Текст книги "Частица тьмы"
Автор книги: Тери Терри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)
6
ШЭЙ
«Шэй, с тобой все в порядке?» – это Елена за дверью моей спальни.
«Просто болит готова. Через минуту выйду». У меня и вправду болит голова, но эта тупая тяжесть, скорее, оттого, что я слишком много плакала, чем по какой-то иной причине. Если бы только весь мир оставил меня в покое, я бы навсегда осталась в постели и даже не пошевелилась.
Чемберлен касается моей щеки лапой, и я открываю глаза. Он трется головой о мой подбородок.
Ну, может, не навсегда. Протягиваю руку, чтобы погладить его.
«Я могу что-нибудь сделать?» – внимание Елены трогает меня, но иногда чья-то забота – совсем не то, что нужно. Это все равно, что получить разрешение оставаться в постели и плакать в подушку целую вечность. Мама всегда знала, когда надо обнять, а когда подтолкнуть. Тоска по ней вновь накатывает на меня. Как раз сейчас мне нужен пинок.
«Шэй?» – снова Елена.
«Нет, ты ничего не можешь сделать, со мной все хорошо», – отвечаю я.
Заставляю себя сесть, и головная боль усиливается. Сжимаю виски ладонями. А готова ли я? Мне нужна ясная голова. Ксандера обмануть нелегко: нельзя позволить ему увидеть, что единственная причина, по которой я здесь, – это поиски Келли и ее возвращение домой. Я должна заставить его доверять мне.
Может быть, попробовать отпроситься с собрания и остаться здесь…
Нет. Соберись, Шэй. Приведи себя в порядок. Проникни внутрь, отыщи боль и устрани ее. Не ту боль, что зовется Каем, – с ней так легко не справиться, да и не стоит. Но совладать с физической болью мне по силам.
Я закрываю глаза, сосредоточиваюсь и отправляюсь внутрь себя, чтобы пройти путь вместе с моей бегущей по жилам кровью. Как и всегда, это требует полного внимания, так что внутренняя концентрация отвлекает меня от себя самой или, по крайней мере, от эмоций. Уже само это проникновение успокаивает бурю в душе и вовлекает меня в водоворот кружащихся кровяных клеток, молекул, атомов, частиц – частиц, которые становятся волнами, волнами исцеления. Я успокаиваю и смягчаю припухшие веки, распухший нос, покрасневшую кожу; направляю разум и тело в русло бодрствования и жизнерадостности. И в качестве дополнения легкая настройка трансмиттеров, что несколько повышает уровень серотонина в крови. Такого рода умение было бы незаменимой вещью для психиатра: не потребовалось бы никаких антидепрессантов, всего лишь немножко покопаться в мозгу пациента.
Я открываю глаза, когда уже готова посмотреть миру в лицо. По крайней мере, этому крайне странному его уголку.
Встаю, надеваю через голову свежую тунику. После долгого душа я с облегчением обнаружила, что для нас приготовлена чистая одежда: белые туники, черные леггинсы. Почти что форма вместе с прохладным ощущением золотой подвески на шее.
Открываю дверь и обнаруживаю в коридоре Ксандера. Он одет почти так же, только его туника голубого оттенка, который подчеркивает цвет его глаз. Ни Елены, ни Беатрис не видно.
– Они ушли вперед с Септой, – говорит он, отвечая на мой невысказанный вопрос.
– Я опоздала?
Он качает головой.
– Нет. Я подумал, что нам нужна минутка наедине.
– О… Ладно.
– Я знаю, что последние несколько дней были трудными. Знаю, как тяжело тебе было оставить Кая.
– Да.
– Но не считая этого, ты не против быть здесь?
– Не знаю, – честно отвечаю я. – Я пока еще не понимаю, что чувствую.
– Я могу что-нибудь сделать? – Тот же вопрос задавала и Елена, но смысл другой; он не из тех, кому можно поплакаться в жилетку, да и в любом случае он не это имеет в виду. Ксандер спрашивает о чем-то специфическом, чтобы поправить непоправимое. Впрочем, одно он может сделать: ответить на мои вопросы, особенно на самый важный: где Келли? Но тот его взгляд, которым он смотрел на меня, когда сказал, что любит держать любопытных в беспокойном ожидании… нет. Спрашивать бесполезно. Не исключено, что от этого мне только труднее будет узнать то, что надо знать. Я придерживаю язык и качаю головой.
– Тогда пора идти. – Ксандер предлагает мне руку, и я принимаю ее. Она у него теплая, моя холодная, и что-то в этом простом жесте затрагивает какую-то струнку в душе. Я не понимаю, что чувствую, но не в состоянии размышлять над всеми «что» и «почему», когда он так близко, ведь он прочитает меня как открытую книгу. Надо оставить это на потом.
– Все будет хорошо, Шэй, – говорит он. – Твое место с нами, ты сама убедишься.
Небо усеяно звездами, и света достаточно, чтобы видеть тропинку и поселок. Дома разбросаны под деревьями. Как я уже заметила, когда мы прилетели, на крышах растет трава. Когда мы проходим мимо, и я присматриваюсь внимательнее, то замечаю детали, которых не видела раньше: в основном это лекарственные травы, лук-порей и другая съедобная зелень, но все посажено беспорядочно, а не ровными рядками. Это чтобы сверху выглядело как дикая поросль?
Строения и в самом деле похожи на домики на деревьях, только эти находятся под ними. Или, может быть, с этими живыми крышами они выглядят, скорее, как норы хоббитов. Где они берут электроэнергию? Воду? Есть ли тут телефонная линия или мобильная связь? Интернет?
Ничего подобного я прежде не видела, и во всем этом есть некое ощущение правильности. Маме понравилось бы здесь, мелькает невольная мысль. Она всегда стремилась быть ближе к земле, к деревьям. И здесь всего этого в избытке.
Мои шаги замедляются, и Ксандер тоже приостанавливается. Смотрит на меня, ждет.
– Что произошло между тобой и моей мамой?
– Я любил ее. – Он говорит правду. – В какой-то степени до сих пор люблю. – Через него и его ауру проходит острая печаль.
– Ты уже тогда был выжившим, верно? Как и сказал Кай. Каким образом?
– Произошла авария. В Дезертроне, в США. Слышала о нем?
Я качаю головой.
– Это был ускоритель частиц, построенный в Техасе еще до ЦЕРНа. Официально проект был отменен до окончания строительства, но на самом деле его завершили. Это скрывали после аварии. Другие погибли, я выжил. Никто не понял, что произошло со мной в процессе.
– Когда это было?
– В 1993-м. Уже давно. Я так долго был один.
– Судя по тому, что я видела, всегда есть люди, которые хотят быть рядом с тобой.
– Но не такие, как я. И ты. – Взгляд у него серьезный, задумчивый. – Нам так много надо узнать друг о друге, и я уверен, что у тебя есть ко мне ряд непростых вопросов, как и должно быть. Но знай вот что: я всегда делал то, что считал правильным. Не все всегда получалось так, как мне хотелось, но я старался. Что бы ни говорили твоя мать и Кай.
Он легонько тянет меня за руку, и мы идем дальше. «Я тоже», – мысленно говорю я только себе самой. Я делаю то, что считаю правильным – как, например, когда, думая, что ношу инфекцию, ушла от Кая и сдалась военным. Но в тот раз я ошиблась. Ошиблась, не поверив Каю, когда он сказал мне, что Ксандер является выжившим уже много лет. Ошиблась, не признавшись Каю, что Ксандер мой отец. Как я могу судить других за ошибки, когда сама то и дело их совершаю?
Хотя последствия ошибок Ксандера… что ж. Мои причиняют боль, главным образом, мне, тогда как его убили многие тысячи, а, возможно, уже и миллионы.
Впереди вырастает строение побольше, туда мы и направляемся. Слышится тихий гул голосов. Слабый свет пробивается сквозь зашторенные окна.
Ксандер открывает дверь, жестом предлагает мне войти первой. Он входит следом, закрывает дверь и становится рядом со мной. Комната заполнена людьми, которые сидят на скамейках вдоль длинных столов. Когда мы вошли, они болтали, но теперь разговоры в комнате стихают, и все взоры обращаются на нас.
Может, Келли здесь?
Я окидываю быстрым взглядом комнату: здесь мужчины, женщины и дети всех возрастов, Елена и Беатрис тоже. Но нет никого, хоть сколько-нибудь похожего на Келли.
Все взгляды по-прежнему устремлены на нас, и я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке. Но Ксандер, словно уловив мое желание сбежать отсюда, крепко держит меня за руку. Я в ловушке.
– Приветствую вас, – говорит он. – Давно мы не собирались все вместе, и нам о многом нужно сегодня поговорить. Через минуту мы с аппетитом поужинаем, но сначала я хочу вас кое с кем познакомить. – Он делает эффектную паузу и с улыбкой смотрит на меня. – Позвольте вам представить мою дочь Шэй.
Отовсюду раздаются возгласы удивления. Я думала, раз один из них уже знает обо мне, то и все остальные теперь уже в курсе? Впрочем, у меня такое чувство, что Ксандеру нравится быть в центре внимания, и остальные, зная об этом, решили не отказывать ему в удовольствии. Потом лица озаряются улыбками, все вокруг кивают и бормочут: «Добро пожаловать».
Я чувствую себя глупо, хочется сбежать, но я не знаю куда – рядом с Еленой и Беатрис нет свободных мест, – и все по-прежнему смотрят на меня, ждут. Я должна что-то сказать?
Я нервно сглатываю, во рту внезапно пересыхает.
– Э-м-м… здравствуйте. Спасибо.
Ксандер ведет меня к накрытому на шестерых маленькому головному столу в конце ряда. Септа уже там, и еще трое; я гадаю, не изгнали ли кого-нибудь ради меня. За столом еще два пустых стула: один рядом с Септой, и я ожидаю, что Ксандер сядет туда, но он опускается на другой стул, оставляя меня между ним и быстро скрытым недовольством Септы.
Я еще раз оглядываю комнату на случай, если каким-то образом проглядела Келли, но нет. Здесь сегодня около сотни человек. Возможно, это внутренняя община, о которой упоминала Септа, что бы это ни значило. Все в белом и черном, за исключением Ксандера и Септы – оба в голубых туниках, хотя раньше она была в белом. Все – мужчины, женщины и дети – выглядят одинаково. У всех на шее золотая подвеска, как у меня, а теперь и у Беатрис с Еленой тоже. Из всех присутствующих аура выживших есть только у Ксандера, Септы, Елены, Беатрис и у меня. До нашего приезда Септа была единственной. Поэтому она староста?
Септа звонит в маленький колокольчик, и задняя дверь открывается. Еще какие-то люди подносят еду и напитки к каждому столу. Они одеты по-другому, в обычную повседневную одежду с вариациями в цвете и стиле.
Одна женщина ставит передо мной тарелку с чем-то, похожим на фасолевый пирог, и овощами, и я замечаю у нее на руке знак, как у Ксандера: буква «I», означающая «иммунитет». Его знак фальшивый, но поскольку никто не знал, что он выжил после той давней аварии, то все, должно быть, решили, что он, если не заболел, обладает иммунитетом. Остальные разносчики, насколько я вижу, тоже имеют такой знак.
– Свою еду мы, по большей части, выращиваем и собираем здесь или обмениваем на продукты у других подобных общин, – говорит Септа. – Как видишь, мы все вегетарианцы. Надеюсь, ты не против?
Пожимаю плечами.
– В чужой монастырь, – отвечаю я и вспоминаю, что в доме Первого на Шетлендах, где останавливались мы с Каем, была только вегетарианская еда. Впрочем, мы не были зваными гостями, как и не знали тогда, что Ксандер и Первый – один и тот же человек. Интересно, ему известно, что мы побывали там?
– Ты все еще ешь мясо? – спрашивает меня Ксандер с нотками удивления в голосе. И только теперь до меня доходит, что все время, пока мы находились в Нортумберленде, мы тоже не ели мяса – я-то полагала, это потому, что его просто не было.
– Э-м-м, да, когда оно есть.
Они обмениваются взглядами.
– Как выжившие, мы находим, что есть животных, когда можно так отчетливо ощущать их ауру и чувства, довольно… неприятно, – говорит Септа.
– Мы сами выращиваем свою еду, – добавляет Ксандер. – Поэтому, если бы мы выращивали, а потом убивали животных, то переживали бы их смерть.
– Разумеется, я это понимаю, – говорю я. Раньше мне это как-то не приходило в голову, и бобовый пирог теперь кажется куда более привлекательным. Хотя здесь ведь не все выжившие? Справедливости ради, еда хорошая, и ее довольно много, разве что все немного пресное. До этого я ничего не хотела, но теперь, когда еда передо мной, умираю с голоду.
«Ты как там, нормально?» – Это Елена безмолвно окликает меня.
«Вроде да», – отвечаю я.
«Я беспокоилась о тебе, – говорит Елена, – но ты выглядишь изумительно».
«Шутишь?»
«Смотри». Она показывает мне то, что видят ее глаза. Моя кожа буквально сияет – может, я перестаралась с исцелением? Глазами Елены я изучаю еще и Септу, сидящую рядом, незаметно для нее, и вижу, что она просто красавица. Немножко похожа на мою маму, какой она была, судя по фотографиям, когда познакомилась с Ксандером. Ему нравится определенный тип? Стройная, с длинными черными волосами, моложе него лет на двадцать-тридцать.
«Насчет нее я не уверена», – говорит Елена.
– Шэй? – Я поворачиваюсь к Септе, которая смотрит на меня выжидающе и с любопытством. Она мне что-то сказала?
– Прошу прощения?
– Пора. – Она кивает, звонит в маленький колокольчик, и все встают. Дверь открывается, разносчики вновь входят и уносят грязную посуду, а потом и столы. Скамьи расставляются по периметру комнаты. Люди стоят группами и разговаривают, а я, пользуясь случаем, сбегаю к Беатрис и Елене. Когда я иду к ним, люди вежливо расступаются, дают мне дорогу. Наблюдают за мной.
– Привет, ты как? – спрашиваю я Беатрис.
– Не знаю. Почему мы не сели с тобой? «Люди, с которыми мы сидели, скучные», – мысленно добавляет она.
«Извини. План рассадки принадлежит Ксандеру, полагаю».
«Я попыталась заговорить с одним из тех людей, что подавали нам еду, но они не ответили».
«Это странно».
Все начинают рассаживаться по скамейкам, и я твердо беру Беатрис за руку: «Сейчас я сяду с вами».
Никто не возражает.
Улыбающаяся Септа остается в центре комнаты, пока все садятся.
– Добро пожаловать, все, и с возвращением, Ксандер, – говорит она, и улыбка, когда ее глаза находят его, становится шире. – И добро пожаловать, наши новые члены, Беатрис, Елена и дочь Ксандера, Шэй. – Она жестом показывает на нас. – Сегодня я не стану вас задерживать. Знаю, всем нам не терпится послушать Ксандера. – Септа садится, а он встает и выходит на середину комнаты.
Чувствуется, что все в предвкушении. Лицо Септы пылает, и она взирает на него так, словно само его присутствие для нее бесценно.
Но он не произносит ни слова. Вместо этого он закрывает глаза и устанавливает мысленную связь со всеми выжившими в помещении. И показывает нам, новичкам – Елене, Беатрис и мне, – что делать. Сосредоточиться, обратившись внутрь, а затем наружу, потом внутрь и наружу одновременно. Сначала мы достигаем полной синхронизации друг с другом, затем и со всеми остальными в комнате, включая и не-выживших.
Вначале все дышат вместе: вдох, выдох, медленнее и медленнее. Вот уже и наши сердца стучат в унисон, словно связанные одним электрическим импульсом, и наконец мы соединяемся, как будто каждый в этой комнате – часть меня.
Наплыв тепла и радости настолько сильный, что я открываюсь почти полностью. Вот только делать это мне нельзя. Нельзя, чтобы кто-то узнал, зачем я здесь на самом деле. Я возвожу стены и прячу их внутри себя, сохраняя часть себя. И, соединенная оставшейся частью со всеми, могу сказать, что здесь есть еще двое частично закрытых: Ксандер и Септа.
Мы дышим, наши сердца бьются, и даже притом, что часть меня скрыта, я ощущаю глубокое, исцеляющее успокоение, бальзам для моей израненной души, какого я не знала никогда прежде.
А потом это уже не только мы, люди. Наше коллективное сознание простирается дальше – к деревьям, строениям и их живым крышам; к обитателям леса, птицам, насекомым. И к Чемберлену тоже. К полям и садам, курицам, которые несут яйца, и коровам, которые обеспечивают молоком, маслом и сыром.
Теперь я понимаю, почему здешние люди не могут есть баранину, телятину и другое мясо. Когда душа теленка – как и его матери – так близка тебе, мысль о том, чтобы приготовить из него обед, просто невыносима. Поэтому все они вегетарианцы.
Это такое потрясающее ощущение покоя и единения друг с другом, землей и всеми ее богатствами, что мне хочется плакать.
Мы наполнены благоговением перед тем, что происходит, и не только мы втроем, для которых такой опыт внове. Я могу сказать, что происходящее сейчас грандиознее того, что было здесь когда-либо раньше. Участие большего количества выживших позволило нашему объединенному разуму охватить больше окружающего нас мира.
Позже мы начинаем разделяться, один за другим, и отправляемся отдыхать, спать, но каждый человек, уходя, все равно сохраняет чувство общности – отсюда и название этого места, которое я теперь понимаю гораздо лучше. Выжившие – Ксандер, Септа, Елена, Беатрис и я – остаются до конца, удерживая связь, которая делает это возможным, и разделяемся в последнюю очередь.
Мы стоим вместе, медленно возвращаясь к реальности, и открываем глаза. Лицо Елены мокрое от слез, которые я переборола.
«Все было, как ты и предсказывал, Ксандер, – говорит Септа. – Сумеем ли мы дотянуться нашим сознанием еще дальше?»
«Можем попробовать. А потом? Вся планета, объединенная воедино. И дальше, к звездам. Но сейчас все должны спать».
Когда он произносит эти слова, я чувствую глубоко внутри сильную усталость. Эти игры разума порядком вымотали всех нас.
Мы выходим в ночь, Ксандер самый последний. Луна взошла уже высоко, что говорит о том, что мы пробыли внутри довольно долго.
Рука Ксандера касается моего плеча. «Теперь ты понимаешь, – шепчет он у меня в голове, – ты одна из нас – навсегда».
Когда я возвращаюсь в свою комнату, мне хочется оставаться в том же состоянии сознания. Даже сейчас, когда мы все разделились, последствия – и радость, и глубочайшая усталость – настолько сильны, что я чувствую себя одурманенной. Приходится заставить себя поднять барьеры, уйти в подсознание и обдумать то, что произошло этим вечером.
Я бы хотела, очень хотела быть вместе со всеми полностью, ничего не утаивая и не скрывая. И Беатрис была так счастлива, она буквально светилась изнутри и снаружи. Я впервые видела, чтобы она так открыто улыбалась.
Но я была не единственной, кто не целиком отдавался этому единению: Септа и Ксандер тоже скрывали какую-то часть себя. Должно быть, и у них есть тайны, которыми они не хотят делиться. Интересно, что это за тайны?
Если я узнаю, что скрывает Ксандер, то и он узнает мои секреты. Наверняка, он задается теми же вопросами.
Когда чуть раньше мы шли вместе и он рассказывал, как сильно любил маму, мы разделяли одну на двоих боль от ее потери. Это казалось настоящим.
Я приняла решение сделать все, чтобы он стал доверять мне, но так старалась обмануть его в отношении своих чувств, что обманывалась сама.
Это притворство. Я не могу доверять ему, когда так много поставлено на карту. Я должна помнить, кто он и что, или, по крайней мере, составить более полное представление об этом. Так много людей погибло во время эпидемии из-за него – и мама в том числе. Возможно, он не хотел, чтобы так случилось, возможно, считал, что поступает правильно, как он говорил, хотя трудно понять как. Но если Келли здесь и если то, что он говорит и не говорит, подразумевает, что она здесь или что он, по меньшей мере, знает, где она, тогда он украл ребенка у матери и брата. Это не оправдать ничем.
Ксандер говорил: представьте, каково будет, когда нас станет больше, но как насчет цены? Так мало людей выживает в эпидемии, которая сделала нас такими. Чтобы выживших стало больше, нужно, чтобы она распространялась дальше; чтобы выжившие объединились по всей земле, эпидемия тоже должна охватить всю землю.
Миллионам людей придется умереть ради того, чтобы чуть больше немногих жило вот так.
7
ЛАРА
Я нахожусь в доме за холмом – в том, который стоит отдельно, скрытый от посторонних глаз. Септа привела меня сюда вчера и велела не выходить. Сказала, что придет за мной.
Когда мне стало скучно и я попыталась выйти, то не смогла найти дверь. Ее не оказалось на обычном месте. Странно.
Почему я сижу здесь? Обычно я сплю в своей комнате в маленьком домике рядом с домом Септы, который находится на самом краю общины. Это ближе к общине, чем постройки внизу, где живут слуги и полевые работники, но и не является ее частью. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим.
То, что меня спрятали здесь, должно быть, как-то связано с гостями, которые прилетели на самолете, когда я спала.
«Лара? Я иду. – Голос Септы в голове заставляет меня вздрогнуть. – И Ксандер тоже. Он хочет поговорить с тобой. Мы будем у тебя через несколько минут».
Ксандер здесь, и он хочет увидеться со мной? Но не может быть, чтобы меня переселили из-за этого. Он навещает меня время от времени, но никогда раньше меня не прятали вот так.
Сердце бьется быстрее, и я ощущаю легкое, успокаивающее прикосновение Септы. Пульс замедляется, приходит в норму.
Когда дверь вновь появляется, у меня мелькает мысль выскочить в нее – но нет, не хватит времени. Они уже переступают через порог.
Ксандер улыбается, и он единственный здесь, кто добр ко мне, но есть в нем что-то такое, я не знаю, что, отчего мне всегда хочется убежать.
– Как ты? – спрашивает он.
– Хорошо.
Он переводит взгляд на Септу, и по тому, как она смотрит на него, понятно, что они, должно быть, разговаривают между собой мысленно. Септа слегка поджимает губы и уходит.
Дверь за ней закрывается, и мое сердце опять колотится в груди. На этот раз Септа молчит.
– Все в порядке, Лара. Я просто хочу поговорить с тобой. – Ксандер садится. – Тебе все еще снятся кошмары?
Когда он упоминает о моих снах, я снова вспоминаю их: натиск боли и страха. Чувствую, как кровь сбегает с лица, и киваю.
Ксандер жестом приглашает меня сесть с ним рядом на низкий диван. Между нами остается расстояние, и он не придвигается. Но я ощущаю в нем разочарование из-за того, что я не села ближе.
– Как вы ладите с Септой?
Я удивленно вскидываю голову, бросаю быстрый взгляд на дверь.
Он улыбается одним уголком губ.
– Все в порядке. Она не слушает.
Я изумлена. Она всегда слушает; не у двери, нет, не настолько явно, да ей это и не нужно. И тогда-то до меня доходит, что ее легкое прикосновение в моем сознании, которое присутствует почти всегда и уже стало таким привычным, что я едва замечаю его, пока она не скажет что-нибудь, – оно исчезло.
– Хочешь сказать, я могу думать о чем угодно? Говорить все, что вздумается?
– Конечно, – заверяет он, и я понимаю, что он говорит правду. Не так, как Септа, которая задает вопросы, но ты знаешь, что нужно отвечать, даже если это неправда.
– Ну, думаю, мы неплохо ладим.
– Но?
– Я… не знаю. Большую часть времени я чувствую себя как-то не так.
– В каком смысле?
– Ну, то есть чувствую я себя нормально, но это как будто не я. Как будто я сплю наяву.
Он кивает, глаза задумчивые.
– Возможно, пора попробовать что-то другое. Ты чувствовала единение вчера вечером?
Я качаю головой. Когда они говорят о чем-то таком, чего я не ощущаю, я никогда не знаю, что сказать.
– Можно? – Я понимаю, о чем он просит, но удивлена. Септа никогда не спрашивает, и мне интересно, что было бы, если б я ответила «нет». Но по какой-то причине я не хочу отказывать.
Я киваю и чувствую еще один легкий контакт со своим сознанием – Ксандера. Не такой, как у Септы, – глубже, загадочнее, интенсивнее.
Надеюсь, что так. Он просеивает, сортирует мои воспоминания тех недель и месяцев, пока его не было, но на это много времени не нужно: здесь мало что происходит.
«Тебе грустно оттого, что я так думаю?» – удивляюсь я.
«Я хочу помочь тебе. Хочу, чтоб ты была счастлива».
«А я несчастна? – Это озадачивает меня. – Что означает счастье?»
Теперь он опечален еще больше. Мысленный контакт прерывается.
– Может, попрактикуемся вместе? – говорит он вслух.
– Ладно.
Мы садимся на пол. Глаза закрыты. Дышим, сосредотачиваясь на работе легких: они расширяются, медленно наполняются воздухом; потом воздух так же медленно выходит. Еще и еще. Его сознание каким-то образом присутствует во мне, хотя больше не контактирует с моим, так откуда же я знаю, что оно там?
Прими мысли. Дай им пройти через тебя. Дыши.
Он остается надолго, и я чувствую себя словно в каком-то трансе – расслабляюсь и забываю, что не должна думать. «Теперь я счастлива?» – спрашиваю его и тут же начинаю извиняться за потерю концентрации.
«Все в порядке, – отвечает он. – И ты уже на пути к счастью».
Но сам он отнюдь не счастлив. Он печален.
