Текст книги "Непонятные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)
– Разве дерево нельзя срубить?
– Моих сил на это не хватит!
– Для начала представьте меня новому хану! – многозначительно подмигнул ишан главному визирю.
Хан встретил ишана холодно, с первых же слов предупредив его, что докладывать, излагать следует лишь самую суть. Ишан был обескуражен подобным приемом, но произнес спокойно:
– Обожаемый наш владыка! Вам известно: на одном лице имеется два глаза, однако им не суждено друг друга видеть. В Хорезме объявилось второе ханство. А едином неделимом Хорезме – два ханства!..
Нельзя примириться с этим. Обычно бывает так: кого-нибудь пригреешь, насытишь, так он становится верным псом, преданным защитником твоим. Хива только что насытила, облагодетельствовала каракалпаков!..
Они проявили черную неблагодарность. Мало того – решили проложить большой канал, собираются осваивать новые земли! Видите ли, сами себя хотят насытить, прокормить!
– Вы повторяете то, что мне известно!
– О наш великий хан! Перья не могут быть обременительны для птицы. Вот – птица Семург, каракалпаки же ваши перья! Если они оторвутся и перелетят в русское царство, вы не только останетесь с полупустой казной – вы не сможете летать!
– Без загадок, без присказок! Говорите проще, изъясняйтесь прямее!
– Дорогой наш хан! Необходимо уничтожить новоявленное самозваное ханство каракалпаков! – без обиняков заявил ишан. – Они посылали людей в русское царство! С прошением! Русские закончат войну и обезглавят вас, владыку великой мусульманской державы! Вас, светоча ислама на Востоке!
– Мой ишан, по мне так: тысяча обжор лучше, чем один болтун, – процедил сквозь зубы хан.
Каракум-ишан вскочил как ужаленный. Забыв об этикете, он закричал непочтительно:
– Вам, конечно, самому выбирать – жизнь или смерть! Но неужели вам не ясно, что Зарлык и Алакоз приведут сюда своих соколов и они учинят здесь расправу над хивинцами? Вроде той, что учинили над Фазылом – бедным, верным слугой Хивы?
– Ишан, возьмите себя в руки. И подумайте… На огромном верблюде ездит всего-навсего человек! Один человек, человечек! Зачем же нам гнать наших нукеров из Хивы против Алакоза? Не резоннее ли каким-нибудь образом превратить этого выскочку в верблюда и преспокойно оседлать его?
– Он очень хитер, этот выскочка! Он не верблюд – он лисица, уже отведавшая, что такое капкан!
– На поход нужны деньги. После мервского похода казна наша опустела.
– Великий хан! На то мы и слуги ваши верные, чтобы угождать вам! Я… у меня имеется золото для вашей казны!
Хан, словно подсолнух за солнцем, следовал взглядом за каждым жестом, каждым движением ишана. От этого человека будто исходил блеск золота.
12
В армии Михайлов получил чин сотника и взял к себе Тенела и Каллибека денщиками.
После боев сотня Михайлова заняла выгодную позицию в горном ущелье и стала готовиться к отражению новых атак неприятеля. Турки затаились, выжидали…
В сотню Михайлова влились ополченцы из местного населения. Это были представители малых кавказских народностей. Так как наступила небольшая передышка, солдаты почувствовали себя свободнее, повеселели, принялись ближе знакомиться друг с другом. Не отставали от всех и Тенел с Каллибеком.
Однажды юноши забрались на большой выступ горы и наблюдали оттуда за лошадьми, мирно пасущимися на полянке в долине.
– Я познакомился, Тенел, с одним калмыком, разговорился с ним, сказал, что в наших дастанах почему-то главные враги всегда калмыки. Поинтересовался: а как, мол, у них? Может, каракалпаки самые главные злодеи? Знаешь, что он мне ответил? «Что ты! У нас даже никому не известно, что такой народ существует… А в дастанах тем более – ни словечка о каракалпаках не упоминается!..» Мне стало так стыдно, так неловко! Чуть сквозь землю не провалился!..
– Народ прославляют герои и мудрецы. Значит, у нас еще не было героев и мудрецов, достойных громкой славы!.. А меня, Каллибек, другое удивило. Балкары и карачаевцы говорят почти как мы. Их еще меньше, чем нас, каракалпаков.
– Калмыков тоже не больше нас… Тенел, я беседовал с одним осетином. Он мусульманин. Осетины тоже, оказывается, просили в давние времена помощи у русского царя. Он заставил их поклясться, что они примут православную веру, если Россия примет их в свое подданство. Поэтому-то половина осетин – мусульмане, половина – христиане.
– Значит, русский царь не сдержал свое обещание, потому что Маман-бий не вступил в русскую веру?
У подножия горы запылал костер, вокруг него собирались солдаты. Слышался смех, веселые голоса. Каллибек и Тенел вмиг спустились с горы и очутились в людской гуще… К солдатам присоединился Михайлов с офицерами; один из них попросил солдат: «А ну, братцы, покажите-ка нам свое искусство, спойте, спляшите!..» Зазвучали песни, в отблеске костра замелькали фигуры танцоров. Музыка, язык, танцы были непохожи один на другой, но солдаты, собравшись в круг, сияли, хлопали в такт ладошами, подбадривали товарищей возгласами, даже пробовали подпевать… Когда очередь дошла до Тенела и Каллибека, они не стали долго себя упрашивать. Каллибек спел песню о страданиях и муках, которые уготавливает для человека судьба. Звонкий голос Тенела славил радость и красоту мира.
К заходу солнца веселье и пение стихли; солдаты заняли свои позиции, дозорные посты. Михайлов отдал необходимые распоряжения и отправился на свой пост – на вершину холма. Каллибек и Тенел снова забрались на выступ горы.
– На этой войне… что тебя больше всего на ней поразило? – тихонько спросил Каялибек у Тенела.
– Богатырское единство русских, их храбрость. Они не щадят жизни ради России. А тебя?
– Здесь, среди русских, тоже много несправедливости… Русские никак не могут одолеть турок. В Крыму много земли захвачено турками…
– Что ты хочешь этим сказать? – насторожился Тенел.
Каллибек замялся.
– Враг превосходит русских. Турецкие ружья стреляют лучше и дальше, флот у турок сильнее. Мы с тобой принадлежим к маленькому народу. Если бы в руках у джигитов наших были ружья, как у турок, мы тоже, наверное, могли бы одолеть любую армию… – Каллибек замолчал, почувствовав отчуждение Тенела. – Когда Ерназар-ага посылал нас с Михайловым, что он имел в виду? Силу русских! Он нам, помнишь, на прощание советовал: «Обучайтесь самым передовым наукам и возвращайтесь домой!..» Я думаю, учиться-то нам следует не у русских! А у турок…
– И ружья у турок, и флот – английские да французские! – строго поправил его Тенел.
– Служат-то они туркам! – запротестовал Кал-либек.
– Как же можно учиться у тех, против кого воюешь? У врагов?
– Какие они враги?.. И зачем нам воевать против мусульман? Не лучше ли перебраться к ним? – Калли-бек метнул на Тенела острый, проницательный взгляд.
– Ты что, разума лишился? – рассердился Тенел.
– Нет, наоборот! Я поумнел! Пусть хоть один из нас получит настоящие знания, самые новинки постигнет! Это принесет настоящую пользу для нашего слабого и несчастного народа, о котором даже калмыки никогда не слыхали! Славу народу создают мудрецы…
– Если ты перебежишь к врагу, то мы знаешь как прославимся? «Каракалпаки – народ продажный, склонный к предательству!»– вот как!
– Голодная собака всегда ворует! Мы с тобой, Тенел, голодные собаки, и страна наша голодная.
– Мы голодны, мы голы и босы – это верно! Однако, если бедному и босому надели на ноги сапоги, он не должен оставлять на земле следы босых ног! Нельзя это забывать. Мы уже начинаем ходить в сапогах, которые нам дали, понимаешь, подарили от щедрости души бескорыстные люди! Такие, как Михайлов!.. Нас здесь двое земляков, и мы должны держаться вместе, хранить дружбу и согласие! Должны…
– Без силы и без просвещения ничего не может быть! Ни дружбы, ни согласия, ни единства у нашего народа! Я хочу уйти отсюда ради будущего! Будущего нашего народа, пойми это! Если у тебя в руках золотой ключ, перед тобой откроются все двери! Наука – вот настоящий золотой ключ! Я отправляюсь за ним…
– Если ты уйдешь, ты опозоришь перед русскими Ерназара-ага, его будут считать вожаком предателей! Предупреждаю: если ты только попытаешься… я, я… пристрелю тебя!
– Не будь смешным, наивным! Вспомни, ходила молва, что Каракум-ишан из турок. Его почитают во всем Хорезме, сам хивинский хан прислушивается к его советам.
– Не тщись найти для себя оправдание, Каллибек! Предательство – оно и есть предательство! Человеку, вступившему на кривую дорожку, не суждено видеть далеко!
* * *
Тенел проснулся с первыми лучами солнца. Калли-бека рядом не было.
Тенел в отчаянии бил себя кулаками по голове, плакал от стыда и обиды. Он распластался на земле, уткнулся лицом в траву, чтобы никого не видеть, чтобы никому глаз не казать.
– Что с тобой, Тенел? Где Каллибек? – окликнул его Михайлов.
– Каллибек перебежал к туркам! – в отчаянии прорыдал Тенел.
– Щенок!.. – Михайлов побледнел. – Сволочь! Дерево с гнилым корнем само гниет!..
«Позор хуже смерти, – думал Тенел. – Лучше умереть, чем терпеть стыд за чужую подлость, подлость, пятнающую весь народ… Хоть бы в меня попала шальная пуля!»
Михайлов отдал приказ незамедлительно перебраться на новые позиции. Неприятель заметил передвижение сотни и начал обстрел. Михайлов был ранен.
13
Люди работали, забыв об отдыхе, днем и ночью. Свое счастье, свое будущее связывали они с этим каналом; верили, что он принесет им благоденствие. Будут у них обильные всходы на новых землях, встанут новые, красивые юрты на благословенной, преображенной их руками земле! Они терпеливо выносили все тяготы, мирились с холодом, грязью, изнурительным, от зари до зари, трудом! Лишь бы сделать побольше, лишь бы успеть, лишь бы приблизить долгожданное счастье!..
Пришла, прошествовала по степи весна. Солнце с каждым днем поднималось все выше, припекало все жарче. Приближалась пора сева. Бии безжалостно подгоняли людей – скорей, скорей! Зарлык-хан не знал устали, был неутомим. В сопровождении Алакоза и Ерназара-младшего он разъезжал вдоль берега канала, поспевая всюду. Для истощенных, измученных землеконов наезды эти были поддержкой, но и постоянной угрозой – вдруг чем-нибудь не угодишь!.. Люди встречали хана и биев по-разному. Одни не скрывали радости, доверия к ним, вестникам добра. Другие же не скрывали своей неприязни к ним, считая их виновниками непосильного своего труда.
По берегу тут и там возвышались бии на сытых, откормленных конях; они подгоняли бранью, подбадривали добрым словом подвластных им землекопов.
Повсюду Зарлык-хан видел испачканных, разгоряченных людей с лопатами и кирками. Как молнии сверкали они в их руках: вниз-вверх, вниз-вверх…
– Молодцы, молодцы, джигиты! – подбадривал, нахваливал он их. – Ой, молодцы!
Встречая биев, Зарлык интересовался: какое настроение у джигитов, бодры ли, здоровы? На сколько шагов продвинулись?
– Наш хан, – ответил ему однажды Мадреим, – нам помогает плетка Маулена и его люди. Если к пресному телу вовсе не дотрагиваться горькой плетью, оно двигается еле-еле… Маулен – мастер управляться с нерадивыми! Его плеть творит чудеса!..
Хан и оба Ерназара захохотали. Маулен-желтый, преисполненный гордости, пояснил:
– Землекопы притомились – что правда, то правда… Каждый день моей плетке находится работа.
В один из дней на канал прибыла большая группа всадников, их было не менее ста. Возглавляли их Анна-мурат и Абдурахман. Зарлык двинулся им навстречу – он еще не свыкся со своим ханским положением.
– А мы к вам на помощь, друзья! – объявил Анна-мурат.
– Не уставать вам! – с улыбкой добавил Абдурахман. – Земля слухом полнится… Прослышали, что соседи затеяли великое дело, и не вытерпели – приехали без приглашения! Отведите и нашим джигитам участок, они не отстанут от ваших!
Не успели закончить разговор с туркменами, как на горизонте показался отряд казахских сарбазов.
– Кто здесь будет Ерназар Алакоз? – спросил казах в высоком меховом треухе. – Меня зовут Азберген-бий. Мы посланцы Илекея Султана.
– Вот, Алакоз, и первые плоды нашего письма! Первые ласточки! – оживленно вскричал Жангазы-туре.
Генжемурат, который шуровал лопатой вместе со своими джигитами, поднял ее, как знамя.
– Ассалом алейкум, Азберген-бий! Добро пожаловать!
Хан приказал всех оповестить, что подоспела подмога.
– Джигиты, к нам пришла помощь! Очень большая помощь! – Ерназар находился в радостном возбуждении. – Генжемурат, работу твоих джигитов мы поставим в пример другим! Вы обогнали остальных, вот-вот закончите свой участок! Молодцы! Хвала вам!
Зарлык угрюмо покосился на Ерназара: ему не понравилось, что Алакоз вместо него воздает похвалы… Однако от замечания воздержался, не хотел обнаруживать перед гостями хотя и пустяковые, но разногласия. Чутко уловив его недовольство, Ерназар решил поправиться:
– Наш хан, каким образом вы намерены отблагодарить людей Генжемурата за их усердие?
– Пусть Генжемурат нам подскажет! Ему виднее! – Складки на лбу Зарлыка разгладились.
Генжемурат, вытерев пот со лба, блеснул в улыбке зубами.
– Наш хан, пожалуйте всем землекопам – всем, не только моим! – полдня отдыха.
– Согласен! Быть по-твоему! – охотно поддержал просьбу хан.
– Наш хан, может быть, нам, когда будет готов еще один участок, устроить в честь наших гостей и наших землекопов праздник? Поэт Бердах споет свои песни! – осторожно предложил Ерназар.
Зарлык слегка кивнул.
В погожий, пронизанный солнцем день, – казалось, что солнце поджаривает не только землю, но и небо, – Зарлык-хан объявил о полдневном отдыхе. Гонцы вихрем помчались вверх и вниз по берегу канала, будто подгоняемые доброй вестью. Все давно уже позабыли о веселье и праздниках. Люди обрадовались тому, что хан сдержал слово, позаботился о них и теперь они отдохнут, услышат песни Бердаха.
Землекопы стекались к назначенному месту, быстро и дружно рассаживались на земле. Бердах взял в руки дутар. Он стосковался по таким вот огромным сборищам, но жадному вниманию людей – даже солнце и полуденный зной ему были нипочем. Его охватило вдохновение. Пока землекопы с дальних участков подъезжали, собирались, Бердах пел песни-наставления, нравоучительные четверостишия. Когда же все были в сборе, ввысь, в небо, полетела новая песня Бердаха:
…И все же залитая потом лепешка,
Ей-богу же, лучше и слаще дарового меда!..
Песня взбудоражила слушателей, подняла их дух; они стали громкими возгласами выражать свой восторг и одобрение певцу. Восхищение их возрастало, энтузиазм увеличивался, захватил он и гостей. «Ах, сладок твой язык, поэт!» – слова, которыми каракалпаки привыкли выражать свою радость от песни, подхватили и повторяли и туркмены, и казахи, и узбеки – всяк на свой лад, на свой манер.
Бердах умолк, однако его песня не смолкала: люди сразу же стали повторять ее – петь все вместе. И раз, и другой…
Потом внезапно наступила тишина, и к поэту подошла Гулзиба. Она сняла с головы белое шелковое покрывало и завязала его поэту, как пояс. Женщина при таком скопище народа не постеснялась выйти в круг! Оказалась перед всеми с непокрытой головой! Начал возникать, подниматься, разрастаться грозный ропот, посыпались проклятия и грубая ругань.
Во весь рост вдруг поднялся пожилой дехканин и закричал что было мочи:
– Люди, не смейте оскорблять Гулзибу! Не проклинайте ее! За такую песню любых почестей, любых наград Бердаху – мало! Эй, Гулзиба, желаю тебе долгой жизни, ты за всех нас отблагодарила Бердаха! Люди! Для джигита и сама женщина – пояс, и ее похвала – пояс, и ее платок – тоже пояс!
Смелая речь дехканина, искренность его утихомирили крикунов, смирили фанатиков. Бердах, словно поддерживая его, начал импровизацию в честь Гулзибы. Он сравнивал ее с душистым и прекрасным цветком… Сын Ерназара снял со своей головы платок, с четырех сторон завязанный узелками, развязал их и, подойдя к Гулзибе, покрыл ей голову. Все молча наблюдали за ними, не зная, как реагировать на происходящее.
– Нукеры! Враги!.. Хивинские нукеры!.. Опасность!.. – пронесся громкий тревожный клич.
Все сразу же повскакивали со своих мест; кое-кто, не дожидаясь команды, бросился к коням. Зарлык растерялся и молчал в смятении.
– Бии! Наступил час испытания! – воззвал Ерназар. – Если петух закукарекал в неурочный час, ему надо свернуть шею! Не пустим врага на нашу родную землю! Не дадим ему посягнуть за наше ханство! Бии, на коней! Собирайте ваших джигитов!
Зарлык уже справился со своей растерянностью:
– Алакоз, принимай командование! Распорядись, что должны делать джигиты наших друзей!
Алакоз отдавал команды четко и спокойно:
– Аннамурат, твои джигиты хорошо обучены, кони у вас быстроногие, занимайте правый фланг! Жангазы-туре, вы будете действовать вместе!.. Абдурахман, ты и Генжемурат заходите в тыл к врагу! Окружите его! Молодцы Азбергена и Ерназара-младшего будут охранять хана и его шатер! Потерять хана в бою – это все равно что потерять голову в сражении! Мадреим, Ар-тык, Рахманберды, Асан занимают левый фланг! Держите ухо востро, сохраняйте бдительность!
Спокойствие и выдержка Ерназара передались окружающим. В мгновение ока каждый бий превратился в военачальника, а каждый землекоп – в воина. Все бросились занимать позиции, указанные Ерназаром, выполнять его приказы.
К Ерназару подлетел Маулен:
– Можно мне присоединиться к Генжемурату?
– Его участок очень опасен! – предупредил Ерназар.
– Разве трус достоин называться джигитом! – обиделся Маулен.
– Спасибо, Маулен! Побольше бы нам таких храбрецов, как ты!
Алакоз подозвал к себе сына.
– Джигит мой, Хожаназар, ты сын Ерназар Алако-за! Помни об этом! Уклониться от боя с врагом – хуже смерти! Если, не дай бог, попадешь в руки неприятеля, не жалей себя… Дай я тебя поцелую!.. А теперь – вперед! Сынок, да поможет тебе бог!
– Ерназар-ага, я никогда не держал в руках оружия! – Бердах в досаде даже стукнул ладонью по своему дутару.
– Это и есть твое оружие, Бердах! Береги его! Иди к воинам! Спой им песню «Для народа».
Бердах смешался с соколами, и вскоре над землей полетела-полилась его песня.
…Джигит, рожденный с львиною душою,
Всю жизнь свою ты посвятил народу!..
Ерназар заметил, что Гулзиба подтягивает подпругу у своего коня. Он оказался рядом с ней.
– Что ты собираешься делать?
– Разве женщина не может в трудный час стать соколом?
Ерназар помчался дальше. Отовсюду раздавались отдельные беспорядочные выстрелы – это отстреливались ханские нукеры. Они не ожидали, что соколов окажется так много, и стали отходить, ретироваться, чтобы не угодить под пули.
– Джигиты, вперед! – закричал Алакоз, и, послушные его призыву, соколы двинулись, покатились вперед, как волна…
Мухамедкарим, Асан, Артью, Рахманберды хлынули вслед за врагом, словно черные беркуты, преследующие улепетывающих зайцев, хлынули, забыв об опасности, презирая смерть… Сотник Бекжан, обычно неприметный и тихий, вырвался вперед с саблей наголо; его натиск был яростным, его атака была неудержима. Среди врагов началась паника.
– Родные мои! Родные! Так их, так! Пусть больше к нам не лезут! Еще немного – и мы сомнем врага! – Алакоз носился как вихрь; ему открывались героизм, смелость, верность людей, которые всегда держались в сторонке, избегали лишний раз попасться ему на глаза…
Враг бежал без оглядки. Алакоз отдал приказ не растягиваться, не отрываться друг от друга. Соколы стали теперь продвигаться медленно – скорее для устрашения противника.
Гулзиба перевязывала раненых, помогала им взбираться на подоспевшие телеги.
– Ой, молодец, Гулзиба! – благодарили они ее от всего сердца. – Спасибо тебе! Благослови тебя бог!
К Алакозу подогнали пленного, которого захватил Генжемурат.
– Передайте Генжемурату похвалу от меня и от хана! – произнес он и коротко бросил пленному:– Кто ты такой?
Судя по одежде, пленный был из людей состоятельных: в дорогом халате, шапке, отороченной бобровым мехом. Он вперился в носок своего красного сапога и упорно не поднимал глаз. По щекам его вдруг покатились крупные слезы.
Тут пули свистят, смерть витает рядом, так что слезы твои нас не разжалобят! Кто ты такой? – повторил вопрос Ерназар.
Продолжая разглядывать кончик сапога, он пробубнил:
– А ваше наказание… какое оно будет?
– Наказание у нас выносит хан!
– Сохраните мне жизнь – и я скажу правду!
– Говори! Тебе приказывает Ерназар Алакоз!
– Новый хивинский хан приказал уничтожить Каракалпакское ханство. За вашу голову он обещал две тысячи таньга.
– Мою голову он, стало быть, оценивает на золото! Неплохо! Аи да хан, молодой, да ранний!..
– Нет, я о другом хане говорю! Тот, который сменил погибшего в мервском походе, убит! Его убили! Во дворце был заговор…
Ерназар теперь понял, почему Хива так долго терпела, не покушалась на Каракалпакское ханство. Да, им бы там самим разобраться со своими бедами, враждой да заговорами…
– Я бий… из аула… неподалеку от Хивы, – осмелел немного пленный. – Я давно вступил в ханское войско.
– Ну и что, тебе очень хотелось получить мою голову? Вырвался вперед, обогнал соперников?
– Кому ж не охота разбогатеть да подняться вверх по лестнице, которая к власти ведет!
– Ну что ж! За откровенность жалую тебе свободу! Хотя таким, как ты, свобода не нужна! Не на то ее тратишь! – Алакоз презрительно фыркнул и велел своим соколам отпустить хивинца…
Враг отступал. Соколы, скопившись на берегу Аму-дарьи, улюлюканьем провожали неприятеля.
Во время передышки Ерназар спросил Бердаха:
– Ответь мне, дорогой мой, какой воин хорош?
– Воин, говорящий «убью», лучше говорящего – «умру»! Умный враг лучше глупого сокола!
Ерназар увидел, что к ним приближается Зарлык, и направился к нему навстречу. Он доложил хану обстановку, сообщил новости из Хивы.
– Ни одно важное дело не должно осуществляться без моего ведома, джигиты! – Зарлык нахмурился. – Почему помилован пленный?
– Нет, наш хан! Сейчас военная пора. Если согласовывать все свои действия с вами, то так и время драгоценное можно упустить! – возразил Ерназар.
– Если бы я освободил пленного сам, ничего страшного бы не произошло и время не было бы упущено!..
– Я рассудил так, наш хан: пусть он вернется в Хиву и расскажет, что каракалпакские бии не жестоки, а мужественны и не боятся своих врагов. За правду мы не караем, не то что хивинцы!
Ерназар-младший, который сопровождал Зарлыка, счел за благо не вмешиваться в спор Зарлыка и Алако-за. Каждый из них, казалось ему, прав и не прав по-своему. Ерназар же, отгоняя от себя мысль о том, что хан становится чересчур тщеславным, подумал: «Наверно, он просто заботится о нашем единстве и считает, что будет правильнее, если все приказы-указы будут исходить от него!»
Чтобы уладить разногласия, Зарлык как ни в чем не бывало переменил тему:
– Будем ли мы переправляться на тот берег? Как ты считаешь?
– Амударья в этом месте бурная, много опасных воронок, без больших потерь переправиться не удастся! – ответил Алакоз. – Я думаю…
Ему не дал закончить Шонкы; он подскакал, бледный как полотно.
– Генжемурат попал в плен… – Голос Шонкы дрожал. – Не один попал, а со своими джигитами. Среди них, среди них… – голос его сорвался, – Хожеке…
Зарлык побелел; ледяная рука сжала сердце Ерназара-младшего, но он все-таки взглянул на Алакоза: как он перенесет страшное известие? Лицо Ерназара исказила гримаса отчаяния, но голова оставалась высоко поднятой.
– Где Абдурахман? – были его первые слова.
– Попытаюсь освободить их! – только и сказал Абдурахман.
– Пусть тебе сопутствует удача!
Абдурахман не стал медлить.
Алакоз обратился к соколам:
– Ночью мы во что бы то ни стало должны переправиться через реку! Ерназар-младший останется по-прежнему при хане, будет охранять его. Вместе с людьми Жангазы-туре вы переправитесь на тот берег чуть выше по течению. Мы с Аннамуратом возглавим джигитов Мадреима и Рахманберды и будем перебираться здесь, как раз против места, где расположился враг. Остальные – ниже. Общую атаку начнем, как только прозвучит призыв муэдзина к утреннему намазу.
Переправа оказалась опасной. Мешало сильное течение. Не все соколы умели плавать, таким приходилось цепляться за хвосты и гривы своих коней. Молодых робких лошадей брали под уздцы джигиты, которые были покрепче и повыносливее, и, успокаивая их, вводили в реку…
Когда Алакоз удостоверился, что на берегу никого не осталось, и собрался пустить своего коня вплавь, из-за маленького холмика показался всадник. Ерназар от неожиданности вздрогнул.
– Это я…
– Гулзиба?! Зачем ты здесь?
– Потому что ты не на свадебный той собрался! В аул я не вернусь…
– Отпусти своего коня! Будешь держаться за хвост моего – он сильный.
– А ты как же? – голос Гулзибы выражал нежность и беспокойство.
– Я? Поплыву сам! Небось не забыла, какой я пловец!
– Нет, нет, здесь течение очень бурное, с ним нелегко справиться!
Чтобы прекратить спор, Алакоз связал крепким узлом поводья обоих коней и пустил их в воду. За хвост одного коня ухватился сам, за хвост другого – Гулзиба.
Кони плыли медленно, но уверенно. Ерназар опасливо следил за Гулбизой – как бы ее не унесло течением. Он заметил, что она устает, выбивается из сил, и, обхватив ее рукой, чуть-чуть приподнял. В середине реки была небольшая мель, Ерназар дал Гулзибе немножко передохнуть. Он прижал ее к груди и прошептал:
– Какая ты отважная, Гулзиба!
– Ты всегда хвалишь меня, расточаешь нежности в воде или около воды! – Она улыбнулась печально.
Он молча погладил ее косички, с них тонкими струйками стекала вода.
– Оставь, Ерназар!
– Гулзиба, Гулзиба, многое понимаешь именно в такие вот минуты. Я люблю тебя, по-настоящему люблю!
– Настоящая любовь бывает только у настоящих людей! – Гулзиба бросилась в воду, поплыла.
– А я, по-твоему, не настоящий, что ли? – спросил Ерназар, когда они оказались на берегу.
– Я о себе говорю! Я проклята богом! Мне суждена горькая судьбина, потому что я посягнула на счастье другой женщины.
– Но такой, как ты, нет больше! Скажу тебе истинную правду. Мой сын для меня всегда был первая опора, а ты вторая. А теперь я убедился: ты первая моя опора и радость! Ты, Гулзиба! Я об одном мечтаю: чтобы ты любила Хожеке, как своего родного сына, – голос Ерназара дрогнул.
– Что с тобой, Ерназар? – почуяла неладное Гулзиба, но он не ответил, двинул коня к соколам, смутно вырисовывавшимся в ночной тьме…
Прозвучал призыв к утреннему намазу. Ерназар приказал оставить коней в укромном месте – в низине, а соколам бесшумно двигаться к расположению ханских нукеров.
Хивинцы были застигнуты врасплох. Поднялась паника – одни хватались за оружие, другие метались в поисках укрытия, третьи отбивались кувшинами для омовения, четвертые сдавались… Потом постепенно опамятовались, собрались с силами и схватились с соколами в рукопашной. Дрались пиками, палками, камнями – всем, что попадалось под руку. Бой продолжался до полудня. Трусов не было: одна сторона сражалась за собственную жизнь, другая – за свободу и жизнь, за родину и независимость.
Ерназар наблюдал за боем с невысокого холма. Вон кто-то из соколов мчится на выручку к товарищу и натыкается на хивинскую саблю, вон кто-то с размаху рубит ненавистного врага! Откуда-то с тыла к хивинцам подлетел на своем вороном сотник Мухамедкарим, погнался за всадником на сером коне, вонзил пику, вынул, поскакал дальше… Во вражеском кольце дерутся Мадреим и Рахманберды, рубятся саблями, под их взмахами нукеры падают, валятся направо и налево. Однако храбрецам все равно никак не удается вырваться из кольца, оно становится все плотнее! Сзади разбрасывает, снимает противника Джанибек-бий со своими воинами. Мадреим, Рахманберды вырвались, уже вырвались!.. «Молодцы, молодцы, храбрецы!»-громко похвалил их Ерназар, будто они его могли услышать.
Ожесточенная, упорная битва продолжалась… Заметив, что враги обходят Маулена и Абдурахмана, Ерназар бросился им на подмогу. Маулен догнал хивинца, вонзил копье в его лопатку, свалил с коня. Абдурахман управлялся с тремя нукерами – он рубился обеими руками одновременно. К нему и поспешил Ерназар на помощь – одного рубанул сзади саблей, остальные бросились прочь.
– Как Генжемурат, нашли? – Алакоз стер со лба пот.
– Нашли, отбили, он ранен.
Алакоз не решился задать вопрос, который застрял у него в горле: о сыне. Снова врезался в гущу противников. Хивинцы стали отходить, не в силах противостоять натиску каракалпаков. Окрыленный этим, Алакоз приказал соколам:
– Дальше Майлы-шенгель не ступать! Там граница.
Однако возбужденные, разгоряченные боем и победой соколы стали протестовать:
– До Майлы-шенгеля еще далеко!..
– Потому и не следует терять головы! Вы и ваши кони притомились! – Ерназар пытался своим спокойствием охладить их пыл. – Ну, Мадреим, всех своих врагов раскидал?
– Всех! С божьей помощью победим! Прославим наш народ на весь Хорезм! – гордо отозвался Мадреим.
– Не знал, что ты такой хвастун! И как язык у тебя поворачивается произносить этакие слова: «Прославим наш народ!» Сам только что, будто заяц, давал стрекача от хивинца. И хивинец-то хилый, тощий, как рукоятка плети! А туда же, в герои, в палваны метит! – поддел его Маулен.
– Маке, а ты сам? Сам-то убил хоть одного врага? Подложил, как говаривали наши предки, под свою голову подушку? – поддержал шутливый разговор Ерназар-младший.
– Вы что, сомневаетесь, что я в состоянии добыть себе подушку? Да я столько положил-разметал нукеров ханских, что на целую подстилку наберется, не то что на единственную подушку!
– Я свидетель! Маулен дрался, как палван! – подбодрил его Ерназар. – А ты, что это ты хихикаешь, лежебока ты этакий! Нарушили хивинцы твой сладкий сон, потревожили, а? – погрозил он пальцем Шонкы.
– Я не соня, Ерназар-ага, не лежебока! Я сокол что надо!
Шутливо перебраниваясь и подтрунивая друг над другом, гордые одержанной победой, соколы дожидались, когда к ним подоспеет Зарлык-хан.
– Джигиты, хвала вам, слава! Того, кто любит свой народ, любит весь мир! – издалека закричал своим воинам Зарлык. – Соколы, друзья, оказавшие нам помощь в труде мирном и ратном, военачальники! Враг отступил! Позорно бежал!.. Три дня отдыха! – Хан ликовал вместе со всеми.
– Стоит ли давать врагу такую большую передышку? Хивинцы укрепятся в Ходжейли! – усомнился Алакоз.
– Ничего, ничего! Наши доблестные соколы устали! Им нужно передохнуть! Мы тем временем подумаем, как с наименьшими потерями захватить Ходжейли! – откликнулся Зарлык.
Ерназар в душе не одобрил решения хана, но оспаривать его не стал, лишь приказал биям без промедления собраться на совет.
Совет заседал всю ночь. Бии и сотники спорили, пререкались, не удержались даже от взаимных оскорблений и обид. План выработали такой: самые опытные, верные, закаленные военачальники и соколы переоденутся в одежду дехкан и горожан и по двое, по трое проникнут в город. Там они сначала хорошенько высмотрят, разведают, как Ходжейли охраняется, как укреплен, а потом постараются переманить на свою сторону его жителей…
