Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

Касым и его люди начали обходить, окружать Маулена. Касым бросился коршуном на Маулена, сдавил ему руку с кинжалом. Однако Маулен тоже успел схватить Касыма за руку, в которой тот сжимал кинжал.

Сцепившись намертво, слетели оба с коней и покатились по земле.

– Мадреим! Беги! Беги! Заруби коня этого ворюги! Беги! – кричал из последних сил, надрывался Маулен. – Беги, слышишь, скорее!

– Да сохранит тебя бог, Маулен! Понял! Все сделаю! – отозвался Мадреим и заплакал. – Все-о-о-о! Сделаю-у-у-у! За нас обо-и-и-и-х!

Маулен, разжимая железные пальцы Касыма, которые впились ему в горло, шептал вслед исчезавшему из виду Мадреиму хрипло, теряя сознание:

– Не поминай лихом! О-о-о-о! Пусть тебе сопутствует русский ветер! Пусть тебе поможет бо-о-о…

20

Лето в низовьях Амударьи светлое и солнечное, однако раздоры, взаимные обиды, вражда между людьми способны превратить и лето в зиму. И тогда сами они не замечают ни жарких дней, ни яркого солнца, ни разноголосого пения птиц… Вся эта красота земная проходит мимо.

Измена Ерназара-младшего была подобна воде, вылитой в пламя судьбы народной, пламя народных надежд. Измена на время отодвинула, заставила забыть мелочные обиды, междоусобицы и вызвала у каракалпаков общую тревогу за их общую судьбу.

Со всех сторон степи стали стекаться люди на берег Казахдарьи, к крепости, чтобы укрыться в ней от врага. Ерназар и Зарлык собирали вокруг себя, объединяли преданных им биев и военачальников, день и ночь руководили строительными работами. Рядом с каракалпакскими соколами находились туркменские и казахские сарбазы. Возглавлял их Абдурахман. Все трудились без устали, забыв о сне и отдыхе.

В знойный полдень, когда люди расположились на обед, Алакозу доложили, что из Хивы прискакал Шонкы.

– Пусть разразит гром негодяя кенегеса! – завопил Шонкы прямо с порога. – Он мне говорит: «Ты сородич Алакоза и прибыл сюда как шпион и лазутчик!» По его приказу мне всыпали девять раз по девять плетей! Голым на всю ночь оставили, чтобы кровушки моей попили комары! Унижал меня… – Шонкы прослезился.

Алакоз сдвинул брови; его насупленный, угрюмый вид всполошил Шонкы.

– Послушай, что потом было! Я очернил тебя, Алакоз, специально чернил, чтобы вызвать доверие кенегеса и проникнуть в его замыслы!.. Он мне поверил и предложил служить ему. Ему и хивинскому хану. Потом отпустил.

Так, так! Ну, а как же самое главное?..

– Убить его я не смог! Он никогда не остается один, его все время окружают люди, много людей!.. – Шонкы шмыгнул носом. – Но о самом важном я пронюхал: через две недели, в понедельник, три тысячи нукеров выступят против нас… И еще одно: я встретил в Хиве Му-хамедкарима. Он тоже переметнулся на вражескую сторону… Объясняет это тем, что дед, мол, его принудил… и Каракум-ишан. Вот его проклятущего деда, старого хрыча, потерявшего разум, я уж точно прикончу!.. Сбить с толку такого джигита…

Приближение беды сплотило всех, кто строил укрепления, готовился дать отпор врагу, еще больше. В крепости на Казахдарье была оставлена сотня во главе с Зарлык-ханом. Все же остальные основные силы сосредоточились теперь в новой крепости, которая спешно возводилась на пути врага. Люди уже дали ей название: «Кыркала» – «Город в степи». Население близлежащих аулов работало здесь денно и нощно; теперь к ним на помощь прибыли воины.

Однажды в Кыркалу прилетел на взмыленном коне Шонкы и возвестил:

– Я убил этого занюханного суфия, деда Мухамед-карима!

Никто ему не ответил, и, озадаченный молчаливым осуждением, Шонкы поспешил скрыться подальше от глаз людских. Он нашел укромное местечко на небольшом холме. Здесь он почувствовал себя в безопасности… «Никогда не угодишь людям, никогда!.. Неужели они мне не верят, а? Ведь я открыл всем и каждому правду, чистую правду! Кенегесу я признался, что я лазутчик Алакоза. От Алакоза тоже не скрыл, что кенегес отпустил меня только при условии, что я перейду на его сторону… Верно и то, что скоро здесь объявятся хивинские нукеры – целых три тысячи!.. Что же остается мне?.. Взять сторону тех, кто победит? Это тоже правда! Но ее пока надо скрывать, скрывать от всех!»

– Эй, джигит, что это ты здесь прохлаждаешься, когда все надрываются на работе?

Шонкы увидел Гулзибу с большим медным кувшином на плече. Он как кошка спрыгнул с холма, взял у Гулзибы кувшин и прильнул ртом к его носику. Пил он жадно, долго.

– Спасибо, красавица! – пробормотал он и передал ей кувшин.

Не скрывая неприязни, Гулзиба сверкнула глазами и пошла своей дорогой. По нескольку раз на день она приносила джигитам холодную воду.

Когда она всех напоила, отыскала Ерназара и шепнула ему:

– Алакоз, не верь Шонкы! У него сорочий нрав, нельзя ему доверять!..

Ты напоила людей? – раздраженно перебил ее Ерназар.

– Собака, виляющая хвостом, опаснее пса, который лает… – не унималась Гулзиба.

– Хватит болтать, – отмахнулся Алакоз. Гулзиба вздохнула и, подняв пустой кувшин на плечо, ушла.

* * *

Понедельник, злосчастный понедельник, приближался неотвратимо. Люди работали в Кыркале до изнеможения, но все-таки не успели. В окрестностях Кыр-калы появились первые хивинские нукеры.

Началась суматоха. Обе стороны не были осведомлены точно, какими силами располагает противник. Поэтому никто не решался начать действия первыми. Затишье это таило большую опасность: расслабишься – тут враг и нападет неминуемо… Алакоз знал это и неутомимо подбадривал соколов:

– Соколы, друзья! Человек, боящийся опасности и несчастья, никогда не узнает счастья! Держитесь смело и мужественно! Враг не должен ступить на нашу землю, осквернить её. Она священна для каждого из нас! – Откуда только брались у него силы? Он не спал, не ел – все время на коне, среди людей…

К Алакозу приблизились два джигита, которых он посылал на разведку.

– Ерназар-ага, вражеское войско разделилось на две части, – отрапортовал один из них, – одна во главе с кенегесом и Саипназаром, взяла направление на Казахдарью! К нашей крепости!

– Абди-бий, – обратился Ерназар к военачальнику, – возьми с собой Шонкы и Рахманберды и вместе с ними поспеши к Зарлык-хану. Передай ему: враг направляется к ним. Пусть готовятся принять бой! Надо выставить против хивинцев всех мужчин – не только соколов.

Абди-бий, Шонкы и Рахманберды выехали из северных ворот Кыркалы, и почти одновременно с этим хивинцы начали атаку с южной стороны.

Поднялась стрельба, поначалу беспорядочная: она набирала силу. Тишина сменилась сражением, грохотом. Сеча шла жестокая. Стонали раненые – их некогда и некому было выносить с поля боя, – жалобно звали: «Мама! Мама!», взывали: «Помогите, помогите, братья!»… Вскоре под каждым кустом тамариска, на каждом шагу лежали настигнутые смертью люди.

Джигиты под водительством Абдурахмана, который носился на коне как ураган, теснили, громили врага; под их бешеным натиском нукеры ретировались, бежали, крича-причитая: «О аллах, спаси наши души!» Соколы рубили их без пощады и жалости… Среди хивинцев вдруг пробежал-прошелестел шумок: «Наши! Наши подоспели!» Снова завязался ожесточенный бой. Гром выстрелов, звон сабель, глухой стук копьев… Лязг, скрежет, стоны, крики… И не было этому конца.

Алакоз и Абдурахман летали как орлы среди своих соколов, воодушевляли их, рубили неприятеля направо и налево. На подмогу хивинцам двинулась туча пеших нукеров – их было не меньше пятисот.

– Друзья, родные, смелее! Это последний резерв врага! Держитесь, не поддавайтесь страху! Без паники! Еще немного – и мы победим! Вперед!

Абдурахман оказался в окружении. Алакоз бросился к вражескому кольцу. С саблями наголо навстречу ему ринулись хивинцы. Конь спасал Ерназара от сабельных ударов своим змеиным ходом. Ерназар разил противника без промаха. Вот упал один, другой… Однако спасти Абдурахмана Ерназар не успел: Абдурахман повис безжизненно, мертво, ноги его оставались в стременах. Не желая оставлять врагам тело друга, Ерназар взвалил его на своего коня и взял направление на Кыркалу. Соколы помчались за ним вслед: кто-то решил, что бой проигран, кто-то – что окончен… Они двигались к Кыркале быстрее ветра. Враг их не преследовал; нукеры тоже не разобрались – окончен бой, выигран или проигран. В этом месиве людей и коней и правда невозможно было определить, кто победитель, а кто побежденный…

Наступил закат. Похоронили с почестями Абдурах-мана. Ерназар видел – соколы взбудоражены, обеспокоены результатами сражения: много, слишком много людей погибло… Он счел необходимым – другого выхода не было – отступить к Казахдарье; там, рассудил он, воссоединятся они с джигитами Зарлык-хана, а стало быть, станут сильнее. Однако этот приказ породил среди военачальников и соколов разногласия. Раздались голоса, что отступление равносильно полному поражению… Ерназар воспринял ропот и недоверие как предательство, как попытку подорвать единство и согласие в минуту опасности. Разъярившись, он принялся охаживать плетью тех, кто пытался оспаривать его приказ.

Однако ярость – плохой помощник. Несколько военачальников вместе со своими соколами тайком покинули это дьявольское, это зловещее место. Население крепости стало волноваться…

К рассвету Кыркала опустела. На месте недавнего сражения царили мертвая тишина и тишина мертвых…

По пути к Казахдарье к Алакозу подъехала Гулзиба:

– Отец страны, чует мое сердце беду! Надо что-то предпринять!

– Что? Что именно?

– Возьми с собой самых верных соколов и отправляйся сейчас, немедленно, к русским! Они окажут нам помощь! Должны оказать, иначе…

– Эх, Гулзиба, Гулзиба! Правду говорят: у женщины волос длинный, а ум – короткий… Неужели ты не понимаешь?.. Если я покину вас сейчас, враги поработят страну. Не оставят вас в живых – перебьют всех до единого…

– Чувствуешь ли, видишь ли, мой единственный, что в нашем войске начался разброд?

Гулзиба задела самое больное место – бросила горсть соли на кровоточащую его рану. Он в сердцах огрел ее плетью. Еще, еще… Гулзиба закрыла лицо и под свист плети умоляла его слезно:

– Послушайся меня!.. Моего совета! Дорогой мой, любимый! Послушайся!

Алакоз отпрянул от нее и помчался прочь. К нему наперерез несся всадник. Он размахивал руками и кричал что-то отрывисто, бессвязно. Ерназар с трудом разобрал, что в сторону Бухары через горы Борши направляется караван русских купцов.

– Спросил ты у них – окончилась Крымская война? – нетерпеливо задал вопрос Ерназар.

– Да, да!

– За кем победа?

– Не знаю… – запыхавшийся сокол смутился.

– Эх, растяпа, как же ты не догадался спросить? – Ерназар поискал кого-то глазами, не нашел и помчался во весь опор сам к горе Борши. Но каравана он там уже не застал, повернул обратно.

Неподалеку от Казахдарьи к нему присоседился Шонкы.

– Ой, пропали мы, пропали наши головушки, погибли мы! – горько причитал он.

– Ты что разнюнился, как баба? – вознегодовал Ерназар и ткнул концом пики Шонкы в грудь.

– Пропали мы, Ерназар-ага, все пропали! – ревел Шонкы, размазывая слезы по грязным щекам. – Зарлык-хан попал в плен! Его захватил и увез сотник Му-хамедкарим!

– Что? Что ты несешь?

– Я передал твои слова Зарлык-хану, но он ослушался, не утерпел и вместе с Абди-бием вступил в бой… В это время кто-то пустил слух, что Ерназар Алакоз сбежал, спасая свою голову, к русским! Началась паника! Вот тут-то Мухамедкарим изловчился и…

Алакозу показалось, что над ним разверзлись небеса.

– Соколы! – врезался он в гущу джигитов. – Братья! Вперед! Русские победили! Они выиграли войну! Крымская война закончилась! Теперь к нам придет помощь! – Он размахивал над головой саблей и носился-метался на своем боевом коне среди понурых всадников.

Они подняли головы и последовали за Алакозом.

У Казахдарьи на ногах были все – соколы и мирное население окрестных аулов. Все взяли в руки оружие или то, что могло его заменить. Все до единого. Все, кто мог держать ружья, копья, сабли или палки, мотыги, кирки. Ерназар был до слез растроган единодушием и мужеством людей.

– Народ! Дорогие мои! Удачи вашим делам! Хвала вашему мужеству! Враг пожелал разрушить нашу землю – дадим ему отпор! Так велит нам наша священная родина, к этому призывает нас дух наших предков, наших дедов и отцов! Люди ответили ему:

– Мы слышим тебя, Алакоз! Мы с тобой, Алакоз! Мы с тобо-о-ой!

Атака хивинцев была отбита. Черная вражеская туча разметена народом. На новую атаку нукеры не решились и кольцом окружили Казахдарью. Крепость оказалась в осаде…

Миновал день, два, десять, пятнадцать дней миновали. Враг осаду не снимал.

21

Все, все было против каракалпаков… Русские проиграли Крымскую войну. Внешнее и внутреннее положение России осложнилось. России не до того было, чтобы разбираться в чужих делах, – впору бы в своих разобраться, со своими управиться… Напряженные отношения с западноевропейскими государствами и Турцией; восстание Шамиля; волнения в деревнях…

Погиб сраженный вражеской пулей Михайлов – погиб печальник за судьбу каракалпаков… Тенел остался совсем один – без старшего друга, наставника и защитника. Новый сотник воспротивился, не пожелал оставить Тенела своим денщиком. Он считал его одним из виновников гибели Михайлова. Поначалу он вообще чуть было не расстрелял парня. Спасло Тенела заступничество солдат. Однако из армии его выгнали, тут уже никто не мог Тенелу помочь…

Он очутился один на один с горами, в чужой стороне, в полном безлюдье…

Каллибек, претерпев множество трудностей и злоключений, все-таки пробрался к туркам. Его схватили дозорные на одной из застав и отвели к командиру. Се-догривый, напыщенный офицер с густыми белыми усами и мясистым багровым носом осведомился у солдата:

– Дагестанец? Из мюридов Шамиля?

– Я каракалпак! – вместо солдата выпалил Каллибек.

– Кто, кто?.. Не морочь мне голову! Ты русский шпион! Признавайся! – завопил офицер, вдруг впав в ярость.

– Нет, нет, я сам, я по своей воле! Я перебежчик! Перебежчик я! – заволновался Каллибек.

Он знал, что в военное время не очень-то церемонятся с лазутчиками, и поспешил все, все о себе рассказать… И о своей родине, и о намерении учиться наукам у великого турецкого брата…

Однако он видел: ему не поверили. У офицера побагровело лицо, глаза налились кровью.

– И кого пытаются обхитрить! Нам эти штучки известны!.. А ну, – зыркнул он на солдата, – теперь ты поведай ему о том, кто мы такие и откуда!..

Солдат повалил Каллибека навзничь. Его тяжелый сапог навис над лицом Каллибека.

– А ну, признавайся, зачем тебя подослали? – устрашающе прошипел он.

– Я не лазутчик! Я сам, добровольно!..

– Делай с ним что хочешь! – скомандовал офицер и поднялся навстречу англичанину, незаметно подошедшему к ним.

Солдат поставил сапог на лицо Каллибека и провел им от подбородка ко лбу. Орлиный нос Каллибека пополз вверх, лицо окрасилось кровью. Он завопил от боли. Англичанин наклонился над Каллибеком и умелым, привычными движениями вправил ему нос. Потом достал из кармана бутылочку с какой-то жидкостью и дал Каллибеку понюхать.

– Нос – важная деталь человеческого лица. Он делает человека красивым или безобразным, неузнаваемо меняет его… – объявил англичанин. – Вот, посмотрите внимательно – перебежчик теперь на себя непохож, не правда ли? Его теперь никто не сможет узнать! – Англичанин поднялся с колен, приблизился к офицеру. – Я возьму его себе. Он сгодится как носильщик или слуга! Я могу вам за него заплатить! – Он полез в карман, вынул две золотые монеты и швырнул их на землю, солдату под ноги.

Каллибек понял, что торг идет за его голову. Это доставило ему не меньшее страдание, чем обжигающая боль в сломанном носу. Он клял себя за глупость, проклинал свою судьбу…

22

Каракалпаки привыкли к тяготам существования: притерпелись и к скудной пище, и к убогому жилью, и к нехитрой одежонке. Лишь просторы степей, напоенных ароматами трав, были у них обширны и бескрайни. Привольная степь была единственным их богатством и радостью, к ней они были привязаны всей душой, всем сердцем, точно к матери родимой. А еще каракалпаки привыкли к мутной, но прохладной, самой сладкой и вкусной для них воде Амударьи.

Осада крепости на Казахдарье оторвала их, изолировала от степных просторов и от сладких вод Амударьи. И каракалпаки ощутили себя затворниками, почувствовали себя как в зиндане.

Солнце с каждым днем набирало свою летнюю, беспощадно палящую силу. Оно пылало над крепостью жарким костром, сводя людей с ума, лишая их последних сил и воли к сопротивлению. Загоны для скота, циновки на юртах, травы – все высыхало, засыхало под всепроникающими солнечными лучами… Попади сюда хоть искорка – вся крепость мгновенно превратилась бы в гигантское пепелище.

Осада продолжалась…

Люди и скот бродили по крепости, томимые жаждой, – хоть бы глоточек, один глоточек холодной воды! Хоть бы крошечное местечко в тени… Начался падеж скота. Потом пришла новая страшная беда – брюшной тиф, он косил людей как косой.

Осада продолжалось…

Сердце у Ерназара разрывалось на части, но он был бессилен против нестерпимого зноя, отсутствия чистой воды, против тифа… Он истощал, почернел, будто солнце выжало из него все жизненные соки. Но он жил и помогал жить другим. Жить и надеяться. Он ждал и своим примером заражал других, ждал помощи от русских. Ждал чуда. Люди видели его в разных уголках крепости, он был всегда среди них, всегда с ними. Ерназар не уставал говорить им о светлом будущем, о светлом завтрашнем дне…

Однако наступил момент, когда они устали ему верить… Народ все таял и таял, люди теряли близких, и вместе с ними таяли их надежды, уходили последние силы…

Осада продолжалась…

Кончился корм для скота, весь – вплоть до циновок… Люди гонялись за скотиной, чтобы успеть забить ее, не лишиться хотя бы пропитания. Началась охота живых за живыми!.. Военачальники и бии стали открыто роптать, выражать недовольство Ерназаром, требовать, чтобы ворота крепости были наконец открыты…

Больных и умерших все прибавлялось и прибавлялось с каждым днем; мертвых не успевали хоронить.

Осада продолжалась…

Вражеские нукеры каждый день, методически, предпринимали по две коротких вылазки. Постреляют-постреляют и отступают. Ерназар все надеялся, что терпение хивинцев иссякнет и они отойдут, снимут осаду…

Однажды к Ерназару прибежали соколы, стоявшие н-а карауле у крепостных ворот, и доложили: к воротам подъехали два всадника в черных одеждах, с черными флажками на пиках.

Ерназар решил: вести переговоры с бирючами,^[11] которые пожаловали с траурными флажками – символами несчастья, он не будет. Он приказал, чтобы самые меткие стрелки взяли их на мушку и застрелили. Вскоре к нему стремглав примчался еще один стражник. «Господи, уж не Хожаназар ли один из этих черных всадников?»– ослепила Ерназара ужасная мысль.

– Ерназар-ага, это… это… Маулен и Мадреим! – выдавил он наконец из себя. – Мы сняли их с коней выстрелами, но… они убиты давно. Их привязали к седлам уже мертвыми!

Эта весть была хуже, страшнее той, что он ожидал… Последняя надежда на спасение страны, народа, ханства рухнула.

За крепостными стенами кругами как бешеный носился на коне Саипназар и вопил, вопил:

– Люди! Открывайте ворота, рушьте крепостные стены! Выходите! Алакоз погубит вас всех до единого! Никого не пожалеет! Он не пощадил даже своих сподвижников! По его приказу только что застрелили Маулена и Мадреима!.. Лю-у-у-ди-и-и! – надрывался Саипназар.

Толпы людей ринулись к воротам.

– Люди, люди! Разве можно верить изменникам! – остановил их повелительный голос Ерназара. – Он лжет! Это враги убили наших послов, убили уже давно и мертвых привязали к седлам! Враг жесток! С ним надо сражаться, нельзя сдаваться ему на милость! Милости не будет!.. Люди!

Однако толпу остановить было уже невозможно. Ерназар кличем созвал верных ему соколов, и они сами стали пробиваться к воротам.

– Дорогие мои! Давайте откроем ворота, но… чтобы сразиться! С врагом сразиться! Не сдадимся живыми в руки врагов и предателей!..

– Не сдадимся врагу! – дружно поддержали Ерназара его соколы. – Не сдадимся! К бою!..

К немногочисленному хору голосов прибавлялись все новые и новые голоса, и вот уже по крепости и за ее пределами понеслось: «Не сдадимся! Не сдади-и-имся-а-а! На врага!»

Главный хивинский военачальник отдал команду Ерназару-младшему и Саипназару:

– Возглавьте каракалпакских воинов – и вперед! Да сбудутся ваши мечты и надежды! Вперед!

Два людских потока, две людские лавины, устремились навстречу друг другу, смешались, закрутились в страшном, смертельном водовороте сражения. Каракалпаки бились с каракалпаками: брат шел против брата. Ерназар Алакоз грудью встал против Ерназара-младшего, против предателя…

Гулзиба не отставала от соколов, храбро отражала натиск врагов. Однако все время держала в поле зрения Шонкы, глаз с него старалась не спускать. Словно тень, неотступно следовал он за Ерназаром, и это вызывало у нее самые худшие подозрения, сосущее чувство тревоги… Она догнала Шонкы и властно потребовала:

– Эй ты, поворачивай за мной! Гони коня следом!

– Женщина, не стой на дороге! – огрызнулся Шонкы и увязался снова за Алакозом…

Два Ерназара оказались лицом к лицу.

– Предатель! Я обучил тебя ратному делу! Не думал я, не предполагал, что ты посмеешь поднять оружие против меня! Против своего народа!.. – грозно крикнул Алакоз.

Ты еще не уверился в своей глупости, Алакоз, в своих ошибках? – перебил его Ерназар-младший. – Брось оружие! Вспомни, твой сын в плену! Люди никогда не станут верить человеку, у которого нет жалости к собственному сыну! Не поверят, что такой человек может быть милосерден к чужим детям! Смирись, сдайся! Может, мне удастся спасти тебя! Испросить у хана жизнь для тебя! Пойми, Алакоз, ты проиграл!..

Алакоз покраснел от гнева, ринулся на своего врага. Все остальные прекратили бой, остановились и в одно мгновение превратились из воинов в зрителей. Два вожака страны, разделившие ее и ее народ надвое, встретились в единоборстве.

Два Ерназара, съезжаясь на конях, ударяли, цеплялись саблями, как бараны рогами; наскакивали друг на друга, словно петухи; вступали, спешившись, врукопашную; снова оказывались верхом и продолжали биться копьями и саблями… Их кони и те затеяли меж собой схватку – грызлись, ударяли один другого копытами, лягались… Сабли скрещивались в поединке, звенели, блестели на солнце, ослепляли людей; они неотрывно, точно загипнотизированные, следили за битвой двух палванов, двух каракалпаков, из которых один был отцом народа, другой мог стать им.

Алакоз начал одолевать своего противника, уже занес над его головой саблю. Кенегес вдруг резко отпрянул и сломя голову поскакал прочь. Не успев разобраться, в чем дело, Алакоз увидел, что мимо него вихрем пронеслась Гулзиба. Она гнала, гнала, гнала – на виду у всех! – вожака-предателя… Конь Ерназара-младшего мчался как дикая лань. Гулзиба не могла нагнать его, но обратить изменника в паническое бегство – это ей удалось!

Хивинские нукеры, чертыхаясь и проклиная трусливого черношапочника, по приказу главного военачальника устремились вперед. Какой-то всадник, хохоча, приблизился к Гулзибе; он изготовился было схватить ее в охапку – Гулзиба саблей отсекла ему голову, голова покатилась с плеч в пыль.

Гулзиба не осознавала до конца, что она делает, как действует, – она просто сражалась с ненавистными врагами. Ее сабля снесла голову еще одному хивинцу; Гулзиба подцепила ее на кончик сабли, высоко-высоко подняла и помчалась к своим, радостная и напуганная. – Молодец, Гулзиба! Молодчина! – громко, во весь голос похвалил ее Алакоз.

Он еще не закрыл рот, как погнавшиеся за Гулзибой три всадника почти одновременно выстрелили ей в спину. Как подрубленное дерево, на полном скаку Гулзиба повалилась на землю. Замерли, замолкли все – и враги, и свои. Забыв обо всем на свете, Ерназар оказался возле нее. Гулзиба была в крови. Он наклонился над ней, поднял ее голову.

– Гулзиба, моя Гулзиба!.. – шептал он непослушными, помертвевшими губами.

Гулзиба услышала его, узнала, широко раскрыла глаза.

– Это ты, мой Алакоз? Ты? Дай я обниму тебя! Не таясь! В первый и последний раз, перед всеми людьми! – Она не могла даже пальцем пошевельнуть – жизнь покидала ее, уходила. – Ох, душа моя, что-то руки не слушаются меня, прости!..

Алакоз поднял Гулзибу на руки, бережно притронулся к ее нежным губам.

– Меня прости, Гулзиба! Меня! Я не смог сделать тебя счастливой!

– Нет, нет, я счастлива! Век бы лежала вот так, на твоих могучих руках… Да, да, что-то еще… не оставь Тенела, а он тебя никогда не оставит! Все покинут, а он будет рядом…

– Не говори больше! – Алакоз еще раз бережно, любовно прикоснулся к ее губам.

– Дай мне слово, любимый… признай меня своей женой!

– Душа моя, любовь моя, ты самая любимая моя жена! Самая дорогая… Самая драгоценная…

Глаза Гулзибы озарились радостью – в последний раз! Потом начали гаснуть, меркнуть, затухать – так гаснет, меркнет, затухает лампа, когда в ней кончается масло… Глаза Гулзибы закрылись, скрылись за веками, точно две луны за облаками, но на губах замерла, осталась улыбка облегчения и счастья.

По белым как мел щекам Алакоза текли-струились слезы, он прижимал, все прижимал к груди безжизненное тело Гулзибы… Точно величайшее сокровище, Ерназар трепетно положил Гулзибу на вершину маленького холмика…

Сражение разгорелось снова. К вечеру хивинцы начали одолевать каракалпаков. Соколы покатились назад. Старейшины родов стали требовать, чтобы Алакоз прекратил бессмысленную бойню… У него на глазах двое самых преданных ему военачальников перешли со своими соколами к противнику – с белыми флагами!.. По крепости метался Бердах и взывал к людям:

– Народ! Можно жить даже без глаз, но нельзя жить без родины! Не выпускайте из рук оружие!

– Народ мой, люди! Прислушайтесь к словам своего певца! – увещевал Алакоз. – Он наш язык, наш разум, наша честь!

– Сын мой, Ерназарджан! Не теряй мужества! Веди вперед своих черноглазых сыновей! Они все – твои дети! – подбадривал его Кумар-аналык. – Забудь о своих печалях и помни о твоих детях!

Каракалпаки с ружьями, лопатами, топорами, вилами, палками снова двинулись вслед за Алакозом. Нукеры брали их на прицел и снимали одного за другим. Люди падали, будто камыш под серпом. Защитники крепости стали отступать назад, за ворота. Однако женщины и дети бросились на поле боя: они хотели отыскать своих родимых, своих кормильцев, полегших здесь… Поднялся стон и плач.

Ерназару удалось все-таки собрать соколов и опять ринуться в сечу. Но сеча теперь напоминала свалку, беспорядочное месиво из людей, копьев, сабель, коней…

Заметив вдали кенегеса, Алакоз повернул коня к нему. Шонкы не отставал. Вот он уже совсем близко.

– Ерназар-ага, осторожно! Справа… сзади опасность, справа! – Шонкы находился от Алакоза слева, он взял ружье на изготовку. Ерназар оглянулся вправо. Шонкы нажал на курок.

Ерназар перелетел через голову коня. Шонкы помчался к младшему Ерназару.

– Застрелил, застрелил его! Я!.. Я!.. – гордо возгласил он. – Я тебя спасал!.. Спас!.. Он мертв!.. Ура!

Младший Ерназар сорвал с головы черную шапку и начал размахивать ею:

– Джигиты! Люди! Народ! Алакоза нет больше! Нет! Он мертв!

Два слова-«Алакоз мертв!»-пронеслись над головами людей как раскат грома, как разбушевавшаяся буря, как ураганный смерч. Все вмиг остановились, затихли, замолчали. И только два глашатая кидали в это безмолвие, в это вымершее царство слова:

– Люди! Люди! Безбожник Алакоз убит! Безбожник Алакоз мертв! Конец войне! Войне конец!..

Появился Каракум-ишан. Он держал в руке свою белую чалму, держал, как знамя.

– Народ! Алакоз убит! Он натравливал мусульман на мусульман! Его покарал за это аллах! Мир! Ми-и-ир! Расходитесь по домам!..

Вместе с хивинским войском Каракум-ишан двинулся в глубь страны. Первым делом они направились к аулу, к дому Алакоза.

Главный военачальник опередил их! По его приказу юрта Ерназара была подожжена и теперь догорала… С младшими сыновьями Алакоза хивинцы зверски расправились – головы мальчиков валялись в пыли, перепачканные кровью. Рабийби и две ее дочери находились в беспамятстве. Их связали одной веревкой и бросили рядом с пепелищем. Кумар-аналык сидела, привалившись спиной к опрокинутому котлу, окаменев от горя.

Младший Ерназар содрогнулся от этой жути. Но и оторваться не было сил, его что-то притягивало, притягивало: «Смотри и запоминай на всю жизнь!» Саип-назар не мог заставить себя взглянуть на семью Алакоза и его дом – на то, что было когда-то его семьей и его домом. Закусив до крови губу, он опуетил голову на самую грудь.

Главный военачальник заметил, какое впечатление произвела учиненная им расправа на каракалпакских биев. Это вызвало у него презрение и злобу. С исказившимся лицом ткнул он саблей в сторону пепелища и отчеканил:

– Ерназар, Саипназар, за дело, быстро!

В сопровождении других каракалпакских биев они подошли к пепелищу. Откуда-то взялись лопаты. Все принялись разбрасывать золу, копать землю в том месте, где раньше находился очаг. Очаг, который служил роду Алакоза поколение за поколением.

Главный военачальник поднял и опустил голову; нукеры тотчас же вытянулись в ряд цепочкой из взрыхленного, перепаханного круга – сметенной с лица земли юрты Алакоза – и до самой Казахдарьи. Нукеры начали рыть узкий – в полшага – арык; мутная вода Казахдарьи заспешила-побежала по арыку и вскоре затопила круг… Грязная, с ошметками обгоревших кошм, вода покрыла, затопила жилище вожака каракалпаков.

Каракалпаки стояли в похоронном молчании; до многих, кажется, лишь сейчас стал доходить смысл происшедшего.

Чтобы нарушить эту погребальную тишину и отвлечь своих добрых мусульман от грешных мыслей, Каракум-ишан громко и уверенно обратился к ним:

– Мусульмане, вам выпали божья милость и милосердие! С вашим, с нашим извергом Алакозом покончено! Навсегда!.. Довожу до вас еще одну счастливую весть: русские потерпели поражение от турок! От мусульман! Главный военачальник священной Хивы, соблаговолите послать своих храбрых воинов к «русской стене»! Пусть они уничтожат ее! Пусть от неверных и следа и духу не останется на нашей земле!

Главный военачальник собрался отдать распоряжение, но нечаянно встретился взглядом с Кумар-аналык. Ее глаза, как два хауза, из которых постепенно, медленно текла-утекала вода, лихорадочно блестели. Блестели, чтобы раз и навсегда высохнуть… Он вздрогнул всем телом и подал знак есаулу. Тот вынул из торбы окровавленную голову Ерназара.

– Ну, убедилась теперь, ведьма?.. – прорычал хивинец.

Кумар-аналык рванулась к сыну.

– Сыночек мой! – прошелестел, как весенний вдте-рок, ее голос. Она поднялась, выпрямилась, взглянула пронзительно на главного военачальника, пошатнулась, опять выпрямилась. – Голове Ерназар Алакоза предстоит пройти через многие испытания!.. Сделай последнюю милость – дай мне ее на минутку!