Текст книги "Непонятные"
Автор книги: Тулепберген Каипбергенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)
– В жизни все точно так же! Неосторожное слово, глупый приказ – и ты окажешься один, без верных друзей! – Кумар-аналык надолго замолкла, давая сыну время поразмыслить. – И еще совет. Он пригодится тебе в жизни, сынок! Три вещи унижают человека: ложь, разврат и жадность. Остерегайся их! – Кумар-аналык лукаво прищурилась. – Без причины бранить жену тоже остерегайся!
– Хорошо, мама! Все запомню! – Ерназар потеребил усы. – Я давно хочу тебя спросить… Народ деда Айдоса вел за собой или сам шел за ним?
Кумар-аналык встрепенулась от радости: она вырастила умного, могучего не одним лишь телом, но и разумом сына!
– Ерназарджан, человек постигает цену трех вещей, лишь потеряв их. Во-первых – здоровья, во-вторых – молодости, в-третьих – мудрого, умного предводителя. По-моему, люди еще не оценили Айдос-бия, не воздали ему должного. Даже теперь… Он потерпел поражение, потому что голова и руки его действовали несогласованно… Но как ты додумался до эдакого вопроса?
– Это не я, мама. У подножия Каратау я повстречал одного русского человека, он ученый. Это он задал мне такой вопрос, когда я рассказал ему о восстании…
Твой отец мечтал увидеть страну русских. Когда ты родился, он раздобыл где-то русскую колыбель; бывало, кладет тебя в нее, а сам приговаривает: «Ох-хо, моему сыну тесно стало в материнской колыбели!» Теперь-то я поняла, что он вкладывал в эти слова… Я не забыла, о чем ты меня спросил, – кто кого вел в борьбе, – но вот как ответить тебе, не знаю.
– Что же предпринять теперь? Как действовать, посоветуй мне, мама! У меня бродят в голове разные мысли… мечты меня одолевают о будущем, но…
– Надо стреножить мысли и мечты! Пусть они зреют. Запомни вот что: у человека есть три спутника в жизни. Первый спутник – друг, второй – враг, третий – соглядатай. От того, каких спутников у тебя будет больше, зависит – осуществишь ты свои мечты или нет. И знай – я никогда не сниму с тебя долг, главный долг всей твоей жизни! Вновь поднять знамя Маман-бия, повести за собой каракалпаков!
Ерназар склонил перед матерью голову.
– Если верить тому, что я услышал, в мире очень неспокойно, мама! Повсюду народ волнуется, повсюду бунтует против ханов и своих господ. В России – тоже.
– Услышал – еще не означает, что узнал; а узнал – это еще не означает, что видел своими глазами… Я это к тому, что сколько людей, столько глаз, столько суждений!
– По-моему, будет полезно отправиться в страну русских!
– Незабвенный наш Маман-бий, передают люди, сначала хорошенько узнал родную степь, только после этого отправился в чужеземные края.
– Я понял, мам!..
Ночью Ерназар долго не мог сомкнуть глаз; он перебирал в уме разговор с матерью, искал ответы на вопросы, что задавал матери. Незаметно мысли его перешли на Рабийби; они ужалили его, как пчелы. Ерназар ворошил в памяти их ссоры, размолвки, что случались между ними. Нет, нет, пришел он к выводу, жена ему верна, она не способна на обман и измену. Нет, не способна! Успокоенный, Ерназар не заметил, как сон сморил его.
Проснувшись с первыми криками петухов, Ерназар услышал, что мать с кем-то разговаривает за юртой.
«Почему это ты не обучаешь ребятишек по-каракалпакски, – допытывался он у муллы, – почему мы не можем начало молитвы, хотя бы самое начало, произносить на нашем языке?»– Это разглагольствовал Шон-кы. – Мулла разобиделся, заартачился, ну, Ерназар-ага погорячился и влепил ему затрещину. А рука у него, сами знаете, тяжелая…
Ерназар выбрался из юрты и окликнул Шонкы. Тот торопливо, давясь словами, сообщил:
– Я только-только от Фазыла. Он где-то пронюхал, что мулла Шарип и Саипназар отправились в Хиву жаловаться на тебя хану.
– Проклятые шакалы! – сорвалось у Ерназара с языка, и он тут же пожалел об этом: он недолюбливал Шонкы.
Ты колдаулы, и я колдаулы, вот я и решил предупредить тебя!.. Они небось уже добрались до Хивы! Кумар-аналык покачала головой:
– Эх, сынок, напрасно ты связался с этим ублюдком муллой! Его не переделаешь! Пусть бы обучал как умеет, по-своему! Теперь хлопот да неприятностей не оберешься…
– Ясное дело! Его весь народ наш исправить не в силах, не то что один человек!.. Сейчас род колдаулы трепещет, как бы хан не учинил расправу!
– Ерназарджан, чай готов! Или, может, молока выпьешь? Шонкы, и ты угощайся молоком.
Однако Шонкы было не до угощения. Он на все лады поносил и муллу Шарипа, и Саипназара, и Маулена, который устроить-то зияпат устроил, да, видно, на несчастье, потому что не от души устраивал, не от чистого сердца…
– Хватит, Шонкы! Ступай! – приказал Ерназар. Когда болтливый гость удалился, Кумар-аналык
вздохнула:
– Сынок, ага-бий не должен горячиться…
– Рано мне, видно, верховодить!
– Коли ты осознаешь это, значит, сынок, не рано. Нечего нос вешать, кручиниться, иди-ка поброди по берегу моря, авось и полегчает на душе. Мудрецы недаром изрекли: «Печальный человек находит успокоение, побродив по берегу моря, надменный человек – побродив среди могил».
Однако Ерназар не мог успокоиться. Куда больше, чем новость, которую принес Шонкы, мучил его вопрос, на который ему не смогла дать ответа даже мать. В полдень Ерназар направился к самому старому аксакалу из всех каракалпакских аксакалов, к Абдикариму-борода-тому. Ему было около ста тридцати лет; он похоронил сына и внука и жил вместе с правнуком Мухамедкари-мом, ровесником Ерназара…
Он ехал, покачиваясь в седле, и думал: «Наверняка Абдикарим-бородатый видел Маман-бия! Или слышал о нем от людей, близко его знавших1 Сколько ходит в народе всяких рассказов и легенд о Маман-бии! Даже я и мои сверстники слышали их не раз!..»
Мухамедкарим отсутствовал, зато Абдикарим был на месте. Его волосы и борода были белыми и легкими как лебединый пух, кустистые длинные брови почти закрывали глаза, спина согнулась, точно старый, надломленный ветрами времени тамариск. Но был он бодр и приветлив. Абдикарим-бородатый признал Ерназара, живо с ним поздоровался, расспросил, куда палван держит путь. Ерназар вошел в дом, присел, поговорил со стариком о том о сем, потом осторожно, исподволь завел беседу о Маман-бии. Аксакал закрыл сухонькими руками изборожденное морщинами лицо; он словно бы хотел сосредоточиться и никак не мог. Потом глухо, не отнимая рук от лица, заговорил:
– Никогда не интересовался я чужими делами, хотя и поступал, как все. Аул откочевывал на новое место – и я с ним; разбивали люди юрты – и я тоже ставил свою… Я и правнуку внушаю: «Живи сам по себе, своим умом!» Да разве нынче молодежь послушная? Связался с «ага-бием», хочет сделать что-то для людей. По-моему, не стоит вмешиваться в судьбы людей, не стоит страдать за других. Что толку? За всех все равно не перестрадаешь!.. Это для здоровья вредно, а человек должен жить как можно дольше…
«Да ты, аксакал, оказывается, всего-навсего крот, который знает только свою нору! Зачем же тогда тебе нужна такая долгая жизнь? – возвращаясь домой, размышлял Ерназар. – Зачем человеку дана жизнь? Не-ужто для того лишь, чтобы заботиться о своей утробе, отворачиваться от чужой беды и дрожать за свое драгоценное здоровье?»
Ерназар наткнулся вскоре на Мамыт-бия. Сидя на коне, тот размахивал плетью и последними словами ругал бедняка Гаргабая и его жену. Оба цеплялись за ноги бийской лошади, ползали в пыли… Ерназар вырвал повод у Мамыта и повел его коня за собой. Остановившись в сторонке, прошептал угрожающе:
– Увижу еще раз, что измываешься над бедняками, – голову оторву!
– Не заносись больно-то! И не вмешивайся! Не командуй тут! Хивинский хан велит сворачивать шею тем, кто не платит ему налог… И тем, кто мешает его собирать!
– Налог бери у тех, с кого есть чего взять! С себя и начинай!
Мамыт-бий промолчал, только злобно ощерился.
Ерназар пришпорил коня и помчался прочь. Опомнился он в тугаях. Навстречу ему на ишаке двигался Рузмат с вязанкой дров за спиной и напевал. Это рассмешило Ерназара. Рузмат же, издалека приметив Ерназара и его улыбку, объяснил:
– Не смейтесь надо мной! Я поступаю по воле моего бая – Сержана. В прошлый раз я отправился за дровами вместе с придурком Рустемом. Так вот, он удостоился похвалы за то, что привез дрова именно таким способом: вязанку за спину, а сам на ишаке. Меня же обозвали глупцом: я взвалил дрова на ишака, а сам шел рядом, пешком. Вот я и решил удостоиться похвалы бая…
Ерназар иронически хмыкнул, почесал за ухом.
– Ага-бий, у меня к вам просьба, можно? Если вы получите когда-нибудь высокую должность, если, если… бием станете… в общем, возьмите тогда меня своим стремянным, а? Или к себе в услужение!
Ерназар перестал улыбаться и спросил:
– Разве тебе невдомек, что быть помощником бия куда труднее, чем простым работником или дровосеком?
– Ага, я предпочитаю, чтобы умные заставляли меня камни таскать, чем сытно есть и прохлаждаться рядом с дураками.
Ерназар цепким взглядом окинул стройного, крепкого джигита.
– Есть у тебя друзья, которые думают, как ты? Делятся с тобой сокровенным?
– Есть, и немало. И близкий мой друг Векторе так же думает. Делиться!.. У нас, бедняков, это принято чаще, чем у тех, кто богат.
Ты умный джигит…
– Ага, я не осмеливался раньше подойти к вам. Но я слышал от людей о вашей мудрости. Я хочу найти человека, который бы с толком использовал и мою силу, и мой разум. Научил бы правильно жить…
– Разве умный нуждается в том, чтобы ему говорили, что он умный? – в сомнении покачал головой Ерназар.
– Нуждается. Ведь утопающему нужно громко кричать, изо всех сил звать на помощь! – убежденно ответил джигит. – И еще я хотел предупредить вас, ага. На зияпате вы приняли в игру младшего Ерназара. Наведывался он тут к моему баю на угощение… вместе с Саипназаром явились. По-моему, младший Ерназар – еще зеленая завязь, а выращивает-то ее Саипназар. Выращивает, посмеиваясь про себя… Чтобы в нужный момент напомнить этому юнцу: «Это я сделал тебя человеком!..»
– Ты хочешь стать моим защитником?
– Не вы, ага, нуждаетесь в моей защите. Не все люди, чьи отцы слепые, становятся богатырями, как наш Горуглы.[4] Не все, кого мать родила на крыше, – выше и лучше других. Бедняки тоже люди, и не все они глупы…
– Ты прав, джигит! – Ерназар одарил Рузмата на прощание теплой улыбкой.
«Да, вот тебе и бедняк! – думал Ерназар. – Сколько тайн и загадок таят в себе люди, которые кажутся на первый взгляд простыми! Воистину, каждый человек – это целый мир!.. Однако попробуй-ка возьми этого парня к себе, в «ага-бий»! Окажутся недовольные и обиженные! Губы надуют, начнут роптать!»
Ерназару часто попадались на пути грязные, оборванные дети, старики, просящие милостыню. Он видел их каждый день и так привык к человеческому горю, к нищете и бедности народа, что перестал замечать. Но сегодня с ним что-то произошло: он замечал всех сирых и убогих, словно его глаза стали более зоркими, а сердце – более чутким. Из толпы оборванцев отделился какой-то малыш, подбежал к Ерназару и протянул к нему тоненькую, как прутик, руку.
Ерназар пошарил в карманах – они были пусты.
– Разве человек, у которого нет медного гроша, садится на коня? – дерзко поддел его мальчишка.
– Как тебя зовут?
– Если вы хотите запомнить того, кому ничего не дали, так знайте – мое имя Каллибек.
Ерназар молча тронул коня. Мысли, одна безотраднее другой, роились в его голове: «Когда же не будет у нас сирых и голодных? Кто виноват в бедах людских? Верно сказал один из наших предков, что мы привыкли жить, скрывая нашу бедность, нашу нищету и скудость. Чтобы кто-нибудь, не дай бог, не посчитал, что нищи и голы, мы последнее бросаем в котел, встречая гостей… Ох уж эта наша гордыня!.. Хивинский хан пьет нашу кровушку, отбирает последний грош, последнюю крошку хлеба! Он, это он виноват в наших бедах!.. Поэтому-то Айдос-бий поднялся против Хивы!.. Если бы хан был каракалпаком, разве бы довел он свой народ до такого бедственного состояния? Конечно, нет… Давно бы поделил свои сокровища между голодными… Хотя если хан, наш каракалпакский хан, не станет обирать народ, откуда он возьмет сокровища?..»
Ерназар спешился на берегу моря, подошел к месту, где река с шумом впадала в Арал. Здесь, по словам матери, любил стоять Маман-бий. Однажды он долго-долго всматривался в реку, а потом тихонько, будто лишь для тех, у кого тонкий слух, прошептал: «Река приносит в море бурным своим течением и богатство, и мусор. Море все от нее принимает, все! Ни от чего не отказывается, молча вбирает… Так и наш народ…»
«Да, каким мудрым и прозорливым был Маман-бий! Наш народ и правда подобен морю. Какое бы бремя ни взваливала во все эпохи судьба на плечи каракалпаков, они поднимали и несли это бремя, из последних сил, но поднимали и несли».
Поблизости, за камышами, прозвучал голос. Ерназар подался на голос, но он смолк. Вокруг опять тишина, убаюкивающая тишина… Но что это? Опять голос – откуда он? Плачет кто или поет печальную песню? Может, это ветер заплутался в камышах и жалобно просит отпустить его на волю? Ерназар насторожился, крадучись направился к камышам. Шаг… другой… Теперь зазвучал шынкобыз,[5] полилась протяжная мелодия, потом кто-то запел:
Измучилась я, крутя жернова, дорогая сноха,
Но в силах поднять правое плечо, дорогая сноха,
Юрта возлюбленного моего манит меня к себя,
Но не решаюсь приблизиться к ней, дорогая сноха!
Какой нежный, какой волшебный голос! Казалось, вместе с Ерназаром ему внимает весь мир, вся природа. Завороженные прекрасным голосом, умолкли птицы, притихла река, не плещется о берег, замерло море.
– Прощай, моя единственная отрада, прощай, мой шынкобыз! Отправляйся первым!.. – то ли пропел, то ли простонал голос; раздался всплеск воды. – Боже, почему я сирота? Зачем я полюбила джигита знатного и женатого? Почему ты обрек меня на любовь, которая мне дороже жизни? Он, мой любимый, никогда о ней не узнает, а если и узнает, что с того? В этом мире люди не сострадают друг другу, не умеют ценить любовь и дорожить теми, кто преданно любит! Ты несправедлив и жесток, о боже! Одним ты даруешь смех, другим посылаешь слезы!.. Мне не жаль покидать этот мрачный мир! Прощай, палван!
Ерназар как зачарованный внимал этим причитаниям. Они прекратились, сильный всплеск воды нарушил завороженную тишину. Ерназар подбежал к реке. По ее глади расходились круги; вот мелькнула рука, исчезла, опять мелькнула. Ерназар бросился в воду, поплыл, нырнул, схватил за косы.
Бесчувственная, в мокром платье, которое точно впивалось в нее, лежала на песке девушка. Ее колотила дрожь. Ерназар, сам мокрый и продрогший, испугался, как бы девушка не застудилась. Он снял с коня попону, склонился к девушке и, стуча от холода зубами, раздел ее трясущимися руками. Ериазар обомлел – такой красоты он еще не видывал: белое, точеное тело; груди – как две перевернутые пиалы; соски что спелые джидинки; тонкая талия, стройные полные ноги… У него закружилась голова. Он не отрывал глаз от девушки, чтобы навсегда ее запомнить. В нем пробудилось острое, до блаженной, пронзительной боли желание, какого он, казалось, не испытывал ни разу в жизни. Ерназар начал гладить эти бедра, эти ноги, соблазнительнее и манящее которых не было ничего на свете. В сладком головокружении коснулся он губами девичьей груди, прильнул к губам, к шее. Каждая жилка, каждая кровинка затрепетала, ожила в нем, требуя, жадно требуя насыщения. Его поцелуи, его руки звали, призывали эту прекрасную плоть пробудиться, откликнуться на его зов. Девушка открыла глаза, испугалась:
– Боже, где я? Что со мной? Где мое платье? – Руки ее потянулись к груди, пытаясь ее прикрыть.
– Как ты красива! – задохнулся Ерназар. Скрипнув зубами, он завернул девушку в попону;
дрожа от страсти, хотел и никак не мог успокоиться. В сторонке выжал и вновь надел свою одежду. Девушка не отводила от него огромных глаз, в которых заблестели искринки жизни.
– Ага-бий, зачем ты спас меня? – вдруг горько упрекнула она.
Ерназар вместо ответа вскочил на коня; вскоре он вернулся с охапкой сушняка и разжег костер. Он просушил платье девушки, но ей не отдал. Она, не смея попросить одежду, еще плотнее закуталась в попону.
– Ага-бий, зачем ты помешал мне умереть? – укоряла она опять и опять с болью и тоской в голосе.
– Река близко, можешь снова прыгнуть, – усмехнулся Ерназар.
Девушка тоже улыбнулась – сначала робко, одними уголками рта, потом смелее и смелее… Мир посветлел для Ерназара, будто из-за черных туч показалась полная луна.
– Кто твой отец?
– Дослан! – Голос у девушки был мелодичный, чистый.
– Постой, постой… Это твоя мать после кончины мужа пришла к нам с Тенелом на руках? Значит, ты Гулзиба, да?
– Да. Откуда тебе об этом известно?
– Я много чего знаю. Ты из семьи потомственных бийских аткосшы – стремянных!
– Почему же тогда вы не принимаете в свой «ага-бий» моего брата?
– Потому, что у него молоко еще на губах не обсохло! А теперь признайся мне, Гулзиба, почему ты решила умереть?
– Признаться? – Девушка покраснела, зажмурилась.
– Конечно!
– Разве в этом признаются кому-нибудь?
– Мне можно! Я все сохраню в тайне.
– О аллах! Ну и что из того?.. Так почему же?
– Не могу сказать!
Тебе что-то мешает соединить судьбу с любимым?
– Я была у гадалки. Она мне предсказала, что я испытаю много-много трудностей и бед, будут у меня разные приключения… Потом умрет один наш недруг, только после этого сможем мы пожениться!
– Если ты веришь этим бредням, почему же ты хотела умереть? Человек является на свет божий не для того, чтобы исчезнуть без следа.
– Ерназар-ага, разве вы забыли, что человек рождается для того, чтобы умереть?
– Эх, Гулзиба, человек никому не может отомстить своей смертью! – Он осторожно взял в ладони ее косы, погладил их – они были тугие и податливые.
– И любовь бывает врагом для человека! Я и решила избавиться от своего врага, погибнуть с ним вместе. А вы, Ерназар-ага, вы знаете, что такое любовь? Сначала вы полюбили жену или она вас?
Вопрос Гулзибы заставил его задуматься: в самом деле, что такое любовь и как она к нему пришла? Пришла ли?..
– Я был молод; мать велела жениться, я и женился, – не стал Ерназар лукавить.
– У меня никого нет, кроме Тенела.
– Хорошо хоть, есть брат…
Гулзиба потянулась за платьем, попона соскользнула, обнажила ее. Ерназар не смог, не стал сдерживать себя…
* * *
В сумерках они сели на коня. Гулзиба испытывала ломоту в теле; каждый шаг коня отзывался в ней болью, но она, стиснув зубы, терпела, потому что уже понимала: эта боль от него, ее любимого. Ерназар прислушивался к себе, к тому новому, что возникло в нем.
Сердца их бились то еле-еле, почти замирая, то гулко и горячо. Они молчали. Так добрались до ее лачуги. Гулзиба легонько коснулась своими губами губ Ерназара и осторожно сползла с коня.
– Сестра! – радостно приветствовал ее Тенел. – Почему ты задержалась?
– Беспокоился?
– Да! Хозяйка меня отругала! Два теленка высосали все молоко у коровы по пути с пастбища, я не углядел за ними.
Гулзиба погладила брата по голове:
– Мы пожалуемся на твоих обидчиков ага-бию Ерназару, он за тебя заступится! – Это имя вызывало у Гулзибы блаженный трепет.
– Сестра, пастухи говорили сегодня, что Саипназар и мулла получили от ага-бия по заслугам! Он защитил от этих злыдней бедняков.
– Знаю, душа моя, слыхала. Ага-бий очень сильный человек. Другого такого сильного и умного нет. И еще, представь только, Тенел, наш с тобой предок был правой рукой Маман-бия! Оказывается, наша семья – потомственные стремянные биев. И ты тоже будешь служить ага-бию Ерназару, когда подрастешь немножко.
– Правда?! И он возьмет меня в аткосшы? Говорят, что стремянный бия должен быть очень и очень умным, грамотным, смелым.
– Я обучу тебя, помогу стать таким! Но ты должен еще быть и сильным, и терпеливым, понял?
– Как же я стану и умным, и грамотным, и сильным, и терпеливым? Разве это возможно?
– Слушайся меня – и станешь.
* * *
Гулзиба скрылась в лачуге, и Ерназару почудилось: ему грезился сон, удивительный сон, который никогда больше не повторится! Не может повториться – таким прекрасным, таким блаженным он был. Долго-долго стоял он, скрытый ночью, неподалеку от лачуги и думал: «Наверно, это и есть то, о чем в народе говорят: «Сохрани, боже, в первый раз стать мужчиной, в первый раз стать женщиной…» Бедная Гулзиба, она теперь женщина, но, наивная душа, небось не понимает этого! А я… Наверно, и я сегодня лишь изведал то, что изведывает настоящий мужчина… Испытал блаженство, которое поэтами воспевается… Да, сладка любовь, сладка женщина…»
Ерназар тронул коня. Да, сегодня ему выпало пережить и передумать столько всего, что обычно человеку выпадает за годы. События, мысли, душевные потрясения – одно важнее другого – следовали, набегали, завязывались в тугой, запутанный узел. Судьба будто решила высыпать на него все разом – высыпать и не дать ответа: как жить и действовать дальше? Как помочь потомкам тех, что сражались вместе с Маман-бием…
Около своей юрты Ерназар увидел трех коней на привязи: один принадлежал Аскар-бию, редкому гостю в его доме. «Что ему понадобилось от меня?»– насто рожился он и шагнул в юрту. Возле Аскар-бия восседал незнакомый человек. «Небось сборщик налога», – решил Ерназар; принялся, как было заведено обычаем, расспрашивать гостей о здоровье, благополучии – их собственном и их семей тоже. Потом отлучился, чтобы осведомиться, готовится ли угощение для гостей. Барана уже закололи, огонь разожгли. Около котла хлопотал Нурлыбек. «Вот подходящая пара для Гулзибы!» – промелькнуло в голове у Ерназара, промелькнуло, укололо в самое сердце. В юрту он вернулся понурый.
– Аскар-бий, где послы Кенесары? Вы, говорят, вместе отправлялись в Хиву.
– Возвратились домой.
– Ну и как их миссия, удалась?
– Удалась, однако хан поставил ее успех в зависимость от нас.
Аскар-бий представил Ерназару своего попутчика, гонца главного визиря. Как и подобает настоящему гонцу, он был немногословен. Хивинцу не нравилось, что Аскар-бий, получивший бийство прямо из рук великого хана, держался перед этим самозваным ага-бием робко, словно мальчишка. Однако он никак этого не выказывал, пил-попивал чай, безмятежно облокотившись о подушку.
По обычаю серьезные разговоры начинаются после трапезы или когда провожают гостя из дома. Только тогда дозволяется полюбопытствовать, по какому делу да с чем он пожаловал к тебе в дом.
– Ерназар, братец мой, есть одно тайное поручение, наиважнейшее поручение, о нем ни одна живая душа пока не ведает, – оповестил Аскар-бий, отведав угощение. – Оно исходит от великого хана. Я к тебе пожаловал, чтобы посоветоваться.
– Благодарю вас, бий-ага!
– Поначалу, видишь ли, оказать содействие Кенесары выпало нам, черноглазым подданным великого хана. Однако хан внезапно получил сведения, что русские собираются в поход на Хиву. Хан печется прежде всего о спокойствии и безопасности собственного государства. Он повелел, чтобы ты собрал войско против русских, собрал и возглавил. Конечно, собрать войско трудно, кто же станет спорить! Но за тобой пойдут джигиты, твои лихие агабийцы… Они пойдут за тобой в огонь и воду. Мы же тебе со своей стороны поможем.
Ерназар покосился на хивинского гонца: дорога и обильная еда разморили его – он спал, свернувшись в комок.
– Аскар-бий, зерно, попав меж двумя мельничными жерновами, в муку перемалывается. А мы – живые люди, народ.
– Ну зачем же, братец, так истолковывать повеление хана?
– Жизнь в нашем краю невесела, ох невесела! Голод, нищета, недовольство народа. Воевать с русскими – все равно что своими руками защищать и этот голод, и эту нищету.
– Что ты, что ты! Мы защитим нашу веру, сохраним в чистоте ислам и его светоч – Хиву. Нашу родную Хорезмскую низменность, хана великого защитим.
– От кого? Может, русские идут к нам с добром, несут благо нам, каракалпакам? Русских много, очень много, они сильны; неужто же сильный обидит слабого? Как же нам воевать с ними, если мы и целей-то их не знаем?
– Что ж, по-твоему, нам сидеть сложа руки и смотреть, как воюют хивинское ханство и русское царство? Правоверные против неверных?..
– Нам ничего больше не остается. Нельзя бросать камень в того, кто нас не трогает! Еще хуже быть булыжником в чужой праще, бий-ага. Не хотел бы обижать нашего хивинского гостя, – Ерназар слегка повел головой в его сторону, – но все же скажу так: лучше быть съеденным львом, чем прятаться у лисы под хвостом.
Аскар-бию была известна непреклонность Ерназара. Он с отчаянием и страхом понял, что заставить Ерназара выполнить приказ хана нельзя.
– Долг моей совести, братец, напомнить тебе о святой обязанности. Смотри, не вышло бы неприятностей из-за твоего непокорства.
Утром гонец стал рассыпаться перед Ерназаром:
– Дорогой хозяин, не взыщите, что вчера я не разделил приятности вашей беседы, уж очень я притомился в пути, да и мешать вам было бы нескромно… Вам, джигиту, пользующемуся известностью и уважением в вашем краю, я привез сообщение. Я не стал рассказывать об этом даже Аскар-бию. Меня послал к вам главный визирь. Он просит вас пожаловать к нему. У глав ного визиря есть для вас приятная новость. Не знаю, какая именно, но что приятная – не сомневаюсь!..
«Что же заключает в себе это приглашение? Благо? Зло?»– прикидывал в уме Ерназар.
– Когда?
– Если отправитесь, не задерживаясь, прямо сегодня, сделаете мне, ничтожному, одолжение.
Когда Ерназар остался наедине с матерью в юрте, она зашептала:
– Делать нечего, придется ехать, сынок! Будь осторожен: хоть лиса и линяет, она все равно остается лисой. Остерегайся гонца – как бы он не обернулся волком. Уж очень он угодлив и льстив!..
Когда Ерназар вышел седлать коней, он увидел, что около загона маячит, переминается с ноги на ногу Гаргабай, рядом с ним – сын. Гаргабай выглядел как общипанный петух: в тряпье да старье, зато сын его Бер-дах приодет, наряден.
– Эй, Гаргабай-ага, с чем пришел, что нового? – Ерназар приблизился к Бердаху, снял с него новенькую шапку, опушенную мехом черного козленка, погладил по волосам, они были шелковистые, мягкие. – Ха, видел, видел я, как ты однажды открывал на свадьбе лицо невесты.[6] Подрос, вытянулся!..
– Ерназар-палван, не знаю, как вам и объяснить, но, кажется, наградил его всевышний даром поэта. Уж больно хорошо стихи сочиняет, – с гордостью произнес Гаргабай. – Есть у меня желание: научить его грамоте, может, чего из него и получится… Хочу послать его в Хиву!
– Желание похвальное, но в состоянии ли ты его осуществить?
– Я слышал, в доме у вас – гость из Хивы. Может, он окажет содействие?
– Эй ты, оборванец, что это ты в башку свою дурацкую забираешь! Не хватало еще, чтоб всякая рвань, голь перекатная… обучалась в Хиве! – презрительно бросил с порога хивинец.
– Гаргабай-ага, я тоже отправляюсь в Хиву. Если удастся, зайду в медресе и все разузнаю! – попытался утешить Ерназар оскорбленных отца и сына.
– Да хранит тебя аллах! – сквозь слезы прошептал Гаргабай. – Аминь!
4
До Хивы путники добирались, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами. Въехав в город, они и вовсе замолчали. На каком-то перекрестке дорогу им преградила толпа. Люди напирали друг на друга, силясь что-то рассмотреть. Всадники подъехали ближе; гонец разогнал плеткой любопытных. На дороге лежал мертвец.
– Кто он? – спросил гонец.
– Это мой невольник! – ответил толстый человек. Он, видно, так спешил к месту происшествия, что не успел завязать пояс на своем желтом халате и замотать чалму – один ее конец болтался у толстяка за спиной. – Вай, проклятый! – он ударил себя по ляжкам. – Вы только взгляните на него, люди! Он разорил меня. Я отдал за него цену трех рабов, уж очень он сильным казался! А вышло, что очень слабый. Трех палок не выдержал.
– Поехали своей дорогой, Ерназар! В Хиве такое встречается часто, – сказал гонец. – Сам слышал, раб наложил на себя руки, чтобы досадить хозяину. Очень обидчивый раб, не по чину гордый!..
Около какого-то дома гонец остановился и, попросив Ерназара обождать его, скрылся. Ерназара вмиг окружили нукеры, стащили с коня. Когда кандалы были надеты на руки Ерназара, показался гонец. Он вздохнул с облегчением, вытер со лба пот.
– Так-то оно будет надежнее! Вспомни, богохульник, что ты Аскар-бию насчет льва и лисицы… Ребята, волоките его в зиндан!
5
Любовь зачаровывает человека. Все, все – мир, люди, природа – кажется ему преображенным, волшебным, чудесным. Разделенная любовь рождает мечты о счастье, посылает удивительные сны.
Во сне Гулзиба увидела, что Рабийби умерла. Кругом все плачут-убиваются, а они с Ерназаром стоят в сторонке, крепко взявшись за руки, и улыбаются…
Гулзиба очнулась ото сна и тут же заметила склонившегося над очагом брата; он дул на затухающие угли, старался разжечь огонь.
Тенел, Рабийби жива или умерла?
– Что с тобой, сестра! Конечно, жива! Ты еще не проснулась?..
Гулзиба ощутила боль во всем теле, почувствовала истому от этой боли. «Боже, что со мной?.. Какие у Ерназара горячие губы, какие жаркие руки! Что со мной вчера было? От счастья лишилась сознания!» Гулзиба вспомнила, как мать ей наказывала при жизни: «Девушка должна беречь свою девичью честь, блюсти себя! А уж коли не соблюла, должна сохранить это в тайне. Ото всех».
Гулзибе не терпелось хоть что-нибудь узнать об Ерназаре. Ее так и подмывало спросить у соседей, как идут дела в доме ага-бия, все ли там живы-здоровы. Но она даже имени Ерназара вслух не произнесла, словно боялась быть уличенной. Она повзрослела за один день, за тот час, который провела с тем, кого любила больше жизни. Гулзиба сжала зубы и ждала, когда Ерназар даст знать о себе.
Десять дней тянулись для нее будто десять месяцев. От Ерназара – ни слуху ни духу. Она решила сходить в его аул, под каким-нибудь предлогом заглянуть к нему. Если она не застанет Ерназара, а дома окажется Кумар-аналык, она, Гулзиба, должна будет сказать: «Кумар-аналык, ваш аул богаче нашего, я хотела бы переселиться сюда вместе с братом…» «Если Кумар-аналык одобрит меня, я тут же перееду».
Гулзиба нарядилась в свое лучшее платье. У нее точно крылья выросли за спиной и понесли ее к Ерназару. Все, все ласкало глаза, радовало сердце Гулзибы, делило с ней счастье. Голый, без единой набухшей почечки тамариск казался ей усыпанным цветами; они тянулись к ней головками и кивали ей приветливо, провожали, благословляя, в аул ее палвана… Ветерок налетал, шаловливо трепал ее волосы, играючи подталкивал вперед к заветному дому… Около порога Гулзиба остановилась, чтобы унять колотившееся сердце. Радость померкла, куда-то внезапно исчезла, будто и не было ее, будто кто-то нежданно и грубо навалил на плечи неведомую тяжесть. В юрте раздавались голоса:
