Текст книги "Непонятные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)
– Что это ты помрачнел, брат? А, Фазыл? – полюбопытствовал Саипназар, сверля его глазами.
– Я всегда мрачнею, когда эти ликуют! Куда они направляются? Зачем? Что-то здесь не чисто! Завернем-ка к Каракум-ишану, – разволновался Фазыл.
Они увидели Каракум-ишана возле юрты с тремя незнакомыми всадниками. Судя по всему, они спорили. Фазыл и Саипназар сочли неудобным приближаться к ишану верхом и спешились.
– Вот те, кто нам сейчас нужен! – обрадовался ишан и знаком поторопил их приблизиться.
Всадники, что находились рядом с ишаном, были одеты как казахские воины, но в одном из них Саипназар, к великому своему удивлению, признал Касыма, того самого, которому по приказу Алакоза за воровство отрезали ухо.
– А ну-ка полюбуйтесь на поживу этих доблестных воинов! – призвал Фазыла и Саипназара ишан и протянул руку в направлении загона.
Там лежали связанные по рукам и ногам двое русских.
– Вах, отволочь бы этих русских Алакозу и его соколам, – прошамкал суфи в чалме, напоминающей стог сена. – Пусть бы вместо чучел из камыша метали копья в этих безбожных гяуров.
– Как вы с ними поступите, как распорядитесь их головами – нас не касается! Нам нужны деньги! Выкуп за них! – хрипло рявкнул всадник на вороном коне. – Ясное дело, пришлось намять им бока, проклятущим! Уж больно непокорные, дьяволы! И сильные! Из них отличные рабы получатся!
– Мой ишан, дозвольте – я поторгуюсь? – вежливо осведомился Фазыл.
– Ох, не наступим ли мы змее на хвост с этими русскими? – усомнился Саипназар.
Каракум-ишан и Фазыл гневно уставились на него.
– Ты, я вижу, еще не до всего дорос, Саипназар! Не сообразил, что я хочу во всем – во всем! – идти Алако-зу наперекор! Хочу повести наш народ за собой по пути, противоположному тому, что избрал Алакоз! – внушительно произнес Фазыл. – Мне ли бояться чего-то?
– Прости меня, нечаянно сорвалось с языка! – смешался Саипназар.
– Бии, послушайте меня! – потребовал внимания ишан. – В волчьей норе всегда есть кости. Помню, когда я впервые встретил этого волка Алакоза в Хиве, он заявил, что каракалпакам, мол, хорошо иметь десять тысяч сильных рабов. Будь он сейчас здесь, он отвалил бы за этих двух большой куш!
– Сколько просишь за этих? – Фазыл метнул взгляд на воина, возвышающегося на вороном коне.
– В Хиве мы наверняка выручили бы за каждую голову по коню, седлу и попоне.
Ишан сделал Фазылу знак: «Бери, не торгуйся!»
– Пошевеливайтесь, бии! – прохрипел всадник. – А не по карману вам, так не задерживайте нас! Мы продолжим наш путь!
Фазыл стал развязывать хурджун, чтобы достать деньги, и мимоходом полюбопытствовал:
– Кто ты будешь, мой друг по сделке?
– В торговых сделках друзей не бывает, – отрезал казах. – Мы воины Кенесары. Если говорить правду, то нас можно считать и друзьями вашими, и врагами. Судьба у нас одна, мы близкие соседи, даже посевы наши и джайляу перемежаются. Среди нас живет много каракалпаков, а среди вас – казахов. Так повелось издавна. Я, например, к вам вражды не питаю, только вот русских не люблю, а вы, ходят слухи, питаете к ним почтение. Уж очень крепко притесняют нас русские чиновники!.. – Всадник почесал плеткой за ухом и доба вил, заметив, как внимательно его слушают:-До того дошло, что Арынгазы – хана Малого жуза – вызвали русские в Оренбург, и оттуда он не вернулся! Даже с ханом расправились, а уж что там вести речь о простом люде! Хан Среднего жуза хотел отделиться от русских, да куда уж!.. Правда, дело его продолжает Кенесары, у него много сторонников… А вообще-то Букей-ское ханство дало большую трещину! Лет семь-восемь назад группа черных казахов состряпала письмо оренбургскому губернатору с жалобой на собственных султанов. Помогите нам, возьмите под свою опеку! Вот и доопекались, теперь и пикнуть не могут против неверных, голоса поднять не смеют! – разглагольствовал казах, все больше входя в раж…
Никто из тех, кто так жадно слушал сейчас казаха, не догадывался, что всадников к Каракум-ишану привел Касым; он же и научил этим речам своего сотоварища по разбою. Одноухий Касым находился в стане Кенесары по заданию Каракум-ишана, чтобы доносить ему обо всем, что там происходит.
Фазыл и Саипназар отсчитали деньги и вручили их казахам. Обе стороны так увлеклись подсчетами, что не сразу поняли, кто издал грозный крик: «Что здесь происходит?» У загона переступал с ноги на ногу конь Ерназара, а сам он впился взглядом в пленников, в одном из которых признал Михайлова.
Что здесь происходит? – Ерназар повернулся к ишаиу и зловещим шепотом повторил:– Что?
– Дали хорошенько неверным – и вся недолга! Уж очень норовистые, дьяволы, брыкучие! – визгливо расхохотался болтливый казах. – Да ты не сомневайся! Они не скоро очухаются!
– А ну слезайте с коней! – завопил Алакоз. – Хватай предводителя, – приказал он Ерназару-младшему.
Казах ловко увернулся и стал наскакивать на Алакоза. Тот попытался поймать его, но казах ускользнул от Ерназара и даже успел оставить на его голове отметину саблей.
– Не упускай их! – крикнул Алакоз Ерназару-младшему.
– Не упускай!
Алакозу удалось повалить своего противника на землю, но тот, падая, ухитрился запустить саблей в одного из русских. Ерназар-младший схватил мертвой хваткой второго казаха; Касым пришпорил коня и был таков. Противник у Алакоза был сильный, тренированный, схватка между ними шла тяжелая, упорная – то Алакоз подминал казаха под себя, то казах его. Кровь и пот застлали Алакозу глаза; это совсем разъярило его, и он рывком бросил казаха навзничь, сжал руками его горло. Каракум-ишан схватил Алакоза сзади за плечи:
– Брось, оставь его, свет мой! Если он умрет от твоей руки, это вызовет вражду между казахами и каракалпаками!
Алакоз опомнился, поднялся с земли, но вскоре увидел, что сабля казаха рассекла голову русского. Словно беркут бросился он на поверженного врага и отпустил его, лишь когда тот испустил дух.
Каракум-ишан с удрученным видом протянул:
– Что ты натворил, Ерназар! Теперь вспыхнет вражда с обеих сторон! Месть! Подымется смута!
Алакоз пропустил его сетования мимо ушей: он ринулся ко второму казаху, которого держал в железных своих объятиях Ерназар-младший.
– Если ты хочешь рассчитаться и с этим воином Кенесары – убей русского тоже! Тогда я прикажу всем быть слепыми и немыми!.. – понизил голос Каракум-ишан.
– Где третий негодяй? Куда он делся? – лабычился Алакоз, руки и голос которого дрожали от возбуждения.
– Он сбежал, как заяц, как последний трус! – сообщил Ерназар-младший.
– Ой-ей-ей! Пропали наши денежки! Он унес их с собой! – взвизгнул Фазыл.
– Ну и разини! Ищите теперь ветра в поле! – Гневу ишана, кажется, не было предела. – Догоняйте!
Фазыл и Саипназар вскочили на лошадей и помчались по дороге, на которой скрылся Касым. Казах мешком плюхнулся в ноги ишану, начал причитать, вымаливая себе пощаду.
– Давай простим его! – обратился ишан к Алакозу. – Мусульманская душа как-никак! А того неверного мы обязаны убить, нельзя оставлять живого свидетеля. Иначе русские дознаются, отомстят за своих! Нападут, всех нас отправят к праотцам – и правых, и виноватых…
Алакоза распирала ненависть, он никак не мог унять ее. Ишан, рассердившись, произнес с обидой:
– Оказывается, у человека, обладающего бычьей силой, мозги тоже как у быка! Да, да! Я забочусь о спокойствии и благоденствии страны, а ты…
– Мы по-разному заботимся! Всяк на свой лад! – строго, с вызовом поправил его Алакоз. – Я заберу с собой этого русского, решу, как с ним быть! Ерназар, братец, этого казаха я поручаю тебе, поступай с ним по своему усмотрению.
Ерназар-младший схватил за шиворот жалкого, поскуливающего казаха и потащил его прочь от людей.
Каракум-ишан, взбешенный неповиновением и своеволием Ерназара, молча сглотнул слюну. Сегодня, понимал он, ему нанесен урон в глазах тех, кто наблюдал разыгравшийся здесь скандал. Его ослушались, его волей пренебрегли…
– Не оставляйте у меня ни мертвых, ни живых! Забирайте всех! Здесь чистая обитель ислама! Не оскверняйте ее! – произнес он.
* * *
Касым несся вперед, сбавляя постепенно скорость. Фазыл и Саипназар – все ближе, ближе, и вот наконец все трое оказались рядом. Нож Касыма в мгновение ока оказался у горла Саипназара, Фазыл же заломил ему сзади руку.
– Стой, уймись, не дергайся, дурак! Отвечай нам, видел ты Касыма или не видел? – вскричал Фазыл.
– Нет, нет! Конечно, нет! – У Саипназара душа ушла в пятки.
– Ты еще не запамятовал, как плетка гуляла по твоей спине, плетка Алакоза? – рявкнул Касым.
– Нет, нет, конечно, нет! – откликнулся Саипназар.
Касым схватил Саипназара за бороду и притянул к себе:
– Слушай внимательно! Прямым ходом последуешь в Хиву. Там распустишь слух, что Ерназар ни за что ни про что убил невинных людей – одного русского и двух казахов. Еще скажешь, что он собирается со своими погаными соколами бежать к русским!
– Сделаю, все сделаю! – согласился Саипназар поспешно. – Но… поверят ли мне?
– Поверят, поверят, не бойся! Сошлешься на меня, так всему поверят, даже небылицам! Если подведешь, этот нож достанет тебя всюду! Теперь отвечай: видел белого верблюда?
– Нет, нет!
– Отправляйся!
– А налог? Я же должен отвезти деньги в ханскую казну!
– Болван! Вот болван! Их же у тебя отнял силой Алакоз!
23
Ерназар взвалил бесчувственного, истекающего кровью Михайлова на коня, направился к своему дому,
Кумар-аналык заохала, захлопотала вокруг сына и его друга. Она расстелила обоим постели, промыла и перевязала раны. Когда они уснули, успокоившаяся Кумар-аналык поплевала себе за ворот – от сглаза – и вздохнула с облегчением: «Слава богу, рана у Ерназара могла оказаться куда опаснее! Сабля лишь скользнула по голове, не задев кость! Видно, долго будет жить мой сыночек! Долгая суждена ему жизнь!»
Первым проснулся Михайлов. Увидев сидящую рядом с ним старую седую женщину, он улыбнулся светлой и радостной улыбкой. Кумар-аналык восприняла ее как доброе приветствие ей.
– Сын мой, как тебе спалось?
– Спасибо, мать, хорошо! Ты из татар?
– Нет, я русский.
Будто ей сделали от души щедрый подарок – так приятно было Кумар-аналык: она оказала в своем доме помощь русскому. Она ласково спросила, не желает ли чего ее дорогой гость. Михайлов попросил напиться.
Кумар-аналык вместо воды поднесла теплое молоко: оно полезное и придает раненым силы, объяснила она. Михайлов приободрился, кровь начала приливать п®~ немногу к его бледным щекам.
– Мать, не знаешь ли ты, далеко отсюда дом человека по имени Ерназар?
– Какой Ерназар? – опешила она.
– Я познакомился с ним в Хиве, он служил там нукером, он из каракалпаков.
– Господи, сынок! Вот чудеса! Да ты же в его доме! Вот он, рядом с тобой лежит! – взволнованно сообщила гостю Кумар-аналык.
Пораженный Михайлов с трудом приподнялся на локте, взглянул на Ерназара, на его перевязанную голову.
– Что с ним такое?
– Он тебе сам обо всем поведает, когда проснется… Ерназар и Михайлов радовались, как дети, хлопали
друг друга по ладоням, жали руки, смеялись.
– Что у тебя с головой, Ерназар? Ты ранен?
– Э-э-э, у нас первым должен говорить гость! – засмущался Ерназар.
Михайлов не заставил долго упрашивать себя. Он поудобнее расположился на мягкой постели и начал свой рассказ.
– Вообще-то, если быть откровенным, много всего пришлось мне испытать и изведать после нашей с тобой встречи в Хиве. Скажу сразу: просьбу твою я не забыл, поделился с одним толковым чиновником, когда добрался до Оренбурга. Не просто толковым, но и влиятельным. И знаешь, Ерназар, он с полуслова схватил суть. Подумал-подумал и ответил: «Каракалпакам надо оказать помощь». Да-а-а… Приспело время, и он отправил меня к вам, да не одного, а вместе с учителем! Тот когда-то был подготовлен специально, чтобы обучать казахских ребятишек. Чиновник тот дал нам поручение – отобрать среди вашей детворы самых смышленых и привезти их на учебу в Оренбург… В Каракумах, на беду, на нас напали всадники. Мой спутник и я пробовали с ними объясниться мирно, да они не захотели мирной беседы. Избили нас, заложили уши ватой, глаза завязали тряпками и погнали через пески, понукая камчами и бранью. Как скот какой-нибудь!.. Что было дальше – не помню, видно, потерял я сознание. Очнулся уже у тебя в доме. Все произошло прямо как в сказке, как по мановению волшебной палочки.
– Да, бог, видно, в большом гневе на мой народ! Нам никогда не сопутствует попутный ветер! – В голосе Ерназара была искренняя и глубокая горечь.
У Михайлова невольно вырвалось:
– Почему, Ерназар?
– Умер твой спутник! – И Ерназар коротко пересказал Михайлову, что приключилось около обители Каракум-ишана.
Ерназар и Михайлов погрузились в раздумье, удрученные, опечаленные. А Кумар-аналык, не теряя времени даром, сварила наваристый бульон из двух кур, Рабийби принесла его в расписной деревянной миске. Ерназар разлил бульон по вместительным чашам и протянул одну из них гостю. Рабийби между тем уже ставила перед ними блюдо с бешбармаком и отварную курятину. Их хмурые, угрюмые лица расстроили Рабийби; она приветливо напомнила мужчинам, что живой человек не должен скромничать за столом. Мужчины принялись за еду.
– Эх, Михайлов, Михайлов! Человеку почему-то всегда кажется, что все, кроме него, счастливые да удачливые. А с кем ни поговоришь по душам, видишь – на свете нет счастливых людей. – Ерназар потупился, потом обратился с просьбой к гостю:– Расскажи мне о себе, очень хочется мне узнать, как ты раньше жил, что привело тебя в наши края.
– Ну что ж, расскажу, коли интересно. Ты небось потому интересуешься моей судьбой, что считаешь: близкие люди быстро поймут друг друга. Да, да, ты для меня близкий человек, я о тебе много слышал доброго, ты спас меня, так что… – Михайлов взъерошил свои волосы, откашлялся. – В десять лет я остался сиротой. Отец мой, говорили мне люди, был одаренным художником. Когда я подрос, то решил пойти по его стопам… Бродил по родному Архангельску, по его окрестностям и много рисовал. Моя мазня нравилась людям, ее покупали, я начал зарабатывать себе на жизнь. Однажды я расположился на берегу и рисовал корабли, стоявшие в порту на причале; чувствую, чья-то рука опустилась мне на плечо. Оборачиваюсь – офицер. Ему приглянулась моя работа, мы разговорились, познакомились поближе, и он между делом предложил перебраться в Петербург. В столице я стал чертежником-рисовальщиком в штабе. В Петербурге меня ждали не только радости, но и разочарования. Там я убедился, что мой благодетель офицер очень жесток с солдатами, груб с подчиненными. Однажды я сделал на него карикатуру… понимаешь, сделал на него злой-презлой рисунок. Он разгневался и как бунтовщика изгнал меня из штаба… да в Оренбург. Здесь я тоже не бросил своего занятия, и, может, поэтому ко мне были внимательны, даже великодушны высшие чины и сам генерал-губернатор тоже. По его распоряжению один татарин стал обучать меня татарскому языку. У меня оказались способности к языкам, и вскоре я мог свободно переводить генерал-губернатору и его эмиссарам во время экспедиционных поездок по городам Средней Азии. Одновременно с переводом я стал выполнять обязанности картографа, то есть наносить на бумагу населенные пункты, реки, дороги, которые нам попадались. Эта работа очень мне нравилась, к тому же я знал: она поможет тем, кто будет исследовать, изучать ваши края.
– Захватывающая у тебя, однако, жизнь! Много путешествовал, много повидал! Спасибо тебе, друг, за совет, который ты дал мне в Хиве. Я собрал шестьдесят джигитов, мы готовимся отправиться в Оренбург.
– Замечательно, Ерназар! Вместе и отправимся. Но пока вы будете снаряжаться для похода, мне надо бы съездить в Куня-Ургенч. Есть там один туркменский джигит – Аннамурат, мне надо повидаться с ним.
– Поезжай, ясное дело, ты успеешь обернуться! Я приготовлю для тебя самого лучшего коня.
На том они и расстались.
Среди ночи Ерназар проснулся от холода. Через открытый верх в юрту падал снег; огонь в очаге погас, стояла пронизывающая стужа. Ерназар набросил на жену и детей еще пару одеял. С большим трудом удалось ему отворить дверь, которую совсем занесло снегом. Он выглянул наружу. И тут Ерназар услышал покашливание, робкое, но настойчиво повторившееся. Ерназар прямо на босу ногу надел калоши, закутался в бешмет. Густо, сплошной стеной валил снег, в двух шагах невозможно было ничего разглядеть – ничего, кроме серой снежной пелены. Послышался скрип: кто-то явно старался привлечь к себе его внимание.
– Кто здесь? – прошептал Ерназар.
– Это я, Тенел!
– Почему ты здесь в этакую поздноту и непогоду? Что стряслось?
– Я хочу стать вашим аткосшы!
– Моим стремянным? Утра тебе мало, что ли? Вон какой снег валит, ночь на дворе!
– Аткосшы должен быть закаленным, не бояться ни стужи, ни голода! К тому же, Ерназар-ага, до меня дошли разговоры, – Тенел замялся, понизил голос, – что есть недовольные тем, что вы приютили у себя русского. Как бы кто не явился сюда со злыми намерениями! Мы опасаемся!
– Кто это «мы»?
– Сестра и я…
Тенел не успел договорить, их окружили всадники, нацелили на них ружья. Пораженный Ерназар не знал, наяву все это происходит или во сне. Сзади накинули аркан, дернули за него; он не удержался на ногах и упал. Всадник тронул коня; Ерназар быстро поднялся и, ощущая петлю на шее, вынужден был побежать вслед. Калоши соскочили с ног, и Ерназар бежал по снегу босой. Тенел бросился за ним, захлебываясь слезами.
– Вах, да это, оказывается, не русский! – взвизгнул всадник.
– Русского нет, он давно ушел! – спокойно ответил Ерназар.
– Ну что ж, тогда прихватим этого мальца вместо русского! – И они подцепили на аркан Тенела.
* * *
Отослать-то Тенела к дому Ерназара Гулзиба отослала, однако места не могла найти себе от неясной тревоги. Потом не утерпела и сама, увязая в снегу по колено, стала прокладывать тропинку к дому любимого. Она увидела, что какие-то незнакомые люди тянут за собой на арканах Ерназара и Тенела.
– Эй вы, разбойники! Что вы такое вытворяете? Гулзибе никто не ответил, она побежала за всадниками вслед. Подобрала на снегу калоши, догадавшись, что их потерял Ерназар. Она догнала его и попыталась надеть их ему на ходу. Калоши спадали, сваливались с ног вновь и вновь. Гулзиба сдернула с головы платок, разорвала его.
– Подними ноги, душа моя, я привяжу тебе калоши платком!
– Уйди, сгинь с глаз моих! – Ерназар отпихнул ее со злостью, но она уцепилась за его колено – и вот одна, а потом и другая йога Ерназара, заледеневшие, синие, уже обуты.
Ерназар отталкивал от себя Гулзибу, ругался, кричал, но она, не обращая на это внимания, совала ему в руки оторванный подол своего платья: «Возьми, душа моя, используешь, если откроется рана…»
Выдержка и смелость женщины поразили всадников, они замедлили ход; им было любопытно, отчего Ерназар пинает и проклинает ее с такой яростью. А он вдруг – среди ругани и брани – шепнул ей быстро-быстро:
– Извести моих джигитов, чтобы в погоню не пускались! Не надо зря проливать кровь! Это приказ! Сам вернусь!.Это люди хана…
Гулзиба глядела им вслед, пока они совсем не скрылись, не растворились в снежной мгле…
Сержанбай так и ахнул: жена ввалилась в юрту простоволосая, в разорванном платье, дрожа всем телом.
– Вай, вай! Откуда ты явилась, бесстыжие твои глаза!
– Лежи тихо и помалкивай! – отрезала Гулзиба.
– Откуда ты явилась, из чьей постели вылезла!.. Горе мне, горе! – хныкал Сержанбай. – Я ведь все знаю – и что ребенок не мой, и что путаешься с кем ни попадя! Скажи, признайся, от кого ребенок! Чьего выродка я называю своим сыном?
– Не выводи меня из себя, старик! – повелительно, с угрозой произнесла Гулзиба.
– Голос на меня повышаешь! На своего мужа и благодетеля! Тварь неблагодарная! – В руках Сер-жанбая сверкнул топор, до ужаса знакомый Гулзибе. Она содрогнулась и как орлица кинулась на старика, вцепилась ногтями в его морщинистое, костлявое горло.
24
Снег валил все сильнее и сильнее; завьюжило; завыл ветер; вся земля, казалось, потонула в дикой снежной круговерти. На рассвете Кунар-аналык укутала потеплее внука, который спал вместе с ней в лачуге, и приступила к своим обычным утренним обязанностям… Сын и невестка нынче что-то заспались. Кумар-аналык начала беспокоиться: Ерназар почему-то до сих пор не показывался. Она растолкала Хожаназара и велела покликать отца: нужно, мол, расчистить снег вокруг юрты. Мальчик прибежал обратно встревоженный:
– Отца нет!
Словно горькая желчь прорвалась и залила материнское сердце; неужто Ерназар связался с какой-нибудь беспутной бабой?
Рабийби подошла к ней вплотную и взволнованно, потерянно пробормотала:
– Свекровь, я-то проснулась давно, Ерназара рядом не было; я думала, что он вот-вот вернется обратно. Не знаю, о чем и подумать!
Мать заглянула в юрту – одежда Ерназара висела на месте. «Если бы он ушел по своей воле, то, конечно, оделся бы!»– промелькнула недобрая мысль. Женщины стояли, беспомощно опустив руки, в недоумении: что предпринять, к кому обратиться?.. Послали Хожа-назара за Шонкы, чтобы тот оповестил соколов о случившемся. Вскоре со всех сторон к их дому потянулись джигиты. Все они терялись в предположениях, все были в смятении и испуге.
Люди судили-рядили о том, что же могло произойти, приключиться да как следует действовать… Из снежной пелены показалась черная-пречерная, как обугленное дерево, как живое проклятие, фигура. Все замерли в ужасе, будто к ним явился вестник смерти. Мать и Рабийби тесно прижались друг к другу, и Кумар-ана-лык повторяла, словно заклинание:
– Не пугайтесь, не пугайтесь, бог милостив! Бог милостив! Он не допустит! Не пугайтесь!..
Черная фигура приближалась все ближе. Это была Гулзиба. Она показалась всем неправдоподобно прекрасной в траурном своем платье. Движения ее были исполнены скорбной грации; руки, скрещенные на груди, выделялись на черном платье как белый мрамор. Гулзиба остановилась в нескольких шагах от людей, будто перед ней возникла преграда.
– Люди, – произнесла она глубоким, печальным голосом, – сегодня в ночь скончался Сержанбай. По нему, кроме меня, некому прочесть поминальную молитву. Приходите, помогите мне похоронить его, как велит обычай.
– В снежную ночь умирают только плохие люди! – с облегчением вымолвил молодой воин. – Кто же захочет читать такому молитву?
Гулзиба подняла с достоинством голову:
– Я знаю, вы не любили его! Но обычай велит хоронить мусульманина согласно нашим обрядам! Так завещали нам предки. Вы должны прийти! – взывала Гулзиба ко всем, кто толпился возле юрты Ерназара.
К ней нерешительно шагнул Маулен; она окинула его изучающим пристальным взглядом, потом вдруг объявила:
– Хивинцы ночью угнали Ерназара-ага!
– Откуда ты знаешь? – набросились на Гулзибу со всех сторон. – Небось во сне привиделось!
– У человека, который ухаживает за больным мужем, сон чуток.
– Объясни нам, не тяни, что произошло, женщина! – потребовала Кумар-аналык.
– Я своими глазами видела, как хивинцы поволокли Ерназара и моего брата на арканах вон в ту сторону, – Гулзиба вытянула руку в сторону Хивы. – Он успел шепнуть мне, чтобы я никого не будила. Он не хотел, чтобы вы пускались за ним в погоню, зря проливали кровь. Он сказал, что сам вырвется из лап хивинского хана, – сказала Гулзиба и зашагала прочь.
Соколы загалдели все вместе, стали спорить, должны ли они выполнить приказ Алакоза или ослушаться его.
– Ваше хваленое единство и дружба – пустота, воздух! Вы трясетесь за свои шкуры, а честь ханства, честь Ерназара для вас7 ничего не значат? – обрушился на них Векторе. – Дайте нам коней, мы настигнем негодяев, отобьем у них Алакоза!
– Мухамедкарим, ты мало, видать, драл этого голодранца, этого бесштанного! Вон как разговорился! – рассердился не на шутку Мадреим.
– Эко, хватился! Я давным-давно выгнал этого строптивца! – угрюмо огрызнулся Мухамедкарим.
– Джигиты, спокойно! Не думайте, что хивинцы такие уж глупцы! Что, по-вашему, они нас специально дожидаются? – веско заметил Ерназар-младший. – Алакоз распорядился правильно… Меня другое сейчас беспокоит – не прихватили, не увели ли они вместе с ним Михайлова?
– Нет, нет! Русского Ерназар успел проводить вечером! – сообщила Кумар-аналык.
– Неужели тот мерзавец, что ускакал от нас во время столкновения с казахами, успел обо всем донести хану? – высказал опасение Ерназар-младший.
– Так это или не так, никому из нас неведомо, – возвысил голос Зарлык. – В любом случае нам необходимо собрать налог, отвезти его в Хиву хану и там замолвить за Ерназара словечко.
– Люди! – протолкался вперед Маулен. – Налог, он и есть налог! Надо дать хану большую взятку!
Кругом заволновались, зашумели.
– Не пожалеем денег для Алакоза! Ничего не пожалеем!
Лишь один Мамыт-бий стоял в сторонке молча, с достоинством, ожидая, когда он сможет бросить в эту реку слов свое словечко. Кумар-аналык поглядывала с тревогой на Мамыта: ничего доброго не ждала она от человека, которому ее сын перебежал в любви дорожку… Мамыт молчал, молчал, ждал, ждал, терпел, терпел, а потом вдруг рявкнул, да так громко и веско, что шум и крики моментально прекратились:
– Бии, каракалпакские соколы! Мы полны благих намерений! Все до единого. В народе говорят: делая добро, не останавливайся на полпути! Давайте мы так и поступим – денег побольше соберем! Часть их потратим на новую юрту для Ерназара; взгляните, как эта обветшала! Пусть Алакоза дожидается новехонькая юрта!..
– Верно, верно, вот молодец! Вот голова! Додумался! – заволновались соколы.
Бии хранили молчание, бросая друг на друга испытующие, пронизывающие взгляды. Кумар-аналык лихорадочно соображала: нет ли какого-нибудь подвоха в словах Мамыта? Не почувствовали ли чего недоброго в них близкие люди? Нет, вроде бы все восприняли радостно их и спокойно, как должное. И все же на душе у нее было смутно: «Хорошо, если в нем самом не затаилась, не свернулась лютая змея ревности! Хотя, с другой стороны, оба уже давно обзавелись семьями, детьми, остепенились!»
– Люди! – прижала к груди руки Кумар-аналык. – Спасибо вам! За заботу вашу, за желание пособить нам! Вернется Ерназар – это и будет для, нас главным нашим богатством. И наша старенькая юрта будет для него опять что ясное небо над головой! Свобода – она для моего сына дороже самой богатой юрты!
Генжемурат сосредоточенно размышлял над тем, кому поручить сбор денег, а главное – кто осмелится преподнести их хану.
– Степняки, кто будет собирать и вручать деньги?.. Тут нужны люди, подходящие для такого случая, соответствующие… По-моему, с этим хорошо справятся Са-ипназар-бий и Мамыт-бий.
– Джигиты! – вскричал Артык. – Пусть не держат на меня обиду Саипназар и Мамыт, но я бы предложил еще Фазыла: его в Хиве уважают.
– К тем, кто собирает деньги, надо подключить еще Маулена и Шонкы – оба быстрые, шустрые! – завопил кто-то.
– Ну и умники! – поднял кулак Векторе. – Да это равносильно тому, чтобы доверить деньги ворам!
От Векторе отмахнулись как от назойливой мухи, а Зарлык, как бы продолжая вслух невеселые свои думы, вымолвил:
– Лучше всего будет, если к хану обратится Кара-кум-ишан.
Соколы дружно одобрили, поддержали Зарлыка, а Маулен-желтый добавил с несвойственной ему серьезностью:
– Друзья мои, есть две мудрости, одинаковые для всех времен. «Деньги заставляют плясать всякого» – одна. Вторая: «Золото сбивает с пути истинного даже ангела». Тащите деньги, раскошеливайтесь, и мы освободим Алакоза! А теперь на нас лежит еще одна обязанность – надо предать земле тело Сержанбая.
Толпа возле дома Алакоза стала медленно таять. Остался лишь Генжемурат да несколько наиболее доверенных соколов. К ним он и обратился сразу же:
– Джигиты, имеется еще одна мудрость! Она гласит: «На свете нельзя верить двум существам – хану и змее…» Как мы поступим, если хан не запляшет при виде денег? Если он не внемлет прошению Каракум-ишана?
– Зиндан окружает крепостная стена, она высокая, каменная, – в раздумье произнес Зарлык.
– Генжемурат, у меня и моих друзей ветер свищет в кармане. Нет у нас денег на выкуп нашего палвана. Но мы готовы, если вы позволите, рискнуть и порушить эту каменную стену, – подался вперед Векторе.
– Векторе, не лезь, не высовывайся! – оборвал его Ерназар-младший.
– Тут и без тебя хватает умных людей. Мать, в какую сторону двинулся Михайлов?
Кумар-аналык показала на юго-запад. Ерназар-младший без промедления двинул своего коня в том направлении, остальные последовали за ним.
– Генжеке, ведь не зря же ты столько времени был среди русских, – почти с мольбой сказал Ерназар-младший. – Неужели они не знают способа проломить стену зиндана?
Генжемурат ехал, прикрыв глаза.
– Слыхать-то я о таком слыхал, да что толку!.. – хмыкнул он. – Был у русских великий военачальник Суворов, так его солдаты умели ловко одолевать крепостные стены и врасплох заставать неприятеля.
– Ох как нужен нам Михайлов! Он наверняка научил бы нас одолевать крепостные стены! Вот бы отыскать его! – Зарлыка переполняло нетерпеливое желание скорее приступить к делу.
Случается иногда: человек чего-то страстно, исступленно хочет – и желание его сбывается. Может ли быть что-либо выше, чем радость от исполнения желания?..
На третий день, близ Кунграда, соколы наткнулись на Аннамурата и его джигитов. Среди них находился и Михайлов. Они тут же рассказали ему о беде с Ерназаром.
Все вместе они отправились в тугаи строить стену. Потом ее, эту стену, прозвали в народе «русской стеной»…
25
Дом Саипыазара для каракалпаков превратился в Мекку. К нему тянулись все – имущие и неимущие; каждый нес, что мог: кто нес овцу, кто козу, кто связку сушеных дынь, заготовленных на зиму. Те же, у кого в доме не было даже пиалы риса и фунта масла, бросали у порога Саипназара вязанку дров: каждому хотелось быть причастным к великой народной заботе… Враги Ерназара изнывали от зависти: «До чего же люди глупы, ну овцы, да и только!.. Не родственники, не близкие, а волокут и волокут!..»
Собрано было уже много, но народ все подходил и подходил, и не только каракалпаки. Аул узбеков-шаб-базцев, расположенный на берегу Амударьи, прислал арбу с рисом и двух коров. Туркмены из Куня-Ургенча пожертвовали сорок кувшинов льняного масла и двух коней. Казахи из северного аула пригнали двух одногорбых верблюдов и пятьдесят овец… Такое зримое проявление чистой, бескорыстной дружбы поражало, волновало, умиляло каракалпаков. Однако больше всех удивил их русский рыбак. Он появился в ауле однажды, восседая на арбе.
– Гляньте-ка, русский рыбак! – воскликнул Шонкы.
Из дома важно, неторопливо выплыли Саипназар и Мамыт.
– Вот наш вклад, – русский широким жестом показал на полную арбу. – Принимайте!
– Какой такой вклад?
