердечно с ним распрощалась. Только Кумар-аналык взяла в руки пиалу с чаем, – в юрту влетел Шонкы.

– Невестка, наполни рот Шонкы маслом! – приказала Кумар-аналык, предчувствуя добрую долгожданную весть. Не сдержав нетерпения, она быстро поднялась сама и, зачерпнув полную ложку масла из бурдюка, подвешенного к остову юрты, сунула ее в рот Шонкы.

Шонкы с жадностью проглотил масло, но стоял молча, словно вместе с ним проглотил и язык.

– Говори, душа моя!

– Хан заточил Ерназара в зиндан! – громко возвестил Шонкы.

Из рук Гулзибы выпала пиала, разбилась на мелкие кусочки.

– Эй, невоспитанная, побереги чужое добро! – Ра-бийби бросила на нее свирепый взгляд.

«Почему он сообщает дурную весть почти с радостью? – думала потрясенная Кумар-аналык. – Почему?»

– Удивил ты меня, Шонкы, удивил! – произнесла Кумар-аналык спокойно, хотя внутри у нее все тряслось от тревоги и обиды. – Когда несут матери плохую новость, не бегут со всех ног!..

– Я еще не научился, как надобно… оповещать… – попытался он оправдаться.

Кумар-аналык собрала осколки разбитой пиалы, выпрямилась.

– Хан сажает в зиндан только равных себе! Или тех, в ком видит достойных соперников! Учти это, Шонкы! Я горжусь, что мой Ерназар не ниже хана! – Кумар-аналык взяла Шонкы за локоть и вывела из юрты. – Теперь рассказывай! Тихо и спокойно!

– Гонец возвратился! Который увез Ерназара в Хиву!..

– Где он?

– В ауле Аскар-бия. Собирают войско против русских.

– Он приехал один?

– Нет, вместе с ним хивинские нукеры.

– И ты собираешься в нукеры?

– Не решил еще.

– Шонкы, запомни навек то, что услышишь сейчас от меня. Когда падает богатырь, его поддерживают; когда падает трус, через него переступают.

– Не я один, джигиты из «ага-бия» тоже идут в нукеры.

– Я оденусь, а ты оседлай мне коня! – приказала Кумар-аналык. – Я в аул Аскар-бия!

Кумар-аналык слегка помедлила, перед тем как шагнуть из юрты на улицу.

– Сержанбай – человек слова. Отправляйся к брату и жди! – обратилась она к Гулзибе. – За вами приедет слуга бая.

* * *

На пустыре толпился народ. Люди все подходили и подходили. Пред ними гарцевал Аскар-бий и, привстав на стременах, кричал:

– Мы, каракалпаки, должны защитить священный очаг ислама – Хорезм! Это наш долг, это наша обязанность! Погибшие в этой войне, войне против неверных, обретут вечный покой в раю! Кто откажется идти в поход, будут закованы в кандалы! Посажены в зиндан. Как те вон отступники!

Кумар-аналык похолодела – так ужасен и жалок был вид людей, которых хивинские нукеры окружили, как скотину в загоне. Старики, старухи, джигиты… Кумар-аналык, никем не замеченная, смешалась с толпой.

– А где наш ага-бий Ерназар?

– Люди, – вперед выступил хивинский гонец, – у нашего великого хана нет секретов от его верноподданных! Этого ослушника заточили в зиндан! Хан намеревался сделать его вашим военачальником, но он отказался. Всякого, кто ослушается, ждет та же участь…

– Аскар-бий! – Беспокойный конь гарцевал под Артыком, есаулом ага-бия. – Как же мы подставим грудь под русские копья, если это противоречит воле нашего ага-бия?

– Э, Артык, попридержи язык! Когда ага-бий отсутствует, командую я! – Фазыл ткнул себя пальцем в грудь. – Мы, агабийцы, преданные сыны ислама! Мы не позволим стране иноверцев обратить в свою веру нас, мусульман!

– Но ага-бий Ерназар против этой войны! – возвысил голос Артык.

– Ерназар изменник! – взревел Фазыл. – Он отказывается от войны против русских по злому умыслу! Он хочет, чтобы мы стали рабами русского царя!

«Как, однако, заговорил, а? Сыну никогда не отваживался перечить, все поддакивал», – подумала Кумар-аналык.

Из толпы вынырнул красивый джигит и, желая привлечь к себе внимание, подняв шапку, замахал ею.

– Как быть тем, у кого нет лошади? Если Аскар-бий даст мне коня, я постою и за ислам, и за хана!

– Этого добра, лошадей, у нашего великого хана хватит на всех! – прихвастнул толстый хивинец.

Кумар-аналык теребила в похолодевших руках поводья: «Почему же никто не осмеливается выступить в поддержку Ерназара?»

– Люди! – раздался в этот момент властный, громкий голос Зарлыка. – Воевать против русских – это безумие! Зачем приносить бессмысленные жертвы? Нас уничтожат всех до единого! Мы ослабим наши силы, силы «ага-бия», оборвется наша связь с народом!

Толпа заволновалась, загудела, и тут к ней обратилась Кумар-аналык:

– Дети мои! Верно говорит Зарлыкджан! Не закрывайте ворота, ведущие к народу! Не забывайте: у того, кто служит чужому хану, ногти тупеют, как на камне сточенные! Подумайте, дети мои!

Гонец грубо ткнул плеткой в бок Аскар-бию:

– Женщина без мужа – что лодка без весел, останови ее! Заткни ее поганый рот!

– Э-э, не те вы речи держите, Кумар, не те! Уж нам-то известно: те, кто служит хану, пребывают в довольстве и сытости! – закричал степняк в рваной одежде. – Нам, бедноте, тоже хочется попробовать иной жизни, поесть досыта!

– Верно, верно! До каких пор нам маяться, крошки во рту лишней не иметь! – поддержали степняка несколько человек.

– Уберите отсюда Кумар! – прошептал Аскар-бий своим приближенным.

Два джигита двинулись к Кумар-аналык. Толпа зароптала – сначала робко, потом все более громко и грозно, в ней началось движение, не предвещавшее ханским нукерам ничего хорошего. Люди мешали страже приблизиться к ней. Пока стража пробиралась сквозь людскую стену, Кумар-аналык и Зарлык вскочили на коней и понеслись к ближнему холму. Ханские нукеры бросились следом, но вскоре попридержали коней: из-за холма появились всадники, они взяли беглецов в кольцо и скрылись в северном направлении, там, где были казахские степи.

Опасаясь гнева толпы, есаул хана принялся увещевать:

– Мусульмане! Хан щедро вознаградит тех, кто верен ему.

– Джигиты, не верьте! – крикнул Генжемурат. Он оказался в середине толпы. – Его слова лживы! Не предадим Ерназара! Это большой грех – предательство!

– Слушайте мои приказы, я командую, когда нет Ерназара! – Фазыл ожег коня нагайкой, очутился рядом с Генжемуратом, дважды стеганул и его.

Генжемурат расшвыривал нукеров, но они лезли и лезли на него: вырвали поводья, стащили с коня. Генжемурат грозил Фазылу кулаками, посылая ему проклятья.

Фазыл подъехал к ханскому есаулу:

– Не успокоюсь, пока не заткну глотку этому прихвостню Ерназара!..

– Вы истинный сын ислама и хивинского хана! Хвала вам!

6

Казалось бы: когда небо скрыто от тебя, что из того, что оно бескрайнее и широкое?.. Когда солнце не светит тебе, что из того, что оно в урочный час восходит и заходит?

Выросший на приволье, в безбрежной степи, Ерназар только теперь, впервые в жизни, постиг, как прекрасна синяя бездонность неба, распростертого над головой. Какое счастье каждый день видеть солнце! По утрам оно золотым огнем поднимается из-за горизонта, вечерами ускользает, ныряет в море, зажигая его то багровым, то светлым пламенем.

Небо в зиндане – величиной с кулак, едва голубеет наверху в маленькой круглой дыре. Ерназар потерял счет дням и ночам. Время будто остановилось, он в полном одиночестве. Ни одна душа, похоже, не интересуется им. Напоминает о том, что где-то все-таки есть люди, есть движение, есть жизнь, лишь стражник. Трижды в день приносит он Ерназару хлеб и воду, пять раз сообщает, что наступило время намаза.

Стражник привык к Ерназару, стал перекидываться с ним словом-другим. Желая приободрить Ерназара, он как-то шепнул ему украдкой:

– Не горюй, раб божий! Утешайся тем, что этот зиндан не для тех, кого приговаривают к смерти! Авось останешься в живых…

День бежал за днем. Ерназар начал отчаиваться, терять надежду выбраться когда-нибудь из этого сырого каменного колодца.

Однажды открылась дверь и ему велели следовать за охраной.

Ерназара привели в пустое и запущенное помеще ние. Навстречу ему поднялся турецкий ахун. Он оказал этот знак уважения Ерназару против воли: чужое страдание, видно, не может оставить никого равнодушным… Обросший, худой – кожа да кости, на руках и ногах позвякивают кандалы, но взгляд… Пронзительный, гордый взгляд человека непокорившегося.

Ерназар сразу узнал ахуна, вспомнил его предсказания, их встречу неподалеку от восточных ворот города. У него побежали мурашки по спине. Ахун поздоровался, пригласил Ерназара присесть, и тот примостился на полу у стены.

– В чем ты провинился, Ерназар, что терпишь такие муки?

У ахуна был смиренный вид и сострадательный тон. Но чутьем, которое было обострено страданием, Ерназар понял: ахун притворяется, ему все известно. Ерназар, совладав с негодованием и отвращением, ответил с достоинством:

– Не знаю.

– Выходит, сон-то твой был в руку… Видеть себя голым во сне очень плохо. Не к добру. Но, помнится мне, я ничего не сказал тебе тогда еще об одной примете: бог дает людям такие большие глаза, как у тебя, чтобы в них поместилось много слез… Если не станешь осмотрительным, вся жизнь твоя пройдет в слезах да бедах… И у матери твоей огромные глаза, потому-то ей и досталась вдовья доля.

– Что суждено богом, то и сбудется… Нехорошо, однако, бить лежачего. Не подобает это человеку духовному.

– Умен ты, остер на язык. Но слова, сколько их ни трать, не превратятся в ключ от твоих кандалов. – Ахун долго хранил угрюмое молчание, потом спросил:– Где ты учился, кто тебя воспитывал?

– Мать… и учила, и воспитывала. И я горжусь этим!

– В какой колыбели ты вырос?

– В которую клала меня мать. Когда я родился, в нашу юрту принесли колыбели и узбек, и казах, и туркмен, и русский. Мать поочередно клала меня во все эти колыбели.

Ты упрям. Не прост ты! Характерец у тебя не легкий… Хлебнешь горя, много камней обрушится на твою голову. Выдержишь ли?

– Позаимствую силу у матери.

– Что ты, как попугай, заладил-«мать», «мать»! – передразнил ахун Ерназара с раздражением. – Послушай-ка, я расскажу тебе одну поучительную историю. Жил-был один джигит, вот такой же, как ты; он тоже преклонялся перед своей матерью; она, как и твоя, была вдовой. Однажды ему взбрело в голову, что все почести и уважение, которые он до сих пор оказывал матери, ничего не стоят. Он решил отвезти свою матушку в Мекку, да не в арбе какой-то, а на собственных плечах! Посадил он мать на шею и тронулся в путь. Навстречу – шейх: «Куда путь держишь, джигит?» Джигит подробненько ему обо всем и поведал, а шейх ему на это: «Ну и глупец! Чем самому мучиться, тащить эдакий груз на шее, и мать мучить, лучше бы сосватал ей старика вдовца!..» Мать обрадовалась: «Ойбой, мой шейх! Да благослови тебя бог! Вразуми моего сына, такой он непонятливый да недогадливый». – Ахун улыбнулся двусмысленной улыбкой… – Вот так-то, Ерназар! Я усматриваю большую мудрость в этой истории! Если бы ты отдал свою мать замуж за какого-нибудь почтенного аксакала, ей-богу, проку для всех было бы куда больше!

Ерназар рванулся к ахуну, но кандалы напомнили о себе саднящей болью, он застонал от бессилия, от слабости своей, свидетелем которой стал этот ненавистный человек.

– Охолони, остынь! – сурово пророкотал ахун. – Великий хан любит забавляться лаем собак, когда им отрезают уши… Он и тебе хотел отрезать уши, да я заступился…

– Когда-то царь Сулейман обложил налогом всех обитавших на земле, даже птиц. Чтобы избежать налогов, летучая мышь выдает себя то за воробья, то за мышь. Сдается мне, у вас есть сходство с летучей мышью.

– Я чувствую, чую я: твой рот – это гнездилище для змей. Однако горячиться и держать зло на людей мне не подобает. Ты в моих глазах прежде всего мусульманин, мой брат по исламу. Ты обретешь истину, я верю в это! У каракалпаков, мне известно, есть мудрое изречение: «После того как взобрался на лошадь, думай о себе; после того как слез с нее, думай о лошади…» Ты оседлал разум своей матери, что ту лошадь, а вот свалили тебя, ты и забыл о ней! Не очень-то тебя заботит судьба Кумар-аналык!.. Мать сейчас в Хиве. Свидание с ней, а может быть, и ее судьба – в твоих руках… Помни: если слон вытаптывает чужие посевы, то винят в этом не слона, а его владельца. Расплачиваться за твои грехи придется матери.

– Чего вы от меня хотите?

– Ты собираешься держать сторону русских? Чем они тебя приворожили?

– Наш хан в юности воспитывался у русского.

– Это была уловка, глупец! Хан пожелал узнать своих врагов поближе! Чтобы потом легче было одолеть их.

– Против русских я меч не подниму. Дружба с русскими завещана нам предками.

– Если русские захватят Хиву, будут истязать твой народ, что тогда?

Такого еще не бывало. И быть не может!

– Как ты поступишь, если мать убедит тебя в обратном?

– Ее я послушаюсь. Мать для меня – все! Она для меня – мой народ!

– Ты не мужчина! – отмахнулся от Ерназара ахун. – Но все равно мне жаль тебя! Я попытаюсь склонить хана к тому, чтобы он разрешил тебе свидание с матерью. Потом тебя ждет смерть!..

Ерназара снова бросили в каменный колодец. Он ждал встречи с матерью нетерпеливо и мучительно, собрав всю свою волю. Только бы разрешили!.. Только бы не обнаружить перед ней свой страх и волнение… Улыбнуться бы ей ободряюще!

Когда на другой день Ерназар услышал над головой, через крохотную круглую решетку, зов матери: «Ерназарджан!»-он забыл о всех своих приготовлениях и совсем как в детстве крикнул: «Ма-а-а-ма!» Пока его выводили из каменного мешка, он, однако, успел овладеть собой. Кумар-аиалык оставалась спокойной, ни одной слезинки не выкатилось из ее глаз, хотя она ужаснулась, увидев сына.

Кумар поздоровалась с сыном так, словно не в зин-дане встретилась с ним, а у колодца родного аула. Не дожидаясь, пока сын заговорит, она передала ему приветы от друзей и жены, с улыбкой рассказала о шалостях и проделках Хожаназара… Ерназар каждым нервом ощущал, как подавлена и печальна мать, какой тяжкой ценой даются ей улыбка, спокойствие, нетороп ливая речь. Он положил голову ей на колени, она погладила его по волосам: рука дрожью выдавала ее волнение.

– Сынок, достоинство и сила джигита – в терпении.

– Эй вы, ваше время истекло! – хриплый голос ударил по их сердцам.

Кумар-аналык вытащила из-за пазухи мешочек и протянула сыну:

– Здесь немного денег. Их собрали джигиты из казахского аула, мне пришлось побывать там вместе с Зарлыком. Они наказывали тебе: «Наше время становится временем зинданов. Надо поближе познакомиться со стражей, авось деньги этому поспособствуют!»

Ерназар открыл мешочек, взял четыре таньга и, как кость собакам, кинул их стражникам. Отпихивая друг друга, они бросились за монетами; воровски озираясь, запрятали их в ичиги.

– Прощайтесь быстрее, – велел один из стражников. – И над нами есть люди! – добавил он, понизив голос.

– Вот их доля! – Ерназар швырнул на пол еще четыре монеты. Они тотчас же исчезли.

Стражники приумолкли, отвернулись, чтобы не мешать матери и сыну.

– Ерназарджан, наши предки учили: «Если падаешь– так падай с высоты!»-заговорила Кумар-аналык быстро и твердо. – Хан самолично распорядился упрятать тебя в зиндан. Гордись! Не каждого человека хан считает собственным врагом. Тебя заманили в сеть обманом. Они тебя боятся, ты для них опасен.

– Мама, ты видела хана?

– А ты, сынок?

– Нет!

– Значит, он и правда боится тебя… – Кумар-аналык усмехнулась грустно. – Я себе другим представляла хана. Разряженная кукла. Болтливый, сварливый. Размахивает чем-то вроде топорика и повторяет одно и то же: «Пусть твой сын отправляется в поход против России! Если он отдаст свою жизнь за священную Хиву, за ислам, то место в раю для него будет уготовано!» Вот бы сам туда и поспешил, в рай-то!..

– Хан заботится о рае для меня, грешного!

– Потом хан напустил на меня главного визиря и ахуна. Те тоже заладили: «Заставь сына! Если это те бе удастся, до самой смерти будешь у ханского двора в большом почете!»

– Что ты им ответила, мама?

– Я ответила, что должна увидеться с тобой и передать их волю.

– Много агабийцев стали нукерами хана?

– Прежде чем человек обзаведется друзьями, он сам должен проявить себя как настоящий друг. Ты пока не смог этого сделать. Это урок, который ты должен усвоить… Не опускай головы, никогда не отчаивайся, сынок!

Стражники начали торопить их, Ерназар протянул матери оставшиеся деньги:

– Мне больше они не нужны! Отдай сиротам Дослана. Их предок – дед Аманлык – был аткосшы у Маман-бия… Помоги им!..

– Хорошо, Ерназарджан! Простимся теперь! Не изводи себя понапрасну мрачными мыслями. Вспоминай добрых людей, каких повстречал в жизни. О будущем мечтай!

На улице ахун преградил ей путь и прошипел:

– Глядя на вас, я понял одну истину. Если шлюха поведет себя умно, она даже иголку превратит в стрелу из колчана.

– Негодяй! – презрительно отмахнулась от него Кумар-аналык.

В караван-сарае она быстро собрала нехитрый свой скарб и тотчас же тронулась в обратную дорогу.

…Около переправы через Амударью она столкнулась с невольниками: их гнали в Хиву ханские нукеры.

– Кумар-аналык, мы сторонники Ерназара! Мы его не предадим! Мы не пойдем на войну, лучше смерть примем! – доносилось до нее из людской толпы.

– Спасибо вам, люди! – ответила Кумар-аналык и долго-долго смотрела им вслед.

На следующий день она заметила конный отряд, возглавляли его Аскар-бий и ханский есаул. «Да, умной голове затруднительно найти умные руки, а глупую голову всегда ждут глупые руки… Быстро сторговались, проклятые!» – с омерзением взглянула она на бия и его приспешников.

– Ну, а как там твой сын? – спросил Аскар-бий. Кумар-аналык притворилась, что не услышала

Аскар-бия, не признала джигитов, которые следовали за ним. Закрыв лицо краешком платка, она молча просле довала мимо всадников. Геыжемурат повернул коня, поскакал за ней следом.

– Мать, мою дружбу и преданность Ерназару я докажу на деле! – промолвил он, когда всадники скрылись вдали. Генжемурат пожелал ей доброго пути и умчался назад.

Прежде всего Кумар-аналык решила выполнить поручение сына и заторопилась к юрте Сержанбая.

Сержанбай всю жизнь держался особняком. В ауле его считали человеком разумным, тихим, такой воды не замутит, но странноватым. Казалось, ничто на свете его не трогает, ко всем и всему он равнодушен, нет ему дела ни до радостей, ни до печалей людских: умрет ли кто в ауле, родится ли – ему все одно. Однако свою пользу он блюсти умел. Пожалует из Хивы сборщик податей, бай примет его у себя, до отвала накормит, напоит. Не торгуется, не канючит, как иные, весь налог уплатит сполна. Сержанбай не держал в доме работника. Разве вот Рузмата, хотя он не работник вроде, а воспитанник. Бай давно подобрал его, мальчишку-сироту, и вырастил. Рузмат у него и за пастуха, и за дровосека. Работает и в холод, и в дождь, хотя и то правда – себя Сержанбай тоже не щадит, целый день спины не разгибает: и скот пасет, и загон чистит, и по дому хлопочет. Рачительный хозяин…

Есть у него единственный друг, к нему-то бай привязан по-настоящему, – это огромный волкодав Басар. Когда Сержанбай выезжает куда-нибудь, Басар увязывается следом, прямо как жеребенок за кобылицей. Верный страж бая, пес не то что ночью – днем никого не подпускал близко к дому. По аулу нередко разносится весть: волк задрал чью-нибудь овцу… О Басаре же говорили, что он растерзал волка, который посягнул на овцу Сержанбая… Из-за лютого ли этого пса, из-за того ли, что хозяин необщителен и нелюдим, редко кто стучал в его дверь. Маулен-желтый разве заглянет иногда. Родственник все-таки.

Для Кумар-аналык осталось загадкой: почему в прошлый раз потребовался этому молчуну ее сын? Почему он так стремительно, не раздумывая, предложил свою помощь Гулзибе? С чудинкой он все же… Может, человек к старости меняется, добреет?.. Рядом с большой и малой юртами бая Кумар-аналык приметила новую лачугу. Опасаясь, как бы не выскочил внезап но Басар и не бросился на нес, она остановилась в отдалении и негромко позвала:

– Эй, есть кто-нибудь?

Из юрты вышла Улбосын – жена бая.

– Кто есть, кроме тебя?

– Ха, я тоже человек!

– У меня дело к баю.

– Так бы и говорила сразу. Бай на пастбище, Руз-мат косит камыш, Гулзиба в доме прибирается. Тепел пасет телят.

– Покличь Гулзибу.

Когда Гулзиба увидела Кумар-аналык, она вскрик-пула, кинулась к ней стремглав, обхватила руками, словно стреножила, передние ноги ее лошади.

– Мать! Вернулись наконец! Здоров ли Ерназар-ага?

Удивленная горячим, искренним порывом девушки, Кумар-аналык склонилась к ней, погладила по голове.

– Ерпазар шлет тебе привет и вот это. Возьми. Купишь одежду Тенелу!

– Пусть ему сопутствует счастье! Пусть жизнь его будет долгой! – Гулзиба приняла деньги двумя руками бережно, как сокровище, и приложила их ко лбу несколько раз. – Как мне отблагодарить вас?.. Можно, я буду иногда помогать вам по дому?

– Хорошо, хороню, доченька! Улбосьш, прошу тебя, отпускай ко мне изредка Гулзибу!

Кумар-аналык ехала домой и приговаривала:

– Бедный мой народ! Сколько в нем доброты! Сироты и тс чтут моего сына!

7

Ерназара водворили в темницу, но теперь она показалась ему светлее. Встреча с матерью поддержала его дух, вселила в него надежду. Он верил, что все выдюжит, все вытерпит и выйдет, непременно выйдет на свободу, не сломленный, готовый к борьбе!

Стойкость Ерназара подверглась испытанию на другой же день. Его вывели из зиндана и втолкнули в то же помещение, где в прошлый раз его дожидался ахун. Теперь вместо ахуна туда ввалились пять палачей. Они окружили Ерназара плотным кольцом. На него сразу же обрушились удары ~ его бил самый здоровенный из палачей. Звенели кандалы, Ерназар качался, но на но гах стоял. Редко попадался самому сильному из ханских палачей человек, который бы не падал как подкошенный от первого же его удара. Он чуть растерялся потом просипел:

– Ну, не передумал, воин? – Нет!

На Ерназара посыпались удары – опять и опять. Он накренился было, словно подрубленное дерево, но не упал, выпрямился.

– А теперь?..

Истязатели сжали кулаки и поднесли их к лицу Ерназара:-не кулаки, а пушечные ядра.

– Мы дух из тебя выпустим. И кишки тоже!.. Да вот… жаль вроде отправлять к дьяволу в ад такого силача. Может, ты еще сослужишь службу Хорезму, а? – оскалился здоровяк. – Взять его!

Палачи схватили Ерназара, поволокли на улицу, поставили на ноги и, осыпая затрещинами и грязной руганью, повели. Они шли недолго. Около сарая, который смутно выделялся в темноте, Ерназара сшибли с ног и кинули внутрь, крикнув: «Взгляни в окно!»

В глазах у него помутилось: прямо перед ним на перекладине качались двое повешенных.

– И тебя виселица ждет! – раздался над ним сиплый голос здоровяка. – Они болтаются здесь, потому что убили двух охранников! Пытались освободить русского лазутчика Грушина. Вероотступники проклятые!

– Грушин – лазутчик? Невежды вы! – гневно сверкнул глазами Ерназар.

Палачи снова набросились па него. Ерназар потерял сознание. Когда он пришел в себя, то понял, что находится где-то в незнакомом месте. Он пошарил в темноте руками. Наткнулся на чье-то тело…

Тихо, Ерназар, тихо! – услышал он совсем рядом.

– Кто это?

– Это я, Грушин!

– Грушин? – Ерназар был поражен и обрадован, он чуть не заплакал. Крепко сжал пальцы Грушина. – Ас-саламу алейкум, как ты здесь очутился?..

…Грушин обнаружил на Каратау залежи мрамора и, счастливый этим, бросился в Хиву, к хану. Он уже строил планы, мечтал, как хан возведет у подножия Каратау прекрасный город. Весь из белого мрамора. И будет тот город сиять в лучах солнца, светиться при лун ном свете, маня к себе путешественников со всех концов земли… В Хиве на него наскочили нукеры, оглушили, бросили в темницу. Что сталось с его помощниками, он не знает…

– Самое ужасное, что эти мерзавцы сделали, – они отобрали у меня тетради с записями, все-все чертежи! – скорбно простонал Грушин. – Понимаешь, Ерназар, у меня там ценнейший материал, важнейшие научные данные! Все это пригодилось бы не только мне, для книги, но и самим хивинцам! Людям, населяющим Хорезм! Ведь вы ходите по богатству и сокровищам, о которых даже не подозреваете! Вот что убивает меня!

Так ведь сам хан дал фирман с разрешением?..

– Хан!.. Что хан! Знаешь, сколько около него вьется подлецов! Шептунов всяких невежественных! Коварных, корыстных людей! Взять хотя бы турецкого ахуна! Этот, к несчастью, еще и неглуп!

Сквозь крошечную решетку наверху забрезжил мутный серый свет. Вскоре заключенным спустили на веревках еду.

– О, да вы тут не голодаете, я смотрю! – воскликнул Ерназар. – В другом зиндане мне приходилось туговато, держали на хлебе и воде.

– Этот предназначен для смертников. – Тогда почему же?..

– Наверно, считают, что толстяки больше страшатся смерти, жаль им расставаться с вкусной пищей.

Потянулись дни, однообразные тюремные дни. Однако для Ерназара они не пропадали зря. Он не стеснялся Грушина, чувствовал себя с ним как с братом – так прост и обходителен был Грушин – и жадно спрашивал обо всем… Как-то он решил узнать у Грушина о его семье.

– Мой отец ученый-зоолог, большой знаток пернатых. Отец мечтал, чтобы я пошел по его стопам, но неволить меня не стал, хотя и в русских семьях, бывает, родители все определяют за детей… – с удовольствием рассказывал Грушин. – Поверишь ли, Ерназар, почему я выбрал другую науку? Из-за близкого друга отца, Николая Карелина. Сколько он путешествовал! История многих стран и народов, в том числе и Средней Азии, – для него открытая книга. Каждый раз, когда он возвращался из дальних странствий, он приходил к нам. Усядется, бывало, в кресле, протрет очки, откашляется и начнет… Господи, какой он рассказчик! У меня прямо перед глазами, будто воочию, возникал хромой Тимур! Бухара, Хива, Самарканд!.. Они, эти города, мне даже во сне снились… Как-то наш друг Бичурин – тоже ученый – упомянул, что когда-то в Китай были вывезены из Коканда и Хорезма саженцы самого лучшего сорта винограда…