Текст книги "Непонятные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)
Генерал-губернатор наконец дал согласие!.. Дал! В помощь каракалпакам будет сформирован большой отряд! Возможно, генерал-губернатор сам его и возглавит! – торопился он поделиться с юношами. – Мне он наказал, чтобы я готовил вас получше да поусерднее, может быть, вас тоже возьмут как толмачей.
Ребята так возликовали, будто к ним в руки с неба свалилась луна. Всю ночь не могли уснуть, мечтали, строили планы, как они будут помогать генерал-губернатору и всему русскому отряду…
У Михайлова были добрые знакомые и друзья. Они нередко заглядывали к нему домой. Это были люди серьезные и образованные. Каллибек и Тенел прислушивались к беседам взрослых, извлекали из них множество сведений, неведомых им ранее, даже непонятных. Они впервые услышали здесь о декабристах. Получалось, что богачи выступили против царя за простой люд… В разных странах совершались революции, которые ограничивали власть царей, королей… Честные люди, где бы они ни жили, выходит, обязаны заботиться о родном народе, о процветании своей отчизны… Но вот в разговорах Михайлова с его друзьями все чаще стали повторяться, мелькать слова «Турция», «Англия», «Франция» и слово «война».
– И что этим царям неймется? – стал допытываться Каллибек у Михайлова. – Чего им не хватает?
– Э-э-э, браток! Нет такого богатства, которое бы их насытило! О чем свидетельствует история? Они, цари, воюют, чтобы захватить, сделать своими все новые и новые территории, покорить мелкие, слабые ханства и страны.
– Дядя Григорий, вот декабристы были против царя, но готовы были жизнь свою отдать за царство. Кого из них казнили за это, кого на каторгу отправили…
– Одно дело – царь! Совсем другое дело – царство, или, как я бы сказал, – отчизна! Родина! Декабристы любили свою родину! Кто по-настоящему любит родину, тот не унижает, не презирает, а, наоборот, уважает другие страны и другие народы. Если бы Россия была такой, какой хотели, мечтали видеть ее декабристы, я давно, други мои, отвез бы вас на учебу в Петербург или Москву.
Чем дальше, тем больше интересовали Каллибека и Тенела вопросы простые и сложные, житейские и возвышенные, бытовые и политические, особенно – отношения России с мусульманскими странами. Они перестали стесняться друзей Михайлова, стали смелее в общении с ними. От них ребята узнали, что царь Николай затевает войну с турками и что опасные события следуют одно за другим: русские войска вступили в княжества Молдавию и Валахию, находившиеся в сфере влияния Турции, эскадра англичан и французов уже вошла в Дарданеллы…
– Дядя Григорий, что же будет, если разразится война между турецким султаном и вашим царем! На чьей стороне правда? – допытывались у Михайлова ребята.
– Я бы сказал так: обе стороны не правы, обе преследуют цели несправедливые.
Однажды рано поутру за Михайловым пожаловал вестовой и срочно потребовал его к генерал-губернатору. Михайлов в мгновение ока оделся, ушел.
– Ура! Возвращение домой! – решили Каллибек и Тенел.
Они прождали Михайлова до самой ночи.
– Война! Началась война с турками! – грустно объявил Михайлов, едва переступив порог. – Так что, братцы, вам предстоит вернуться на родину одним. Передадите Ерназару, что обещанная помощь теперь последовать не может…
– Дядя Гриша, не можем мы, не должны возвращаться домой! Что о нас скажут, что подумают ваши друзья и знакомые! Сочтут нас трусами, мол, смерти испугались наши каракалпакские палваны! – запротестовал Тенел.
– Потом – мы хотим увидеть настоящее сражение! – Каллибек умоляюще взглянул на Михайлова.
– Кстати, Каллибек, ты в последнее время забросил черчение и рисование. Я недоволен этим. Теперь вам для обратного пути очень пригодилась бы карта!
– Не беспокойтесь, дядя Григорий! У меня есть рисунок, вернее, схема, по ней не составит труда добраться до дома. Я при первой же встрече передам эту схему Ерназару-ага! Только нам лучше быть с вами, – убеждал Каллибек Михайлова.
– Дядя Гриша, мы не хотим сейчас отделяться от русских! Не хотим! – сердито и упрямо заявил Тенел.
– Наши предки считали, что смерть, принятая человеком в сражении за русских, – это богоугодная смерть! Человеку уготован за это рай… – добавил Каллибек.
– Подальше вам надо быть от войны, подальше! Молоды еще очень, зелены! Вон под носами еще мокро! – Михайлов обнял юношей. – Попробовать-то я попробую, замолвлю за вас словечко, но в успехе не уверен! – заключил он.
– Попытка – не пытка, вы же сами не раз нас этому учили! – расхохотался Тенел…
Происходило это осенью 1853 года.
6
– Человек, который держит свои двери на запоре, всегда желает, чтобы двери у других были открыты… Человек, который споткнулся, жаждет быть свидетелем падения других… – бурчал под нос Маулен-желтый, ворочаясь с боку на бок у себя в юрте. Он не помнил, слышал ли он эти умные изречения от кого-нибудь или только что сам придумал их.
Маулен опасался, как бы кто-нибудь не прознал о его поступках и ухищрениях, направленных против Ерназара, как бы не донес на него Алакозу. Пойдут гулять разговоры да толки по свету – беды не оберешься!
Маулен-желтый оделся и выбрался на улицу; его конь мотал головой, пытаясь сбросить с себя пустую торбу. «Жаль, нет Рустема, некому приглядеть за хозяйством! Как бы сейчас был кстати братец – дурной, да родной…»-вздохнул Маулен, снял с коня торбу и после этого направился к Гулзибе. Вышагивал он неслышно, крадучись; у ее двери остановился, прислушался.
– О боже, за что ты караешь, казнишь меня так жестоко, неужели же мои прегрешения так непростительны и тяжки? – причитала в юрте Гулзиба. – Бедный мой сынок, ему уже шестой годок идет, а он не знает, не ведает, кто его родной отец! Стесняется играть-резвиться со сверстниками – у тех-то есть отцы! Я и сама боюсь на шаг отпустить его от себя! Не дай ему, боже, услышать слово «безотцовщина». Убереги его от злых сердец и колючих языков! Боже! Зарони хотя бы искорку жалости в сердце Кумар-аналык! Сделай так, чтобы она не гнала меня из своего дома, от себя! – заплакала Гулзиба.
«Ага, так вот почему Гулзиба до сих пор прячет от всех сына! Мажет ему лицо сажей, будто от сглаза оберегает!..»– пронеслось вихрем в голове Маулена…
– О боже, я понимаю, понимаю, что ей дорог ее единственный сын, мне ли это не понять! Она боится, что я накличу на него беду, запятнаю доброе его имя! 0– о-о, разве я, я, которая любит его больше жизни, способна на это? Пусть все его горести-болести, все его страдания перейдут ко мне! Я готова, о боже, принять их на себя, лишь бы ему жилось хорошо! Лишь бы знал одни только радости, был спокоен!
Маулен-желтый не сдержался и громко чихнул. Гулзиба, увидев его, быстро накинула на голову большой платок, вытерла кончиком мокрые от слез глаза.
– Входи, племянник, – проговорила она ровным голосом, будто не она только что горько сетовала, изливала богу душу.
Маулен огляделся вокруг. В углу спал ребенок. Ма-улену страсть как хотелось взглянуть на лицо мальчика, но он так и не решился на это. Гулзиба расстелила дастархан, налила в чашку из глиняного кувшина кислое молоко, протянула гостю.
– Живем в одном ауле, а друг друга не навещаем совсем… – рассеянно обронил Маулен.
– У всех своих забот хватает!
– Что верно, то верно! Все чем-то озабочены, удручены… Ну, как здоровье? Как растет единственное копытце – наследник моего дядюшки?
– Слава богу, хорошо растет!
– Позволь мне взглянуть на него, небось похож на дядюшку моего любимого как две капли воды!..
– Ребенок только что уснул. Не надо его тревожить. Маулен не стал скрывать раздражения.
– Эх, Гулзиба, не доверяешь ты мне! Если бы хоть намекнула: позаботься-де о сироте!.. Да я сам бы на тебе женился, не оставил бы в таком униженном положении.
– Вы что, считаете, что женщина обязательно должна быть при муже? При любом муже? – рассердилась Гулзиба. – А как же любовь? Голос любимого и тот слух ласкает…
– Ну ладно, ладно! В любви я ничего не смыслю, оставим этот разговор! – все больше раздражался Маулен. – Скажи-ка лучше, не известно ли тебе чего-нибудь о Рустеме? – проскрипел он.
– Вы что ж это, только спустя шесть лет спохватились о своем единственном брате! – Гулзиба покосилась с подозрением на Маулена, – Твой старый дядя ревновал меня к Рустему и убил его. Убил, а всем раззвонил, что Рустем ушел в Хиву и там пропал, сгинул…
Маулен отпрянул от Гулзибы, будто она его ударила. Он долго сидел, неподвижный, угрюмый, погруженный в тяжелые мысли, потом потребовал:
– Коли так, порешим вот на чем: ты молчишь о том, как погиб Рустем, а я сохраняю твою тайну! Я слышал твои причитания! – Маулен не выдержал скорбного взгляда прекрасных глаз Гулзибы, потупился.
Невыносимое, тягостное их молчание было нарушено сотником Мухамедкаримом. Он вошел в юрту, поздоровался сдержанно у самого порога. Красивое, правильное лицо Мухамедкарима портили чересчур широкие ноздри. Гулзиба проворно поднялась навстречу новому гостю, взяла у него плетку и шапку, повесила их на кереге и вышла за хворостом. Маулен прищурился и с наигранным лукавством воскликнул:
– Да ты здесь, я смотрю, свой человек! Вон как тебя привечают!
Мухамедкарим самодовольно хохотнул.
– Ну что, угадал я? – приставал к нему Маулен. – Признавайся! Откроешь мне истину – ни одна собака о твоем секрете не пронюхает!
– Вы совсем не знаете, оказывается, вашей родственницы. Она женщина скромная и строго себя блюдет… Мадреим-бий подлаживался к ней, хотел взять в жены, да ушел несолоно хлебавши… Теперь я решил попытать счастья. Я здесь впервые.
Показалась Гулзиба, и он поспешил переменить тему.
– Маулен, вы, ей-богу, напоминаете мне курицу! Курица целыми днями ходит по улицам, знай себе – клюв, клюв! – и ничегошеньки не видит вокруг! – с ехидцей произнес сотник. – Алакоз затеял прекрасное дело, а вы небось проморгали?.. Если бог поможет, скоро и я стану военачальником, близким соратником Ерназара.
– Что же это за дело такое? – опешил Маулен.
– Это пока тайна! Тайна от Хивы! Но вам, конечно, ее доверить можно. Ерназар с друзьями сочинил «Клятву шестидесяти биев», сейчас он собирает под ней подписи…
– Уж не выдумка ли это? – всполошилась Гулзиба. – Не женские ли бредни-сплетни?
– Бию не пристало заниматься бабьими сплетнями! – обиженно возразил ей Мухамедкарим. – Еще письмо русскому царю составлено, его повезли в Оренбург Зарлык-туре и Генжемурат. Но учтите, это строжайшая тайна! Вы еще убедитесь в том, что я осведомлен о важнейших секретах нашей страны! Сплетни… И зачем мне выдумывать из головы невесть что!
– Вы, оказывается, хвастун, сотник, – слегка поморщилась Гулзиба.
Теперь захохотал Маулен. Он потянул Мухамедка-рима за полу халата и сказал:
– Вставай, пойдем-ка отсюда вместе! Нечего тебе здесь делать!
На улице Маулен поспешил распрощаться с Муха-медкаримом и потрусил домой. «Вот она, удача! Вот он, повод, настоящий повод добиться тебе почета и славы, Маке! Вот оно, твое счастье, привалило наконец, Маке! – Маулен не чуял под собой ног. – Постой, постой, Маке, а не рано ли ты радуешься? Вдруг сотник прихвастнул, решил покрасоваться перед бабой. – Маулен с досады плюнул. – Надо разузнать все у Саипназара!»
Он полетел к Саипназару, но, к своему огорчению, обнаружил у его дома лошадь Шонкы.
– Саипназар-бий, выйди, есть разговор! – позвал Маулен.
Вообще-то Саипназар терпеть не мог панибратского обращения, он усматривал в этом урон своему бийскому авторитету. Но Маулена-желтого он слегка побаивался. «Как ни тощ верблюд, а все же его шкура – груз для осла… – думал Саипназар. – От этого дуралея пользы не дождешься, а вот неприятностей мелких он наделать может. Начнет врать да нести всякую околесицу в Хиве, хлопот потом не оберешься!..»
Саипназар накинул на плечи бийский халат – он надевал его лишь в исключительных случаях, когда хотел продемонстрировать свою власть или оказать уважение посланцам из Хивы, – и предстал перед Мауленом.
– Ха, Маулен, чего шумишь, что стряслось?
– Ты тоже подписался под «Клятвой»? – выпалил Маулен.
Саипназар вспыхнул от негодования и решил сразу же дать отпор этому наглецу:
– Да, я вижу, ты самый что ни на есть доносчик и шпион! Или, как говорят в народе, – белая кобыла!
Маулен побагровел от ярости; Саипназар уже жалел, что связался с этим недоумком.
– Заходи, Маулен, выпьем чаю! – пригласил он его, сбавив тон.
– Я не пойду в дом, в который ты пустил осла! – набычился Маулен.
Озираясь по сторонам, Саипназар отвел Маулена подальше от дома и спросил:
Какой у тебя разговор ко мне?
– Генжемурат и Зарлык повезли «Клятву шестидесяти биев» к русскому царю!
– Неужели? – Саипназар притворился несведущим.
– Ну да! У Ерназара умная, хитрая мать, это она придумала, я уверен! Ну и дела! Ну и чудеса! – повторил Маулен несколько раз.
– Как бы ни подорожало масло для лампы, слепому все равно! Мне нечего их опасаться!
– Э-э, не скажи! Если бросишь камень в грязную лужу, брызги и твою одежду испачкают… Будь осторожен с Шонкы! Он лазутчик Алакоза, все доносит ему!
– А то я не знаю!.. Ерназар, чего доброго, учудит и запишет в этой своей клятве: дескать, все женщины в стране каракалпаков обязательно должны рожать детей! И заставит – хе-хе-хе! – всех мужчин подписываться! Вот охотников-то набежит, тьма-тьмущая! – начал паясничать Саипназар.
– От него и не такое можно ожидать! – серьезно поддакнул Маулен и тут заметил, что из юрты за ними наблюдает Шонкы. Он сразу же стал прощаться.
– Перед тем как будешь спать ложиться, поразмысли о том, как будешь вставать! – загадочно сказал ему на прощание Саипназар.
Маулен ушел, раздосадованный на себя, разозленный на Саипназара: ничего так и не выведал. А выведать надо! «Прежде чем являться к главному визирю, я должен получить точные сведения! Подкачусь-ка я к кому-нибудь, кто уже подписался под клятвой!» Ему пришел на ум Мамыт-бий, но он тут же отказался от этой мысли – уж очень переменчивый у Мамыта характер, что день облачный… А вот Мадреим, решил он, пожалуй, подойдет…
В ауле Мадреима Маулен застал большой скандал. На площади толпились и дрались люди – пыль столбом стояла! Мадреим валялся на земле, его вовсю мутузили аульчане. Кто-то пытался оттащить, разнять их, кто-то, наоборот, засучивал рукава… Маулен заколебался – подъезжать, обнаруживать свое присутствие или нет? Какие бы разногласия и ссоры ни возникали в роду, считалось постыдным посвящать в них посторонних; проведает чужак и разнесет по всему свету об их размолвках – весь род унизит… Маулен сообразил, что ему уже поздновато поворачивать обратно. Он издали рявкнул громогласно: «Ассалам!»-и тем привлек к себе внимание толпы. Завидев Маулена, известного своей болтливостью, все, кто участвовал в драке, разошлись, как по команде; кто-то помог Мадреиму подняться с земли.
Мадреим как ни в чем не бывало обнажил в улыбке свои крупные желтые зубы, поздоровался с Мауленом за руку и пригласил его к себе в дом.
Ты стал свидетелем скандала, Маулен! Прошу тебя, приятель, не срами меня перед людьми, никому – ни слова, ни полслова… Утром нагрянул ко мне Алакоз, разложил передо мной свою «Клятву»-чтоб ей сгореть! – и потребовал: «Подпиши и приложи печать!» – пустился в объяснения Мадреим. – Я не согласился. Я не дурак, чтоб самому лезть в петлю. Потом – как же так? Бийство я от хана получил, могу ли я идти против него?.. Алакоз не стал применять ко мне силу, но, уезжая, предупредил: «На обратном пути вернусь, а ты посоветуйся со своими джигитами, авось они умнее тебя, вразумят, что к чему… Увернуться тебе все равно не удастся!» С этим и отбыл. Я собрал аульчан и сообщил им про клятву эту, не утаил, что думаю о ней. То есть крепко выругал и ее, и Алакоза. Да народ-то тупой, ох тупой! Не понимает он, кто истинно любит его, кто о нем заботится, печется о его же интересе!.. Набросились людишки на меня, как стервятники, сбросили с коня, – разглагольствовал Мадреим без передышки. – Благо, рядом оказались близкие мне люди, иначе измолотили бы меня, душу из меня вытрясли бы!.. Да еще, веришь ли, разорялись: «Не смей хулить нашего Ерназара! Мы им гордимся, он действует правильно! Если велит ставить подпись, – значит, ставь! Все за ним пойдем, все станем соколами!»
– Ну и дела, прямо светопреставление! – изумился Маулен, нервно поглаживая свою рыжую бороденку. Потом сдернул с головы папаху, начал теребить ее. – Что же ты собираешься делать? Ведь Алакоз, хочешь не хочешь, с ножом к горлу подступит!
– По правде говоря, если бы я предвидел, что род мой настроен так, а не иначе, я бы сразу приложил печать!.. Хан далеко, а народ – рядом…
Маулен-желтый резко вскочил с места, будто увидел перед собой змею с поднятой головой.
– Какой же ты трус!
– Хорошо тебе петь, а мне каково?.. – огрызнулся Мадреим.
Маулен не стал больше у него задерживаться. Чтобы люди не догадались, куда он держит путь, Маулен взял сначала направление на север. Отъехав на порядочное расстояние от аула, он, как голодный волк, воровато скользнул в заросли тростника и тамариска, здесь огляделся, отдышался, потом изменил направление – на Хиву.
Вновь и вновь Маулен предавался мечтам о бийстве: «Уж теперь-то я наверняка смогу приставить к своему имени заветное словечко «бий»!.. Если этого, не дай бог, и на этот раз не произойдет, я первый скажу себе: «Маулен, тьфу на тебя! Ничего, кроме плевка, ты не стоишь!»
Конь шел бодро, подгоняемый прохладным ветерком; только сучья под его копытами потрескивали да шелестела сухая опавшая листва. Вдалеке показались величественные минареты Хивы. Маулен умерил бег коня, ему хотелось въехать в священный город чинно и скромно. Он нагнал вскоре человека, который сердито понукал своего осла. «Кого он мне напоминает? – подумал Маулен и вгляделся в него повнимательнее. – Ба, да никак это мулла Шарип?»– растерялся он. Желтая, как цветок тыквы, чалма опущена до самых бровей, глаз не поднимает: мулла явно не хотел, чтобы кто-нибудь его видел и признал… «Верно говорится: собака кусает несчастливого, если он даже на верблюда заберется!.. – подавил горестный вздох Маулен. – И зачем мне только повстречался этот дьявол!..»
Маулен стиснул от злости кулаки, но прокричал весело:
– Здравствуй, мулла Шарип!
Мулла вздрогнул и ничего не ответил, лишь энергичнее стал понукать осла. Это рассмешило Маулена, он захохотал во все горло. Не обращая на него внимания, мулла Шарип гнал и гнал своего осла вперед.
– Эй, мулла! Что это ты такой хмурый? Зубы болят или, может, живот беспокоит? А может, кто-нибудь умирает от нетерпения, ждет тебя в Хиве? – пристал к Шарипу как репей Маулен. – Айдос еще сказывал: в родной сторонушке каждый из нас – орел, а залетим в священную Хиву, сразу в воробьев превращаемся… У нас-то ты знаменитый мулла, но здесь… здесь даже ученик медресе и то важнее и выше тебя! Так что не очень-то заносись и отвечай: зачем несешься в Хиву как оголтелый?
Мулла Шарип не собирался, однако, докладывать этому пройдохе, этому сплетнику, зачем он спешит в Хиву. Не хватало еще, чтобы он пронюхал, что мулле срочно понадобился Каракум-ишан, который сам выехал сюда дня два-три назад.
– Небось донести хочешь, сквалыга, прощелыга недобитый, что аульчане избили своего бия Мадреима?
– Маулен, почему оскорбляешь меня, возводишь на меня напраслину? Да я и слыхом не слыхивал об этом! Я просто на базаре хочу побывать!
– На осле твоем что-то никакого груза не видно. Или, может, твои карманы набиты деньгами и ты желаешь скупить весь базар, а? – не отставал Маулен. – Пожалуй, ты вряд ли успел бы проделать такой путь… Потасовка-то в ауле Мадреима случилась вчера, – размышлял вслух Маулен. – Разве только осел твой с крыльями?
Мулла Шарип ухмыльнулся, потрепал осла по холке.
– Э, Маулен, бывают ослы получше любого коня!..
– Ну, с ослом твоим мне все ясно! А вот какие люди тебе больше всего нравятся?
– Хе-хе-хе, Маулен, до чего же ты умен! Нет человека умнее тебя!.. Мне нравятся люди, похожие на моего осла! – неожиданно заявил мулла.
«Не на меня ли он намекает? – чертыхнулся про себя Маулен и с тревогой подумал:– Наверняка он едет в Хиву с той же целью, что и я. Теперь я, кажется, начинаю догадываться, кто первым приносит сюда на хвосте все наши новости! Нет, вдвоем нам здесь показываться нельзя!»
– А ну, мулла, давай поворачивай разлюбезного своего осла назад! – грубо приказал он Шарипу.
– Почему это? – заартачился мулла.
– Потому что так надо! Негоже мулле разрушать единство своей страны! Да еще такому знаменитому мулле! – добавил Маулен со злобой.
Ссориться, скандалить с Мауленом, смекнул мулла, сейчас не время и не место. К тому же он такого потом наплетет в аулах, что лучше домой не возвращаться!.. А здесь, в Хиве, в результате не очень-то будет нужен со своими услугами!.. Да, осрамит, ославит его Маулен. Надо решить с ним спор полюбовно.
– Разве двоим не хватит того, чем можно удовлетворить одного, а, Маулен? – вкрадчиво спросил мулла.
Маулен совсем разгневался. «Хочет, недоносок, урвать себе мою долю, мою! Отнять то, что принадлежит мне, мне одному! До чего же у этих мулл ненасытная утроба! Если из ста частей отрываешь им от себя девяносто девять, они и от одной частички норовят отщипнуть себе побольше! Ни за что не отступятся!»
– Взгляни-ка, никак это Шонкы нас догоняет? – вскричал вдруг мулла Шарип.
– Вот теперь пойдет дележ на троих! – насмешливо передразнил его Маулен.
– Какой дележ? – пролепетал мулла.
– Тише ты… – зашикал Маулен.
Шонкы чуть из седла не вылетел, оказавшись лицом к лицу с муллой Шарином и Мауленом.
– Ха, Шонкы, куда путь держишь?
– Ха, Маулен, а тебе какое дело? – ответил Шонкы вопросом на вопрос. – И вообще, ты это или, может, чучело твое? Уж больно быстро ты достиг Хивы!
– Он еще унижает меня! Это ты чучело, а не человек! Всем известно, что в нашем ауле первая белая кобыла – Саипназар, а второй сплетник и ябедник – это ты! Я разгадал твой замысел и потому решил перехватить тебя! Сейчас же поворачивай назад, негодяй! Не смей нарушать единства народа!.. – Маулена распирала досада и злость: опять рухнула его надежда на бийст-во. – Все вместе возвращаемся! Если твою курицу слопает собака из чужого аула, все равно будет виновата собственная собака… Если вы меня ослушаетесь, я всему свету раструблю, кто пошел против единства каракалпаков! – Маулен побагровел от– гнева.
– Человек на осле не может быть попутчиком тому, кто едет на коне. Вы отправляйтесь, а я уж потихоньку потрушу вслед за вами…
– Младенец, которого ты пытаешься обмануть, еще не родился! Так что не усердствуй зря! – Маулен выхватил из рук муллы поводья и завопил:– А ну, Шонкы, огрей осла как следует!
Понурые, злые на судьбу и друг на друга, все трое потащились назад. Останавливаясь на ночлег и отдых в аулах, в дороге они пробыли четыре дня, но так и не признались, не открыли друг другу, зачем торопились в Хиву… Когда им оставалось полдня пути, их нагнал Каракум-ишан. Мулла лишь улыбнулся ему жалко, однако от своих спутников оторваться не посмел. Ишан но глазам Шарипа понял, что у него есть какие-то новости. Но решил молча миновать троицу, чтобы не вызывать лишних пересудов о своих связях с муллой. Зато троица рассудила, кажется, иначе – не отставала от ишана, трусила за ним…
В голой степи издали Каракум-ишан заметил двух женщин и всадника. Женщины наблюдали за тем, как всадник носится взад и вперед, на скаку срезая саблей кончики палок и колов, вбитых в землю. Действовал он ловко.
– Кто такие? – осведомился ишан брюзгливым тоном.
– Старший сын Алакоза – Хожаназар, – поспешил разъяснить мулла Шарип. – Та, в белом покрывале, Кумар-аналык. Когда Алакоз бывает занят, она сама следит за военными упражнениями внука… Возле нее, наверно, невестка…
– Чего болтаешь зря? Невестка ее не приходит на эти скачки, – оборвал его Шонкы.
– Ну и ну! Окаянная старуха совсем спятила! Взялась за мужские дела! – Ишан повернул коня к женщинам.
Рядом с Кумар-аналык стояла Гулзиба… Она все-таки решилась и подстерегла однажды Кумар-аналык, излила ей истомленное одиночеством сердце. Мать смилостивилась: на этот раз ее тронули горе и слезы Гул-зибы, – видно, вспомнила, что сама испытала горькую вдовью участь. С тех пор Гулзиба приходила на учения Хожаназара со своим сыном. «Пусть и он растет воином, пусть и он будет таким же сильным и проворным, как Ерназар!»– думала Гулзиба.
– А ты чего торчишь здесь? Чего не видала? – упрекнул Маулен Гулзибу. – Мой ишан, эта молодая женщина – вдова покойного Сержанбая.
– А чей это ребенок рядом с ней? – с подковыркой вопросил мулла.
– Единственный потомок Сержанбая, – решительно отрезал Маулен.
Между тем ишан приблизился к Кумар-аналык почти вплотную.
– Ты, видно, решила действовать по пословице: поросенок учится хрюкать у своей матери-свиньи? – грозно насупился он. – Мужчине – сабля, а женщине – посуда, запомни!
– Наш дорогой ишан! У всего рода человеческого есть конь, на которого в конце концов усядется каждый. Это гроб. Никто не избежит смерти. В наши дни в любой момент над головами людей может нависнуть беда. Я говорю о войне. Необходимо поэтому научиться хотя бы защищаться, – с достоинством произнесла Кумар-аналык.
– Когда я вступался за твоего сына, я считал, что спасаю орла. Но что же предстает перед моим взором? Вместо орла летают воробушки, а вместо слона за военными упражнениями наблюдают обезьяны! – Каракум-ишан совсем потерял над собой власть.
– Душа матери подобна широкой полноводной реке, ишан! Не пытайся загрязнить ее мусором своей душонки! И не рассчитывай, что она все стерпит, все примет! Коли она переполнится, затопит всех вас!
– Если дуре скажешь, что она красавица, она начинает кривляться! – отрубил ишан и огрел коня плеткой. Его спутники заискивающе захихикали.
– По виду вы – дворец, а внутри у вас – курятник! – бросила ему в спину Кумар-аналык.
Желая сгладить неприятное впечатление от встречи с непокорной, неуемной женщиной, мулла Шарип заговорил:
– Наш ишан, когда корова жиреет, молока у нее становится много-много! Если же жиреет змея, у нее становится много-много яда. Кумар – самая ядовитая змея, змеюка из змеюк!
– Ничего! В каждом ауле бывает своя собачка, которая на всех лает! – презрительно сплюнул ишан.
– Эта женщина жиреет за счет сына, его славы, – негодовал, подстрекал мулла. – Удивляюсь, как он до сих пор разгуливает на свободе, да еще в почете и славе! Все бессильны против него, все! Никто не может его угомонить да укоротить!
Ишан повернулся к нему всем корпусом:
– Мышке и кот кажется львом – слышал ты такое? Пораскинь мозгами, кто мышь, а кто кот!..
Мулла Шарип прикрыл ладонью свой беззубый, какой-то старушечий рот и беззвучно угодливо засмеялся.
– Мой ишан, – Маулен решил переключить внимание ишана на себя, – я счастлив, что мне выпала удача оказаться у вас в попутчиках… Есть один тугой узел, который я не в силах развязать самостоятельно. Помогите мне!
– Что за узел?
– Кого из каракалпаков вы считаете самым умным? Таким… таким, что способен возглавить народ?
– Забавный ты джигит, – скривил губы ишан. – Разве ты незнаком с Фазыл-бием?
– Знаком, конечно, знаком! Но… как же Ерназар Алакоз?
– Ум его еще не созрел. А незрелый ум – что весенний лед или нож – тупой и короткий.
– Мой ишан, а как вы относитесь к поэтам? – Шонкы не желал отставать от Маулена.
– Кто воспевает ислам, тот и поэт! – пожал плечами ишан. – Почему об этом спрашиваешь?
– Есть у нас в ауле бедняк; когда-то он за невесту заплатил калым дынными семечками, хе-хе! А ныне, ныне его отродье – Бердах – корчит из себя поэта!
– Бердах – парень с придурью! Я его выгнал за это из мектеба. К тому же он вредный! Он опять учудил что-нибудь?
– А как же! Все аулы только и делают, что распевают его песню «Налог»! – поспешил сообщить мулла Шарип.
Ишан почувствовал облегчение: «Слава аллаху, песня против меня не дошла еще до людских ушей!» Он решил больше не продолжать разговор об этом поганце поэте и о его порочащих добрых людей песнях.
* * *
Когда все расстались и Маулен оказался один, он спрыгнул с коня, повалился на землю. Он катался по земле в ярости, его душила ненависть к счастливчику Фазылу, которого ишан ценит превыше всех. «О, безумный, обманчивый мир! Все свои блага ты отдаешь другим – не мне! А я… Я, как оса, только и выжидаю, кого бы ужалить! Кого же кусать, куда лететь и во имя чего – не знаю! Я все же человек, а в чьей тени таюсь-прячусь, для кого сам стал тенью? Если в ступню попадает заноза, занозу вынимают иголкой! Ну а что, если сама иголка станет занозой?.. Я, я превратился в занозу-иголку, всем боль причиняю… Свой народ обвиняю, черню! Не способен, мол, он ни на что, даже на единство! А сам я кто? Доносчик и холуй… Мне дела нет до народа, до людей! Бий… Какой из меня бий, когда я о собственном брате вспомнил спустя шесть лет! Не удосужился справить по нем поминки!.. Где уж мне заботиться о целом ауле или роде?.. Проклятье мне, проклятье!»
Впервые за долгие годы Маулен заплакал настоящими, человеческими слезами, слезами раскаяния и горя…
* * *
Кумар-аналык едва уняла дрожь ярости, которую вызвал у нее Каракум-ишан. Она не хотела, чтобы внук видел ее расстроенной, овладела собой и нежно ему улыбнулась.
– Продолжай, продолжай! Теперь скачи к реке! Три раза на полном ходу соскочи с коня и вскочи на него опять.
Гулзиба, затаив дыхание, следила за упражнениями Хожаназара. А Кумар-аналык, случайно взглянув на ребенка, не могла оторваться от его личика. Кумар-аналык тяжело вздохнула и произнесла укоризненно:
– Знаешь, Гулзиба, почему ишан и подобные ему считают женщин глупыми? Потому что некоторые из нас весь свой разум употребляют на то лишь, чтобы скрыть от других свою заветную тайну. По мне, самая дурная на свете женщина та, у которой много тайн… Самая опасная…
Гулзиба не промолвила в ответ ни слова; слегка пришпорила коня и двинулась потихоньку прочь.
7
…На рассвете повалил густой пушистый снег, но к полудню весело засияло солнышко и снег растаял. Ерназар все-таки решил не отменять охоту на зайцев. Проезжая мимо юрты Гулзибы, он подал ей условный сигнал, означавший, что сегодня они встретятся в шалаше у «русской стены».
Гулзиба так и не дождалась его, Ерназар почему-то не приехал. Гулзиба направилась в сумерках домой. Недалеко от аула, из камышовых зарослей, до нее донеслись громкие сердитые голоса. Она прислушалась и узнала в спорящих Ерназара и Каракум-ишана.
– Я не желаю цепляться за ноги тех, кто стоит выше меня, и пятки им лизать! Я не лицемер и не холуй!
– Почему же ты возишь тогда в Хиву налог?.. Руки ханского слуги могут быть и черными, но дела и помыслы его должны быть чистыми! Берегись, гнев хана ужасен! Как морской вал, все сметает на своем пути! И тебя сметет, и весь народ каракалпакский! И учти еще, Ала-коз, вот что! Хан недаром просил передать тебе: «Пусть он не забывает, что счастье, свалившееся на глупца, может обернуться дырявым мешком!..» Мой тебе совет, запомни его: ласковый теленок двух маток сосет. Почему бы тебе не иметь молоко и от каракалпаков, и от хивинцев?
