Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

– Это действительно так! – продолжал Зарлык. – Утверждают даже, что Фазыл и тот зол на ханских чиновников. Они заставили его испрашивать разрешение на сегодняшний свадебный той.

– Чтоб он сгинул, этот Фазыл! – в сердцах воскликнул Ерназар. – Он выжимает из людей все, до последней таньга, для своего любимого хана! Самому, видно, мало остается, вот и скулит, жалуется на ханских мехремов! – Ерназар брезгливо сплюнул.

– Я думаю, очень важно связать наших биев письменной клятвой. Устного договора мало – уж очень они увертливые и скользкие, совсем как большие рыбы в руках! – возбужденно говорил Генжемурат.

– Михайлов когда-то советовал то же! – встрепенулся Ерназар. – Клятва эта должна быть проникнута верой в завтрашний день!

– Хорошо бы заставить каждого бия подписаться под ней и еще – приложить свою печать. Если кто-нибудь из них замыслит отказаться от общего дела, народ сунет такому под нос эту самую клятву. – Зарлыку понравилось собственное предложение. – В клятве обязательно должны быть слова насчет того, что каждого, кто нарушит слово, ждет жестокая кара.

– Возвратятся бии, которые сейчас в походе вместе с хивинцами, тогда соберемся все вместе и потолкуем! – решил Ерназар.

– Можно собраться в моем доме! – заявил Генжемурат.

– Нет, на этот раз соберемся у Ерназара-младшего. К нему близко расположены все основные аулы! – сказал Ерназар.

– Сколько мы всего перевидали, пережили, сколько раз обжигались! Я предлагаю составить клятву, тогда будет что обсуждать, – сверкнул глазами Зарлык.

Лицо Ерназара осветилось теплой улыбкой.

– Твой совет разумен! – похвалил он Зарлыка.

3

Ханский дворец величествен и красив, но только на неискушенный взгляд. Ибо нельзя говорить о величии и красоте, если они скрывают порок. Все, кто был близок к трону и хану, жил в постоянном страхе, в боязни за свое будущее, за свой завтрашний день. В любой момент мог созреть и перевернуть все заговор – прощай тогда почет, привилегии, блага и повиновение тех, кто ниже тебя!.. Здесь каждый обманывал, наушничал, клеветал, доносил, наговаривал, выслеживал, готов был на любую пакость, на любую мерзость. Лишь бы самому уцелеть, всплыть на поверхность, поближе, поближе к трону и взору ханскому… Если каким-то чудом сюда попадал человек с чистой душой и чистыми помыслами, он был вынужден уподобиться остальным; не дай бог стать бельмом на чужом глазу! Тот же, кто шел против течения, мгновенно выбрасывался вон.

…И все же хан – это хан, а дворец – это дворец! И власть их не скоро и не так просто рухнет! Гнилая, да цепкая… Каждый раз, когда хан умирал или его свергали, народ вздыхал с облегчением, надеясь, что новый будет справедливым и гуманным.

Людям свойственны стойкие заблуждения… Однако все оставалось в основе своей по-прежнему. Дворец и те, кто был туда теперь допущен, интриговали, завидовали, враждовали, чинили подлости…

Последний хивинский хан отличался от своих предшественников лишь одним: он никогда не приписывал себе того, что советовали ему или делали его приближенные. Если какой-нибудь сановник предлагал нечто разумное, что приносило ему, хану, пользу, он отмечал его, хвалил при всех, даже награждал. При неудачах и просчетах похвалы и награды заменялись поркой, а бывало, и виселицей… Поэтому-то приближенные не спешили вылезать с необдуманными советами да предложениями – стали остерегаться да помалкивать.

Хан был доволен тем, что утихомирил на время каракалпаков, – удалось распустить отряд соколов, готовых было в любой момент восстать против него и уйти под защиту русских!.. Откупился от зачинщиков чинами и должностями… Налоги поступают аккуратно, в срок, даже Алакоз в этом не исключение.

После мервского похода хан вызвал в Хиву Кара-кум-ишана и принял его вместе с другими сановниками.

– Я еще раз хочу отметить вашу мудрость и дальновидность, – обратился хан к ишану. – Благодаря вашему совету мы усмирили каракалпаков, обуздали самых непокорных…

– Вы очень милостивы к нам, недостойным!.. – Ишан склонился в нижайшем поклоне. – Когда на бахче созревает дыня, то об этом – по ее аромату – собака узнает раньше садовника. Мы, ничтожные, всего лишь собаки, верные псы великого Хорезма и ваши, о солнце священной Хивы!

– Каракум-ишан! Вы мудры, как философ, и красноречивы, как поэт! Наши предшественники не ошиблись, послав вас к северным границам священного нашего государства.

– Благодарю вас, ваше величество! – еще ниже склонился ишан. – Но хотел бы заметить, пользуясь вашим благоволением, что некоторые действия главного визиря вызывают у меня сомнения.

Главный визирь стал похож на ребенка, у которого вдруг отняли лакомство. Хан потребовал, чтобы ишан дал разъяснения.

– Когда при покойном хане в Хиву прибыл русский посол, главный визирь ввел хана в заблуждение! Да, да, в заблуждение! В результате был заключен договор, который вот этот человек скрепил печатью!

– Но ведь договор подписал хан, я всего лишь приложил печать! – поспешил откреститься главный визирь. – Когда же русский посол отбыл из Хивы, я, по вашему же наущению, изгнал из пределов государства того, кого он оставил вместо себя, то есть представителя России…

– У глупца сердце на языке, у умного язык в сердце, – изрек ишан внушительно, отчеканивая каждое слово. – Не горячитесь, не торопитесь, господин главный визирь, дайте мне высказаться. Я далек от мысли, чтобы вас бросили за это в адское пламя. Однако договор этот дает таким, как Алакоз, козыри в руки. К тому же, когда этот нечестивец и русский прихвостень был захвачен и посажен в зиндан, вы не смогли воспользоваться благоприятным моментом и от него избавиться.

– Но ведь вы сами умоляли нас сохранить ему жизнь! – взвизгнул главный визирь. – Вы сами!

– Меня обязывало положение, мое положение ишана каракалпаков, неужели вам не ясно?.. Язык, между прочим, можно сравнить с тигром: если держать его крепко – он вас охраняет, если распустить – он же вас и растерзает. Не перечьте каждому моему слову, господин главный визирь, не цепляйтесь попусту! Я всего-навсего хочу белое назвать белым, а черное – черным. Я не отрекаюсь от того, что просил за Алакоза! Но вы-то, вы-то должны были сообразить, почему я это делал?

– Я всегда докладываю нашему великому повелителю, что все разумные советы относительно черноша-почников исходят от вас, мой ишан! – счел необходимым пойти на мировую главный визирь.

– Наше великое солнце! Ханство, в котором нет единства, расползается, как истлевшая тряпка, вы сами нас этому учили! – обратился ишан к хану. – Прика жите, кому из нас продолжать говорить – мне или главному визирю?

– Вам! – Хан с тайным удовольствием наблюдал за этим диалогом – ничто не радовало его так, как грызня между его приближенными.

– Самая ужасная, самая непоправимая беда – разногласия во дворце! Ничего нет пагубнее этого, опаснее для власти и трона! – Голос ишана дрогнул. – Пусть о них никто никогда не узнает – ни друзья, ни враги… Но главная причина разногласий остается. Это договор с русскими!

– В интересах великого Хорезма – жить в мире и согласии с его соседями! – повысил хан голос.

– Наш мудрый повелитель! Ваш светлый ум обращен на благо и заботы о народе священной Хивы. На всем Востоке, после аллаха, одно солнце – это вы! Лучи, от вас исходящие, проникают во все уголки вселенной. И если они сольются, воссоединятся с лучиками турецкого султана, они дадут тепло и свет праведности всему миру! У нас есть могущественный друг – Великобритания. Союзница турецкого султана и всех мусульман. Если мы протянем друг другу руки, вселенная окажется нам всего лишь по подбородок! Будет взирать на вас смиренно снизу вверх.

Если бы пролетела муха, можно было бы услышать шорох ее крылышек – такая установилась тишина. Хан сосредоточенно думал и молчал.

…Перед тем как ишан отправился в Хиву, лазутчики донесли ему, что Ерназар вызывал всех биев на совет в дом младшего Ерназара; донесли ему и о вызывающем, непотребном поведении Бердаха на свадьбе у Фазыла. В пути Каракум-ишан размышлял, гадал, какая из этих новостей представит для хана наипервейший интерес.

– Мой ишан, я слышал, и не раз, что вы обладаете даром ясновидения, умеете предсказывать людям, что ждет их в будущем… – услышал ишан вкрадчивый голос хана.

Каракум-ишан внутренне содрогнулся: «Не иначе мои тайны стали известны главному визирю от Векторе! А визирь – будь он проклят! – донес обо всем хану!» Он поднял глаза на хана:

– О, я нижайше благодарю вас, ваше величество! Но способности у меня самые скромные. Просто хорошо знаю людей… Стоит мне взглянуть человеку в глаза, как я определяю, лжет он или говорит правду.

– Главный визирь просит для некоего Маулена должность; что вы скажете на это?

– Я считаю, будет куда больше пользы кормить Маулена постоянными обещаниями… В надежде на должность он сослужит Хиве добрую службу! Я даю этот совет, наше великое светило, исходя из натуры этого самого Маулена, уж его-то я знаю как облупленного!.. И еще, если позволите, один совет: хорошо бы в новый поход против туркмен послать и Алакоза. Он сильный, как бык! Если его понукать палкой, не жалея, он будет переть туда, куда вам надобно и выгодно.

Хан в душе подивился, как просто, безо всяких усилий достиг он того, ради чего, собственно, и вызывал к себе Каракум-ишана. Узкие глаза хана блеснули, словно их озарило молнией.

– Ваше величество! Я видел сон, который хотел бы поведать вам. Вы отправили, снилось мне, доверенного человека к турецкому султану…

– Я получил сведения, что разногласия между русским царем и турецким султаном усугубились.

– И в этом есть перст божий! – с придыханием и восторгом сказал ишан. – Много великих стран поддерживают турецкого султана. И если вы присоединитесь к ним, то солнце ислама будет торжествующе и победно сиять над всем Востоком!

С шумом открылась дверь, к главному визирю подскочил стражник и что-то зашептал на ухо. Главный визирь в смятении пал ниц перед ханом:

– Великий хан! В городе опять волнения и смута!

– Где мед, туда и слетаются пчелы, ваше величество! Я не исключаю, что это козни русских! – заверещал ишан.

– Эй, главный визирь, главный визирь! – с досадой и упреком произнес хан. – Радующая нас ложь лучше, чем правда, огорчающая нас! Испортить нам такую хорошую беседу!.. – Нельзя было понять, шутит хан или говорит серьезно; одно было видно: он не растерялся и не испугался. – Что же, выходит, и наши подданные – тоже враги наши? – вдруг вперил он свой взор в мехремов.

– Если не пресечь крамолу в корне, она может разрастись! Ребенка нужно утихомиривать и смирять, пока он в пеленках, ваше величество! – не унимался, продолжал поучать ишан.

– Ну что ж, с богом! – Хан стремительно поднялся. Кавалькада всадников во главе с ханом выехала из

дворца на площадь. Нукеры разгоняли там нагайками орущих, размахивающих руками возбужденных людей; военачальники, воодушевленные появления хана, отдали приказ пустить в ход пики. Толпа быстро рассыпалась, люди разбежались в разные стороны.

– О солнце великого Хорезма, стоит вам появиться, как все вокруг проясняется! Те, кто считал себя звездами, бесследно исчезают с горизонта! Смотрите, как опять стало светло и ясно! Но чтобы тучи вновь не заволокли наш небосклон, надо без пощады и жалости уничтожить зачинщиков! – с жаром увещевал ишан.

– Уничтожу всех до одного! – едва слышно отозвался хан. – Уничтожу – и снова в поход против Мерва!

К хану подскакал главный военачальник.

– Мой великий хан, бунтовщики разогнаны и усмирены! – доложил он. – Одному из главарей – Абдурахману – удалось скрыться!

– Куда он мог бежать?

– В Куня-Ургенч или к каракалпакам.

– Если он даже под землей скрылся, выволочешь его оттуда за волосы! Если на небо улетел, схватишь и опустишь его за ноги! Доставить его ко мне! Живого или мертвого. – Хан повернулся к главному визирю: – Немедленно вызывайте в Хиву Алакоза. Он отправится в поход против туркмен!

– Что касается вашего совета, – благосклонно обратился хан к ишану, – я предприму шаги, чтобы направить своего посланца к турецкому султану.

Как коршун слетел ишан со своего коня, обхватил руками передние ноги ханской лошади, дотронулся до подошвы ханских сапог, поцеловал – угодил прямо в золотые гвоздики.

– Я буду молиться аллаху за вас и вашу победу! – зарыдал он в экстазе. – Я верю в вашу победу!

4

Как приятно, как хорошо, как легко принимать гостей в начале осени! В огороде поспели овощи, в саду – фрукты. Вон сколько их – радуют глаз и сердце хозяина, предвкушающего, как он взгромоздит все это богат ство на праздничный дастархан! Гостей можно принять сколько угодно об эту пору, дом твой осенью никогда не тесен. Под любым деревом расстилай дастархан, украшай да нагружай его зеленью, овощами и фруктами!..

Ерназар-младший загодя со всем тщанием готовился к встрече именитых гостей – биев каракалпакской степи. Он приказал вычистить хауз, чуть не языком вылизать все вокруг своего большого дома и внутри его. Изо дня в день двор поливали, подметали, особенно в тенистых местах, где именитые гости будут восседать и вести важные беседы. Всюду, где только можно, расстелили-разложили узорчатые, многоцветные, как радуга, ковры, кошмы и мягкие маленькие одеяла… Одного своего работника Ерназар-младший даже сгонял в Хиву за грецкими орехами и виноградным соком. Но на этом не успокоился: собрал всех молодух аула и велел им выжать сок из пяти пудов моркови; людей же, которых назначил прислуживать на тое, предупредил, что на каждого гостя надо зарезать по овце, не менее того.

Гостей Ерназар-младший встречал самолично, у порога. Особый почет выказал Ерназар Алакозу: ему он подставил собственные плечи, когда тот слезал с коня, сам ввел его в дом.

Собрались все званые бии; были среди них и те, что принимали участие в походе хана против мервских туркмен. Каждого из прибывших волновали одни или почти одни и те же заботы и дела, но поначалу они вели неспешную беседу о том о сем и ни о чем. Зашла речь о мервском походе, и кто-то из биев, как бы между прочим, сообщил, что хан заметил отсутствие Ерназара. Тот вроде бы пропустил это сообщение мимо ушей: сидел спокойно, до поры отмалчивался. Заговорили бии и о трудностях, которые они – не приведи бог еще раз! – испытали при сборе последнего ханского налога… Кто-то мимоходом обронил, что в аулах даже сопливые ребятишки распевают песню Бердаха «Налог». Беседа вошла в нужное для Ерназара русло… Гости стали выявлять признаки нетерпения, стали чаще и требовательнее поглядывать на него. Ерназар включился наконец в общий разговор.

– Дорогие мои! – Он произнес два эти слова с особой интонацией – задушевно и многозначительно. – Дорогие мои! Мы не придаем значения поэтам и их песням, а вот народ – придает, и он прав… Кто первым открыто провозгласил, что жизнь становится из года в год тяжелее и беспросветнее? Бердах! В нашей маленькой стране около шестидесяти биев, а десятников и прочих начальников – не перечесть! Бердах поет, что мы сидим у народа на шее! Если хан приказывает взять у людей одно, мы сдираем с них вдвойне, а то и втройне. Прав поэт?.. Народ считает, что прав, вот и распевает его песни.

– У нас развелось слишком много голодных и нищих! Всяких оборванцев! Вот они и горланят непотребные песни! Когда мы были молодыми, такого не было! – вознегодовал один из биев. – Мальчишки!.. Разве дети в наше время позволяли себе насмехаться над почтенными людьми?

– Разделение людей в стране на голодных и на сытых – это разделение страны на две части! А нам бы надо не разъединяться, а объединяться! – страстно и строго поправил его Ерназар.

Хозяин дома был самым младшим среди биев и потому держался скромнее и тише всех. Однако слова Ерназара взволновали его.

– Ерназар-ага, когда мы вот так собираемся все вместе, мы становимся и умными, и дружными, и заботливыми отцами народа. И простые люди тогда уважают и ценят нас. Объединяться? Но ведь надо иметь цель – во имя чего, как? И против кого?

– Э-э-э, умников среди нас много, да ума нет! Горя много, да никто точно не ведает, из-за чего мы горюем! – откликнулся Рахманберды-бий.

– Дорогие мои, ваши слова – справедливый всем нам укор! – Алакоз вынул из кармана свиток. – Поэтому-то мы, чтобы не заниматься пустословием, вместе с Генжемуратом и Зарлыком составили одну бумагу! Это клятва. Если вы не возражаете, я вам ее зачитаю.

Ответом ему было молчание.

– Мы назвали ее «Клятва шестидесяти биев»… – Ерназар сглотнул от волнения слюну, выдержал паузу.

– Читайте, читайте, интересно! – загудели бии.

– «Клятва шестидесяти биев, – начал громко читать Ерназар. – В наши дни весь мир, вся вселенная лишились равновесия и покоя, будто закачались у людей под ногами. Отношения между странами, ханствами и царствами изо дня в день осложняются и ухудшаются: сильные поедают слабых, великие грызут малых. Если в такую смутную пору единство страны превратить в весенний лед, то над ее народом прольется дождь горя и скорби, а человеческая жизнь ничего не будет стоить…

Осознавая все это, мы, каракалпакские бии, клянемся в нижеследующем, в чем подписываемся и ставим свои печати:

Наше единство зависит от того, будет или не будет Каракалпакское ханство. Мы создадим его.

Каракалпакское ханство – самостоятельное ханство и как таковое отделяется от Хивинского ханства и становится единоличным хозяином земель и вод на территории, где проживают каракалпаки. Хан в нашем ханстве будет утверждаться но решению всех биев. Первым делом первого каракалпакского хана должно стать строительство большого канала с отведением вод из Амударьи.

Тому, кто будет верен ханству, по решению биев во главе с ханом будут пожалованы в аренду обширные пастбища и земли на берегах канала.

В ханстве не должно быть ни одной семьи, ни одного двора без земли и воды.

Обязуемся выполнять пункт договора между русским царством и Хивинским ханством о том, что запрещается иметь рабов, а также продавать и покупать невольников.

С соседними странами будем жить как с родственниками – в мире и согласии, вести торговлю. Будем хранить верность своей мусульманской вере, но не станем и враждовать с иноверцами.

Каракалпакское ханство постарается претворить в жизнь прекрасные мечты наших мудрых предков Ма-ман-бия и Айдос-бия о счастье народа. Чтобы дать знания нашим детям и обучить их наукам, в ханстве не будет делаться различий между науками русской, узбекской, казахской, турецкой или английской. Мы будем приглашать – при благоприятных обстоятельствах – ученых и образованных людей из разных стран; самые смышленые и одаренные дети будут иметь возможность получить образование в других странах мира. Каждый ребенок будет расти и воспитываться таким образом, чтобы он имел доступ и право пожинать плоды с тех самых саженцев, которые посадили наши предки. Каждый бий, каждый предводитель несет ответственность за судьбу молодого поколения…

Сила, охраняющая ханство, – его войско. Поэтому каждый бий, каждый глава рода является военачальни ком. Войско в Каракалпакском ханстве возглавляет хан, а каждый джигит является каракалпакским соколом… Если в том возникнет необходимость, каждый конь будет считаться общей собственностью. Если настанут дни испытаний для ханства, все рука об руку выступят на войну против врага, на защиту своей отчизны. Если не хватит своих собственных сил и над нами нависнет опасность порабощения, мы, согласно завету предков, обратимся за помощью прежде всего к России. Если же помощь не будет поспевать в урочный час, совет биев должен решить, к кому обратиться за помощью.

В Каракалпакском ханстве внутренними врагами будут считаться воры, а также взяточники, лжецы и лентяи. Тот, кто возьмет у другого в долг и не вернет его в срок, будет именоваться позорной кличкой – «должник».

Внутренние и внешние враги ханства будут подвергаться суду и наказаниям на одинаковых основаниях и условиях. Пощады им не будет…

Тот, кто нарушит данную клятву, будет предан казни, а все его имущество будет считаться собственностью ханства. Аминь!

Клятва составлена на берегу Казахдарьи, в месяце раджаб».

Стояла тишина, каждый собирался с мыслями, старался осознать значение документа, того, что он сулит.

– Ерназар-ага, все здесь, в бумаге, вроде бы продумано со всех сторон, – первым нарушил молчание хозяин дома. – Однако такое ханство, кажется мне, ну… невозможно его создать! Нет, нет! Оно возможно лишь в сказке… Если нам удастся когда-нибудь осуществить то, что здесь написано, о-о-о! За нами последует не только наш народ, но с нас захотят взять пример и другие народы. Вот было бы счастье! Всеобщее благоденствие!..

– Если народ создаст самостоятельное ханство и назовет его своим, доселе никому не известным именем – Каракалпакское, если его признают другие страны и народы, то это и будет, по-моему, самое большое счастье. Большего счастья нельзя себе вообразить! – заявил Генжемурат.

– Ого-го! Куда вас понесло! Ну и бахвалы же вы! – иронически протянул Джанибек-бий. Это был нескладный человек средних лет, с большой, как тандыр, головой. – Да разве возможно этакое для нас, каракалпаков! По божьему велению – так уж он создал нас! – наш трон – это земля, а корона наша – это небо! И все! И ничего больше нам не суждено!..

– А вдруг… а вдруг такое ханство возможно? – задохнулся от возбуждения и восторга молодой бий, перебив Джанибек-бия.

– Буду рад, подпишусь под клятвой и приложу печать! – отозвался Джанибек. – Ведь я пострадал от этих низких хивинцев больше других! Пожалел своих бедных да голодных – не стал драть с них налог, так что они, подлые ханские приспешники, учинили со мной?!.. Ради того чтобы избавиться от железной опеки Хивы, я готов пожертвовать собственной головой.

– А вот у меня имеется одно сомнение, – тонким голосом прогундел тощий-претощий Сырым-бий – не человек, а связка из кое-как подобранных костей. Все обратили к нему взгляды. В них были легкая усмешка и недоумение: и как, мол, такой тощий и хлипкий командует своими сородичами? Сырым-бий рубанул воздух рукой и продолжал:– Каждый бий – военачальник, так вы записали? А каждый джигит – воин! С этим я согласен, все это по справедливости и можно осуществить. Но вот… что каждый конь принадлежит войску… Это выполнить будет трудно…

– Ничего не трудно! – возразил Ерназар. – Каждый аул, каждый род находится под властью одного бия. Баи – тоже под его властью!

– Попробуйте заставить баев! Принудить их раскошелиться или пожертвовать своим достоянием! – воскликнул один из биев.

– К тому же, если будем заставлять да вынуждать баев, где же тогда свобода, где же справедливость? – прошептал Сырым-бий.

Подобное сомнение было на душе у многих, однако никто не отважился открыто поддержать Сырыма.

Кругленький, заплывший жиром Кадирмухамед-бий откашлялся, сдвинул на переносице свои широкие брови, поерзал, поерзал на месте.

Такого ханства быть не может, невозможно оно, разве только в сказках – правильно сказал Ерназар-младший. Зачем наваливать новые тяготы да бремя на нашу слабую мирную страну?.. Никто не отдаст своего коня, никто! По-моему, надо все оставить, как было всегда: отдавать Хиве в нукеры одного джигита от двенадцати домов! И жить себе поживать спокойно!

– Если большинство биев присоединится к клятве… Присоединишься ли ты? – спросил его без обиняков Генжемурат.

– Я должен пораскинуть умом… – не растерялся Кадирмухамед.

– Ерназар-ага, я готов подписаться первым под клятвой и приложить печать! – провозгласил громко Ерназар-младший.

Многие воззрились на него с изумлением, кое-кто завздыхал, закряхтел.

– Перо и чернила! – распорядился Алакоз. Перо, чернила и бумага были в ту пору диковинкой,

они имелись редко в какой семье. Ерназар-младший все заготовил заранее: он быстро принес и поставил в центре доску для теста – астахту, положил на нее белую бумагу, чернила и два пера, привязанных к тростниковым ручкам. Ерназар Алакоз склонился над астахтой, поставил подпись, приложил печать, затем уступил место Ерназару-младшему. Тот сдержал свое слово. Следующими были Генжемурат и Джанибек-бий. Джанибек долго возился со шнурком на мешочке, где хранилась его бийская печать. Все нетерпеливо, с замиранием сердца ждали – подпишется или нет. Вдруг передумает, увильнет, заупрямится: дело-то рисковое, новое! Он смущенно повертел-повертел печать и дрожащей рукой приложил ее к бумаге. Многие заулыбались, вздохнули с облегчением.

– Нельзя ли денек-другой повременить с решением? – осведомился Кадирмухамед, когда очередь дошла до него.

– Передайте дальше, – с осуждением взглянул на него Алакоз.

Один молодой бий, взяв клятву в руки, пылко произнес:

– Я рад, уважаемые бий, что мы совершаем дело, до которого не смогли додуматься наши предки.

– Э, не заносись и не похваляйся зря! Дорогой ты мой, и мы оставим множество дел следующему поколению! – охладил его пыл Алакоз.

– Ну уж! Что такого особенного числится за нашими так называемыми мудрыми предками? Такими, как Маман-бий или Айдос-бий? – выпалил вдруг Кадирмухамед, чувствовавший себя неловко оттого, что откололся от большинства.

– Чтобы правильно, по справедливости оценить прошлое, нужно иметь нормальную голову, хорошее соображение! А не такие птичьи мозги, как у некоторых! – подал реплику Генжемурат.

– Зачем же нам продолжать неправедные дела предателя Айдоса? – раздался откуда-то сзади недовольный голос.

– Айдос послал защищать родину двух своих сыновей! На смерть! Этого забывать не следует! Это для всех нас может служить примером! – начал закипать Ерназар.

Кадирмухамед не издал больше ни звука, поднялся и выбрался из юрты; вслед за ним свои спины показали и другие бии. Юрта опустела наполовину. Отступников проводили гробовым молчанием. Удалился, чуть помедлив, и Мамыт-бий, однако вскорости вернулся и попросил дать ему клятву. Он долго вчитывался в нее, потом расписался и скрепил свою подпись печатью.

– Нужно будет продолжить дело. Пусть нерешительные поразмыслят! Однако кого-нибудь следует не мешкая отправить к русским, поставить их в известность…

Зарлык и Генжемурат не дали договорить молодому бию и вызвались взять на себя эту миссию.

– Друзья, мы должны сохранить в тайне все, что произошло здесь ныне, – предупредил Ерназар.

– А как же те, кто ушел? Мы-то сохраним, а они?

– В каждом из них тлеет искорка любви к родной стране, поэтому, думаю, не донесет никто из них, – успокоил всех Алакоз.

– Однако как же все-таки заставить их присоединиться к клятве? – протянул Зарлык.

– Это, наверно, придется взять на себя Ерназару-ага! Ох, нелегкая перед ним задачка, нелегкая, – сочувственно вздохнул Ерназар-младший.

– А кого же мы сделаем ханом? – выступил вперед все тот же молодой нетерпеливый бий.

– Когда под клятвой будут все подписи, тогда и посоветуемся.

– А где же будет жить наш хан, ведь нам нужна столица! – не унимался молодой бий.

– Пока что наша столица для всех нас – седло коня! – Ответ Ерназара понравился всем, и молодому бию тоже. – Любое дело, кроме, конечно, смерти, лучше не откладывать! – пошутил Алакоз и добавил:-Теперь нам предстоит всем вместе составить письмо русскому царю.

– Давайте прямо сейчас и начнем!..

– Правильно, правильно! – заговорили-зашумели все разом.

Ерназар придвинул к себе астахту, остальные сгрудились вокруг доверчиво и охотно.

* * *

Самое доброе пожелание у каракалпаков: пусть в твоей жизни не будет зимы! Самое же плохое: пусть твоя жизнь пройдет как зима.

Зима на дворе не так уж страшна: можно потеплее одеться, пожарче разжечь огонь в очаге…

Куда страшней, когда зиме подобна жизнь, судьба народа. Зима, зима… Она никогда не прекращалась для каракалпаков. И самая лютая ее стужа, самые жгучие ее морозы – разногласия, распри, вражда среди каракалпаков. Они тушили-гасили любой разгоревшийся благой огонь, задували-дули холодными ветрами в любой дом.

…Будто помягчела, подобрела эта зима-судьба, повеяло вокруг теплом: объединились бии, подписали клятву. Пусть пока не все, но и немало их, тех, кто решил повернуть зиму на робкую весну… Произошло это через сто десять лет после того, как в 1743 году Маман-бий отвез в Петербург послание от каракалпаков. Произошло, началось в пригожий осенний незабываемый вечер, когда бии всю ночь трудились – сочиняли обращение к русскому царю, просили его о помощи. А спустя небольшой срок Зарлык и Генжемурат двинулись в Оренбург, чтобы доставить это письмо генерал-губернатору для передачи самому царю.

Пусть сопутствует им удача!

5

Каллибек и Тепел работали с утра и до захода солнца, уставали с непривычки. Но как же безмерно жаждали они знаний! Весь день ждали, когда сядут рядышком за стол, возьмут в руки перья, бумагу, будут постигать уроки Михайлова… Они научились читать и писать, чуть-чуть объясняться по-русски, но им было все мало! Они хотели знать как можно больше, понять как можно глубже – и науки, и жизнь, и историю стран и народов.

Каллибек проявил способности к рисованию и черчению, и Михайлов от души помогал ему… Поистине, если молодость имеет благородную цель, ради ее достижения она может горы сдвинуть, достать до небес, проникнуть в недра земные…

Михайлов не мог нарадоваться на своих подопечных, их трудолюбию и старательности, их сообразительности. Общение с юношами было для него самого отрадой и поддержкой, скрасило ему одинокую, нелегкую жизнь. Как бы ни был Михайлов расстроен или утомлен за день, вечером его ждали Каллибек и Тенел, исполненные доброго нетерпения и светлой благодарности. Наступали счастливые часы – Михайлов делился с юношами тем, что сам знал, делился щедро. Они впитывали в себя знания с завидным усердием. Бывало, все трое так увлекались, что не замечали, как взойдет солнце нового дня.

Они подружились, они сроднились; трудности не казались им непреодолимыми, а радость отныне стала тройной.

Парней перевели на поденную работу; они строили дома богатым людям – дома красивые, добротные, удобные, непохожие один на другой. Конечно, Калли-беку и Тенелу куда как интереснее было бы изучать тайны телеги, движущейся, как говаривал Ерназар-ага, от пара! Однако они быстро смекнули, что к этим тайнам не подпускали не только их, степняков-каракалпаков, но и русских ребят из бедных семей. Они поняли это сами, без объяснений Михайлова, и даже пытались его утешить:

– Дядя Григорий, каракалпаки говорят: страна, где много мастеров, – счастливая страна! Мы станем у вас мастерами!

Каллибек и Тенел отличались старательностью и на стройке, старшие не могли ими нахвалиться Михайлову-и почтительные, и шустрые, и понятливые, и работящие.

В трудах и заботах время неслось, как быстрый скакун. Однажды Михайлов принес своим подопечным радостное известие.