Текст книги "Непонятные"

Автор книги: Тулепберген Каипбергенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

– Ишан, я уже сказал: в мервский поход я не пойду! Это мое последнее слово!

– Значит, все мои старания и хлопоты ты хочешь развеять по ветру, да? Я уговорил покойного хана освободить тебя из зиндана, я! «Лучше освободить десять виновных, чем держать в заточении одного невиновного!»– это я ему внушил, я!.. Теперь вы, каракалпаки, получили все, благодаря мне получили! Власть, должности, чины! – Ишан возвысил голос до крика.

– Лучше бы вы этого не делали, лучше бы не вмешивались! Вы помешали мне!

– Ах как он запел! Теперь-то, когда вы столько получили от хана, можно петь! Поистине – кто никогда не видел мечети, тот ее купола принимает за грибы!

– Я никогда не просил вас помогать мне! Хлопотать за меня!

– За тебя страна твоя просила! Не забывай: кто любит только себя, того не любит народ! А ты, похоже, стал любить одного себя! И запомни: человек не может убежать от собственной тени!

Свистнула плеть, раздался топот копыт. Гулзиба догадалась, что Ерназар остался один в зарослях. Она осторожно подала ему о себе знак.

– Гулзиба, умница ты моя! Ты всегда чувствуешь, когда мне бывает трудно! – обрадовался Ерназар. – Появляешься рядом, как ангел!

– Я слышала весь ваш разговор!

– Ну и хорошо! Не надо будет пересказывать все сызнова! Поедем скорей к тебе!

– Сейчас нельзя! Нурназар еще не спит. Приезжай попозже!

Ерназар наклонился к Гулзибе, обнял и стал целовать ее в глаза.

Самым большим праздником для Гулзибы были часы, проведенные с Ерназаром. Это был ее праздник. Праздник ее любви, ее счастья, равного которому ни у кого на свете не могло быть…

Гулзиба накормила сына, уложила его в постель, но мальчик просто так не засыпал: он привык перед сном разговаривать с матерью, расспрашивать ее.

Нурназар рос шустрым и любознательным: все, что его окружало, что он видел, вызывало у него интерес. Он любил тормошить мать, заливался смехом, когда она шутила. Гулзибе никогда не наскучивали вопросы сына. Она отвечала ему охотно и весело, испытывала гордость оттого, что сынок у нее такой смышленый.

Сегодня Нурназар неожиданно спросил:

– А мой отец, кто он и где?

Твой отец умер, сынок! – спокойно и мягко ответила Гулзиба.

Она знала: рано или поздно мальчик узнает правду. Но пусть – поздно. Когда он подрастет и познает радость и горечь жизни, тогда она сама все ему откроет, такова ее святая материнская обязанность. Пока же святой своей обязанностью Гулзиба считала хранить тайну.

– Какой он был? Расскажите мне об отце! – потянул Нурназар мать за руку. – Расскажите! Я похож на него?

– Сынок, очень, очень похож! Он был умный человек, и ты будешь умным! Отец твой был высокий, широкоплечий, сильный как лев! Твои плечи тоже станут широкими и мощными, вот только подрастешь еще немножко! Усы – длинные-предлинные, а глаза!.. Глаза у него были огромные, как у теленка. Взгляд – острый-острый, зоркий-зоркий. Если кто-нибудь бывал виноват, не выдерживал его взгляда… Станешь ты мужчиной – и у тебя появятся усы, а глаза твои станут такими же проницательными!

– А какой длины были у него усы? – полюбопытствовал мальчик.

Гулзиба приложила свой палец к верхней губе:

– Вот такой! Отец закручивал усы даже за уши, вот такие они были огромные!

– Не усы, а усищи! – Ребенок рассмеялся вслед за матерью. Он начал мерить маленькими своими пальчиками расстояние от носа до ушей. – Мама, значит, мой отец похож на отца Хожеке! – вдруг заявил он.

– Отец Хожаназара молодой, твой был старше! – похолодела Гулзиба.

Мальчик притих, задумался. Ерназар часто возился с ним, играл, надвигая ему на глаза тюбетейку, тормошил, подбрасывал в воздух. Портрет, нарисованный матерью, в точности соответствовал внешнему виду Ерназара, вот только не было у него таких длиннющих усищ… Нурназар забрался под одеяло и вскоре сладко засопел.

Во сне он увидел отца – большого-большого, сильного-сильного, и был он белым-белым лебедем, и конь под ним был белый-белый с белыми-белыми крыльями. Отец шептал мальчику: «Садись, сынок, держись за меня, мы сейчас полетим с тобой в небеса!..» Как он обрадовался, как возликовал! То-то удивятся все его друзья-мальчишки, то-то будут завидовать!.. Он уцепился руками за спину отца, и они вознеслись вверх. Аул остался внизу – вон кто-то машет платком, кто-то подбрасывает шапку, кто-то задрал голову… Он еще крепче уцепился за отца, а тот пощекотал его пальцем; он залился громким радостным смехом – и проснулся.

– Мама, – позвал Нурназар. – Мама! – Ему не терпелось поделиться с ней своим счастьем.

Мать не отозвалась.

Луна, показалось мальчику, стояла над самой его головой. Это ему она посылала через верхний купол юрты бледный, тусклый свет. Нурназар приподнялся – матери рядом не было. Он огляделся вокруг… Что это – неужели его сон продолжается? Возле матери лежал усатый мужчина, очень похожий на отца, он только что видел его во сне! Но он человек, а не белый лебедь. Когда же отец успел сбросить с себя белые перья, опуститься с небес, сойти с белокрылого коня, раздеться и заснуть рядом с мамой?.. Мальчик потряс головой, пытаясь сбросить с себя дрему, понять, где он, что с ним, спит он или уже проснулся?.. В небесах он парит или находится в юрте?

Нурназар тихонько вылез из-под одеяла, подкрался… Это не его отец, это не его отец! Он признал в мужчине отца Хожеке – Ерназара! Почему тогда голова его мамы покоится на плече чужого человека? А рука притулилась на груди ага?

Мальчику сразу пришло на ум, что у некоторых детей после смерти отцов появляются отчимы, из-за которых они плачут и мучаются.

Нурназар задрожал от ярости, от неосознанной, острой ревности. Он бросился на Ерназара, вцепился в его лицо маленькими руками, налившимися вдруг силой.

Ерназар со сна решил, что его подстерег у Гулзибы коварный враг. Инстинктивно, еще не придя в себя, он сбросил с себя кого-то ударом кулака. Раздался глухой звук, затем треск – тело упало и в падении раскрыло дверь юрты. Гулзиба, вскочив на ноги, бросилась к постели сына. Первой ее мыслью было, что над ними нависла опасность и надо спасать ребенка.

– О, горе, Нурназара украли! Похитили Нурназа-ра! – закричала она пронзительно, отчаянно. Крик, казалось, вырвался у нее из души.

– Ерназар все понял; молнией метнулся он к мальчику, поднял, прижал к себе и начал дуть ему в рот. Мальчик не подавал признаков жизни. Увидев на руках у Ерназара сына, Гулзиба бессильно, как подкошенная, рухнула на пол; она била по земле кулаками и едва-едва лепетала: «Ой, головушка моя бедная, ох судьбина моя горькая…»

Ерназар оделся, помог одеться Гулзибе – движения его были лихорадочно быстрыми и на диво точными… Собственное тело не повиновалось Гулзибе, оно было почти неживое, но мысль работала четко.

– Уходи! Уходи немедля, пока никто не пришел, Ерназар!.. Мальчику моему это на роду было написано! Настигло его проклятье твоей матери!.. Беги! Ты не должен страдать из-за меня! Не должен принимать позор.

Что это была за неведомая сила – страх или чувство самосохранения, безумие или же дальновидность и мудрость, – Ерназар так никогда и не разобрался!.. Неудержимая мощная сила вытолкнула, выбросила его из юрты Гулзибы.

Ерназар лег рядом с Рабийби. В ушах его звенел, в сердце его отдавался голос Гулзибы. Голос отчаяния и горя, голос смертельно раненной матери, потерявшей своего детеныша. «Единственный мой, ненаглядный, опора моя, зеница ока моего!»

Ерназар слушал причитания Гулзибы и ясно представлял себе ее черное лицо: вот она царапает его. Ее черные распущенные волосы: вот она рвет их на себе… Тяготы, испытанные им когда-то в сыром зиндане, показались Ерназару лишь взмахом легких крыльев летящей птицы. Что они такое по сравнению с горем, которое обрушилось на Гулзибу и на него!.. Сердце его, всего его, он чувствовал, опустили в медленный огонь; вот он разгорается все ярче, все сильнее, еще подложили дров в огонь, еще! Ерназар заткнул уши, укрыл голову подушкой… Но огонь не унимался, полыхал, жег все яростнее…

Кумар-аналык проснулась, разбудила Рабийби, и они вдвоем побежали узнать, что случилось у Гулзибы.

Ерназару казалось, что его навечно заковали в железные цепи. Он не мог сдвинуться с места… Хотел бежать к любимой, единственной своей, утешить ее – и не мог! Не мог! Оставил ее одну в таком горе! Предал!.. Ерназар дотянулся до сабли, поднес ее к горлу – уж лучше разом покончить с этой мукой! Избавиться от стыда, очистить совесть!.. Кто-то вырвал у него саблю. Он открыл, поднял глаза. Глаза человека, уже увидавшего свой конец. Перед ним возвышалась разгневанная мать.

– Дурак, безумец! Кошка, нагулявшая котенка, сама его и убивает! Запомни, глупец, сердце неверного мужа должно превратиться в тайник!

Ерназар закрыл глаза, из них одна за другой вытекали, катились по щекам слезы; он ощутил их соленый вкус. Второй раз в жизни Ерназар заплакал.

Трус! – обрушилась на него мать. – Знаешь, почему ты теперь слезы льешь? Потому что измена, неверность обязательно приводят человека к беде! Я только раз взглянула на лицо ребенка – и сразу же мне все стало ясно… Предки недаром оставили нам завет: «Не клади в глаза мужа или жены палочку», не изменяй то есть! – Ерназар был совсем убит горем, безучастен… Кумар-аналык пронзила такая острая, такая щемящая жалость к сыну, какую способна испытывать лишь мать к ребенку. – Послушай, я расскажу тебе, откуда пошла эта поговорка. В давние времена, когда изменяли друг другу жена или муж и об этом становилось всем известно, палочкой выкалывали глаз изменнику или изменнице; если же он или она не унимались – продолжали грешить, выкалывали и второй глаз… – Мать сделала паузу. – На этот раз я тебе прощаю. Но вдруг люди дознаются? Пойдет ли тогда за тобой народ? Поверит ли он твоей «Клятве»? Удастся ли тебе осуществить все, что ты там наобещал? Взгляни-ка на очаг? Что там? Зола! Огонь пылал, давал людям тепло, да отпылал. Теперь только зола осталась, и годна она лишь на то, чтобы ее выбросить. А ты? Ты еще не разгорелся огнем, а уже собираешься превратиться в золу! Не отпылав, никого не согрев!.. Как ты можешь отказываться от своей мечты, от борьбы за счастье народа! Где же мужество, с которым ты вынес ханскую тюрьму! – Кумар-аналык скривилась, как от боли. – Ты подумал о людях, которые поверили в тебя, за тобой последовали? Ты хочешь легкой смерти? Только у трусов смерть бывает легкая!.. – Кумар-аналык перевела дыхание. – Когда волк попадает в западню, по нему прыгают, резвятся зайцы! Подумай об этом хорошенько! И еще одно уразумей: медведь склоняет голову перед котом, если по ошибке принимает его за тигра!.. А теперь на, держи свою саблю! – Кумар-аналык, прямая и статная, удалилась гордо, хотя сердце ее разрывалось от горя и жалости.

Ерназар опять убедился, как он слаб, как он недальновиден и слеп по сравнению со своей матерью. «Что я натворил!»– растянулся он на полу, как сраженный немочью одногорбый верблюд. Он теперь не мог толком разобраться, за что ему следует больше казнить себя? Из-за Гулзибы и своего бегства от нее в страшную минуту? Из-за того, в чем упрекала его мать? Он знал одно: что в беде, которая к нему пришла, виноват он, один лишь он…

Долго или нет отсутствовала мать, Ерназар не понял. Она склонилась над ним:

– Встань, приведи себя в божеский вид!.. Я сделала все, что нужно в таких случаях… с мальчиком… Бедная Гулзиба, у нее мужества и выдержки больше, чем у тебя. Она даже мне не призналась… Хорошему человеку бывает стыдно даже за проделки его собаки… Отправляйся к ней! Помоги вместе с другими аульчанами произвести погребение ребенка! – У Кумар-аналык помимо воли вырвались рыдания. – Своего ребенка!

8

Шонкы бил себя кулаками по голове и приговаривал:

«Вот, получай, несчастный, неудачливый, получай! – Он не знал, как еще выместить досаду, выразить разочарование, которое пришлось ему испить горькой чашей. Ведь был у заветной цели, у самых ворот Хивы! И вынужден, вынужден все-таки был вернуться домой ни с чем, вслед за Мауленом. – Пусть я ослепну, если еще когда-нибудь в чем-нибудь послушаюсь этого негодяя! Пусть отнимутся у меня ноги, пусть меня разобьет паралич!»– укорял-казнил он себя день и ночь.

Шонкы потерял покой, его все чаще тянуло скрыться подальше с глаз людских, остаться наедине с собой, со своими разбитыми надеждами, со своим страхом перед возможным возмездием… Он стал очень пуглив. Однажды в зарослях турангиля ему повстречался Бер-дах. Шонкы так вздрогнул, что его конь шарахнулся в сторону.

– Вах, чтоб ей сгинуть! Это ворона вспугнула моего коня, – смешался, заюлил он.

– Да что ты говоришь! А я-то, грешным делом, думал, что ворона – племянница коню и потому она его не пугает, а только с ним шутит-забавляется!

«Ого, ты хочешь, ехидна, сказать, что ворона – моя племянница!»-смекнул Шонкы, но решил притвориться недогадливым. С этим острословом связываться не стоит.

– Откуда едешь, Бердах?

– Из Бозатау, на свадьбе развлекался.

– Стало быть, тебе неизвестно, что этой ночью у Гулзибы умер сын.

Что, что? Отчего же он умер?

– Поговаривают, что его нечаянно убил любовник Гулзибы, но это только разговоры… Хотя ребенка этого приписывали Сержанбаю, лишь собаке ведомо, от кого он был на самом деле. Может, 'от Рузмата, а может, от Маулена-желтого, то-то он с ней все заигрывал, увивался около нее: «Тетя, тетя!..»

– Ну что ж, поспрошай, дознайся об этом у своей племянницы, вон она… никак на тебя не налюбуется, таращится с кривого дерева, сплетник ты эдакий! – гневно отчитал его Бердах.

Шонкы поплелся следом за ним.

– Бердах, почему ты расстроился? В ауле каждый день умирает чей-нибудь ребенок! Разве хватит слез оплакивать всех детей?

– О человеке нужно говорить по-человечески, взрослый он или маленький.

– Можно подумать, что Ерназар Алакоз и поэт Бердах стали глазами нашего рода! Этого только нам недоставало! – фыркнул Шонкы.

– Езжай своей дорогой! Ты все равно меня не поймешь, а я – тебя! Ты-то чем недоволен?

– Обидно все-таки!

– Власти захотел? Тогда отправляйся к хану и бросайся ему в ноги!

– А ты почему сам не отправляешься? – наскочил на Бердаха Шонкы.

– Вот она, моя власть! – Бердах поднял над головой дутар.

– Это всего-навсего дрова! – отмахнулся Шонкы.

– Зря, Шонкы, насмехаешься! Дутар любого пал-вана может свалить! Хотя он сделан всего лишь из кусочка дерева! Он не копье, но пронзить может насмерть, убить любого врага!

Шонкы ухватился рукой за нос: когда он бывал в растерянности, всегда хватался за нос.

– Бердах, ответь мне по-честному! На кого я, по-твоему, похож?

– На лампу с коротким фитилем! На дерево с обгоревшими ветками! Знаешь почему? Потому что ты оторвался от каракалпаков! Стараешься напакостить Ала-козу, навредить его делу! Не понимаешь своей пользы, хотя очень о ней печешься! В единстве со своим народом она! А ты около хана увиваешься, около его прихвостней!

…Шонкы увидел Ерназара на поминках в доме Гулзибы и даже не узнал его сразу: лицо Алакоза почернело, глаза запали, как от смертельной болезни или раны. Весь вечер Шонкы наблюдал за ним издалека, потом, улучив удобный момент, подошел.

– Располагайте мной, Ерназар-ага, как собственной нагайкой! Забудьте мои ошибки и грехи! – всхлипнул Шонкы.

– Если твой конь больше не будет спотыкаться!.. Если не будет спотыкаться! Наведайся ко мне как-нибудь! – сурово вымолвил Ерназар.

– Не нужно ли чего-нибудь для вас сделать? – чуть не заплакал Шонкы.

– Нужно. Будет свободное время, съезди в Хиву! Как там и что… Город тебе хорошо знаком!

– Будет сделано! – отчеканил окрыленный Шонкы и лишь минуту спустя спохватился: нет ли в словах Ерназара какого-нибудь намека?

9

Ерназар переживал, томился из-за того, что дело двигалось медленно, никак не удавалось ему завершить его. Не порадовали его и Зарлык с Генжемуратом: они возвратились назад с полпути. Им повстречался казах Илекей Султан Касымов, который был на службе у русского царя, и сообщил, что между Россией и Турцией началась война.

– Илекей Султан уверял нас, что поездка наша сейчас не принесет пользы, не даст результата, – пытался оправдаться Генжемурат. Он видел, что Ерназар ими недоволен, хмурится. – Нужные нам люди – все до одного – отправились на войну, в Оренбурге заняты только приготовлениями к войне с турками… – объяснял он.

– Ох, зачем вы вернулись с полпути, зачем? – горестно повторил Ерназар. – Зачем? Добрались бы до Оренбурга, повидались бы с Михайловым, разузнали о Тенеле и Каллибеке.

– Так Илекей хорошо всех их знает! Он сказал нам, что оба парня вместе с Михайловым пошли на войну! Михайлов взял их, потому что они очень настаивали! – вскричал Зарлык. – Илекей Султан врать не будет, он казах надежный!..

Лицо Ерназара слегка прояснилось.

– Вот молодцы! Вот и нам бы с нашими соколами подсобить русским! Хорошо было бы!

– Мы толковали об этом с Илекеем, – вздохнул наконец свободнее Зарлык. – Но он сказал, что это невозможно! Очень велико расстояние, отделяющее нас от места военных действий. И еще он нас уведомил, что отряд, который формировался нам в помощь, также бросили на войну с турками. Русские победят, сказал он, и тогда готовьтесь встречать своих освободителей!

Ерназар верил, хотел в это верить и все-таки был очень расстроен: надежда опять не оправдалась. Случилось совсем как в пословице – палка, на которую опирался, упала в бездонное море…

– Как ни утешайтесь, друзья, как ни успокаивайте себя и меня, а ветер удачи никак не дует в нашу сторону! – поник головой Ерназар.

Что пользы вздыхать попусту? – подавил вздох Зарлык. – Сам знаешь, рукой без плеча не шевельнешь!.. Нам надо плечи укреплять, плечи! Вот когда все бии дадут свое согласие на «Клятву», одобрят…

То же самое говорил и Илекей! – поддержал Генжемурат Зарлыка.

* * *

Миновала зима, пролетели весна и лето, подкралась осень, а Ерназар так и не смог еще убедить всех биев скрепить подписью и печатью «Клятву»…

Выдался ясный солнечный день; небо было чистое, без единого облачка, воздух прозрачный и свежий, – все радовало в такой день и глаз, и сердце. Алакоз решил добраться до аулов, которые раскинулись на берегу моря. К нему в попутчики напросился Бердах. Поэт трясся на своем неизменном ишаке; за спиной, как обычно, прилажен дутар.

– Бердах, ты носишь дутар, как ружье! – усмехнулся Ерназар и добавил:– Ответь мне: что лучше – долина или возвышенность? Кем быть лучше – бием или ханом?

Бердах обнажил в широкой улыбке ровные, белые как жемчуг зубы:

– Народ уже ответил на эти вопросы, Ерназар-ага, в своей песне.

В долине травы лучше,

В горах воздух лучше;

Бий хорош, если чинит правый суд,

Хан хорош, если справедлив…

Теперь спрашивай ты! – предложил Ерназар.

– Имеются ли весы без гирь? Такие, которым безразлично, с гирями они или без?.. – уточнил Бердах.

– Имеются! Весы, которым безразлично, сколько и чего бы на них ни положили, – это язык человека. А теперь ответь мне – где спрятаны ключи к человеческому счастью? – Ерназар замялся, потом продолжил:– В чем суть человеческого счастья?

– В правде, только в ней, – решительно мотнул головой Бердах. – Но я хотел бы продолжить мысль о языке. Случилась история с покойным отцом Фазыл-бия… Как-то на чужом пиру он сильно опьянел от настоя из мака и наприглашал к себе в гости множество людей – из тех, которые пировали с ним вместе. Гости нагрянули на следующий же день. Фазыл – он в ту пору был еще юношей, – завидя столько гостей, начал быстро вбивать в землю колья, чтобы было за что привязать их коней. Отец ему и сказал тогда: «Эй, сынок, не трудись зря! Пусть гости привязывают своих коней за мой язык!»

– Фазыл становится похожим на своего отца, – вымолвил Ерназар, после того как от души посмеялся над этой историей. – Но не будем сейчас его вспоминать! Лучше скажи-ка мне: что это за сундук, который не открывается?

Бердах подумал, подумал и ответил:

– Это, по-моему, душа человеческая, Ерназар-ага.

– Когда человек тяжко раскаивается, сильно мучается?

– Он раскаивается и мучается, когда причинил зло другому человеку. Ровно столько, сколько причинил зла, столько и страдает.

– Когда душа человека чернеет?

– Когда в ней нет правды!.. Однако… всегда ли можно сказать правду?

– Если правда похожа на ложь, лучше о ней не говорить, дорогой мой!.. – после некоторого колебания произнес Ерназар. – А какое дело неправое, вернее – безнадежное?

– Дело, которое замешено на хитрости и обмане! Оно, по-моему, безнадежное и уязвимое!.. – Бердах помолчал, помолчал, потом решительно хмыкнул и сказал:– Недавно я был на свадебном тое в одном ауле и встретил там поэта Ажинияза. Мы с ним немного поспорили. Рассудите, кто из нас был прав, а кто ошибался…

– О чем же вы поспорили?

– О поэзии. Я даже толком не разобрал, почему Ажинияз-ага начал при всех меня поучать-отчитывать: «Бердах, я давно слушаю твои песни и должен тебе заметить – язык твоих песен не благозвучен! Их трудно перелагать на музыку! Нужно заимствовать опыт Навои, Физули, Махтумкули, подражать им…» Я не стал ему возражать – он человек ученый, закончил медресе в Хиве, может, язык моих песен и впрямь груб. Я лишь попросил его спеть одну из его песен. Он запел… Но что это была за песня, что за язык?! Почти сплошь – арабские и персидские слова! Образы уже давно в зубах навязли: стан – как кипарис, лицо – луна, зубы – жемчуг, губы – мед… У него в строчке всего два-три каракалпакских слова. Разве понятен такой язык? Великий Низами говорил: «Человек подобен светильнику, до конца своих дней он должен гореть для других»… Поэт тоже человек! И он должен гореть для народа, петь о его судьбе! Петь так, чтобы люди его понимали!

– Видишь ли, я всего один раз встречал Ажинияза, мне трудно быть судьей, но стихи его не затрагивают мое сердце…

– Конечно, я должен бы, как более молодой, проявить скромность и не связываться с ним, не вступать в спор, но… Ажинияз заявил, что-де чем поэт непонятнее, тем больше народ его уважает, тем больше преклоняется перед ним!.. Тут я вскипел: «Не кичитесь перед народом знаниями, которые вы получили в хивинском медресе!» Он рассердился и опять стал на Навои ссылаться, на других великих… Я ему возразил: учиться у великих – не значит слепо воспроизводить то, что они создали, их язык, сравнения. Или, того хуже, искажать народный язык, засоряя непонятными, чужими словами. По-моему, учеба у великих – это совсем другое… Главное для поэта – уразуметь, как и о чем писать, как лучше пользоваться языком твоего народа! Смысл – главное! Обязательно доходчивый и близкий людям, среди которых ты родился и вырос…

Ерназар и Бердах в разговорах и спорах незаметно добрались к полудню до рыбачьего аула. Рыбаки жгли на берегу моря костры, коптили рыбу; около юрт хлопотали и женщины – готовили обед. Люди узнавали Бердаха, оживленно его приветствовали, наперебой приглашали разделить их дастархан.

– Иди, иди, брат мой, – отпустил Бердаха Ерназар. Он обвел взглядом россыпь юрт и лагуч; среди них выделялась богатая белая юрта Саипназара. Ерназар уже трижды наезжал к нему и трижды не заставал дома. Возле юрты сейчас был привязан конь бия. Ерназар бесшумно приблизился, соскользнул с седла.

Застигнутый врасплох Саипназар-бий не подал вида, что недоволен появлением нежданного и незваного гостя, вежливо пригласил выпить пиалушку чая. Ерназар без обиняков заговорил о деле, которое привело его сюда. Саипназара перекосило, будто он проглотил что-то кислое.

– Неужто правда, в «Клятве» этой есть строчки, что каждый джигит – это сокол, а каждый конь отдается войску?

– А тебе это что, не по нутру? – Ерназар понял: никакие уговоры здесь не помогут. – Ладно, не буду терять с тобой время! Проводи-ка меня к аулу Артык-бия.

– Отказать гостю в просьбе было бы невежливо! – с облегчением вздохнув, согласился Саипназар.

Они выбрались на извилистую тропу, вьющуюся среди зарослей тамариска и турангиля, словно веревка. Ерназар попридержал коня и внезапно схватил Саипназара за шею своими твердыми, как ногти орла, пальцами. Саипназар насмерть перепугался.

Что ты делаешь, Ерназар? В чем я провинился? – прохрипел он.

– Отвечай, пока я не свернул тебе шею! Ты за «Клятву» или против?

– Я – за, за!

Так что же ты ломаешься?

– Подпишу, подпишу! Если ты меня не прикончишь, подпишу!

– Отдай мне поводья коня, а сам слезай! – Ерназар поднял над головой бия плеть. – Сначала дай торжественную клятву, что никому, даже намеком, не обмолвишься, что я принудил тебя присоединиться к нашему святому делу!

Саипназар забормотал:

– Никому не намекну, никому не скажу.

Под его бормотание Ерназар развязал свой хурджун, вынул чернила и перо, положил на колено Саипназара свиток. Боязливо озираясь по сторонам, он выполнил все, что положено… Ерназар ускакал, даже не попрощавшись с бием.

Артык-бий был человек немногословный, сдержанный, всегда держал сторону сильных. Он посидел-посидел над «Клятвой» с задумчивым видом, потом промолвил:

– Ну что ж, рискну!

– Что значит «рискну»? – сердито передернул плечами Ерназар.

Артык-бий ничего не ответил и подписался…

Теперь все подписи были! Все, кроме одной – Фазыловой. Ерназар решил оставить Фазыла напоследок. Знал: Фазыл присоединится к ним лишь в случае, если убедится, своими глазами увидит, что все бии, все до единого, связали себя «Клятвой». Фазыл-бий – упрямый, гордый, самонадеянный человек; в его мысли не так-то легко проникнуть, а душа его – потемки, воистину потемки…

Ерназар остановился на перекрестке дорог, одна из которых вела в аул Фазыла. Его поразил своей зловещей красотой солнечный закат: небо, горизонт пылали ярким кроваво-оранжевым пламенем.

…Фазыл-бий накануне принимал у себя Каракум-ишана; всю ночь потчевал он дорогого гостя, самолично прислуживал ему, а на рассвете, взяв под уздцы коня высокого гостя, проводил за пределы аула… Фазыл отдыхал, развалившись в постели. По его знаку жёны положили на нее два-три лишних мягких, мягчайших одеяла. Фазыл блаженствовал: две жены массировали ему ноги; он теребил нежные пальчики младшей жены, робко притулившейся с ним рядом. Бий наслаждался и разглагольствовал:

– До сей поры Каракум-ишан не открывал еще в нашей степи ни одной двери! Кроме моей! И это большая честь, великий почет! Счастье, которое надо понять и оценить! – Радость, гордость распирала Фазыла. – Для тебя я стараюсь! Тебе я готов отдать все! – Фазыл взял в руки толстые косы молодой жены и, слегка поиграв ими, положил себе на грудь. – Вы, мои красавицы, не дуйтесь, не обижайтесь, я и вас не оставлю без внимания! Если, конечно, будете жить в мире и согласии, слышите вы меня? – Фазыл-бий зашевелил ногами, прервал массаж. – Каракум-ишан обещал воспользоваться как-нибудь благоприятным моментом и пригласить самого хана в мой дом, в мой с вами дом! Хан будет моим гостем! Вот тогда ваш муж, ваш властелин, каждую из вас одарит, каждую! Если сумеете встретить хана так, чтобы все каракалпаки от зависти поумирали!.. – Фазыл погладил косы младшей жены. – Да, счастье, счастье привалило-выпало вам, вашим родителям и родственникам, что я ваш муж, что…

До слуха Фазыла донеслись голоса. На улице его старшая жена разговаривала с кем-то, Ерназар!..

– Расходитесь по своим юртам и отдыхайте, прислуживать будет байбише, – распорядился он деловито и громко позвал:– Эй, Ерназар, я дома, привяжи коня и заходи!

Ерназар не стал дожидаться, когда навстречу выйдет хозяин, и спешился. Тут из юрты показался Фазыл-бий и все-таки сам привязал коня.

– К несчастью, Фазыл, началась война между Россией и Турцией! Скоро она не закончится, а не то русские прислали бы нам помощь! – начал Ерназар без лишних слов.

– Русские победят! – вскричал Фазыл.

– А если нет?

– Победят, Ерназар, победят! Да и без них обойдемся! У нас уже своих сил достаточно. Вот это меня радует! Огорчает другое… Знаешь, что меня огорчает? Что ты явился ко мне позже, чем к другим! Или ты так поступил потому, что был уверен: Фазыл всегда готов, в любое время, когда к нему ни постучусь!.. Ну, давай сюда свое сокровище!

– Недаром я назначил тебя судьей в нашем «ага-бии»! – растаял Ерназар и протянул Фазылу свиток.

Не успел он ахнуть, как «Клятва» пылала в ярком, веселом огне… Ерназару удалось вытащить из очага обуглившуюся бумагу, которая в одно мгновение начала разлетаться-рассыпаться черными хлопьями. Не помня себя, Ерназар хватил Фазыла кулаком по голове, отбросил его в угол, как пень с прогнившими корнями. Фазыл потянулся за ружьем, висевшим на кереге, однако Ерназар опередил его. Одной рукой он схватил ружье, другой ударил бия еще раз… Ерназар пристрелил бы Фазыла на месте, если бы не старшая жена. Она повисла у него на руке. Ерназар связал Фазыла – перепеленал его веревкой, как младенца, – и вынес во двор.

С лица Фазыла капала кровь; он еле-еле шевелил языком, но сказал:

– Оставь меня, Алакоз, оставь! Иначе пожалеешь! Горько пожалеешь!

Под вопли жен, детей и родственников бия Ерназар бросил его поперек седла и кинулся со своей жертвой, как голодный волк, прочь от людей.

– Ну и дурак ты, Алакоз, ну и дурак! – Слова и стоны Фазыла перемежались. – Прежде чем связывать мне руки и ноги, тебе стоило бы подумать о собственных руках и ногах.

Ерназар скакал молча, сжав в ярости зубы. Он остановился у юрты Генжемурата, сообщил ему о случившемся и приказал:

– Собери всех биев к «русской стене»! О причине – никому ни словечка! – И опять тронулся в путь.

– Для человека, любящего свою страну и свой народ, смерть не страшна, – хрипел Фазыл. – Ты, Алакоз, недоумок! Стараешься заглянуть в день завтрашний, да только неясен он, во тьме он скрывается. Надо думать о народе сегодня! Люди живут один раз, живут сегодняшним днем! – хрипел-надрывался пленник Ерназара.

– Если ты умный и храбрый, да еще так обожаешь свой народ, может, откроешь мне, кто тебя толкнул на такую подлость?

– Ты глупец, Ерназар! Ведь в «ага-бии» я был кадием! Я, а не ты!.. – У Фазыла от боли искры из глаз сыпались. – Ты не меня, ты себя пожалей, Алакоз! Не говори потом, что я тебя не предупреждал!

Неподалеку от «русской стены» Ерназар привязал Фазыла к одинокому турангилю и, не удержавшись, влепил ему пару увесистых пощечин.

10

Если народ покидает свою землю – земля теряет свое счастье, если народ лишается земли, то счастье теряет народ…

Вии торопились к «русской стене». Приказ Ерназара встревожил их своей внезапностью. Они недоумевали-гадали, отчего да почему…

Заброшенный шалаш с появлением людей ожил. Самые быстрые и ловкие притащили в шалаш с берега мягкой травы – устойчивая к осенним холодам, она не потеряла шелковистости и красок, – набросали ее на пол, и пол вмиг превратился в ковер, сотканный самой природой. Бии располагались основательно, с удобствами, кое-кто подпихивал под себя конские попоны.