Текст книги "Частица тьмы"

Автор книги: Тери Терри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

21
КЕЛЛИ

Столько времени мне никто не говорит, что происходит, и я уже начинаю сходить с ума от беспокойства. Шэй сказала, что к нам пришла эпидемия, от которой умирают. Неужели она охватила всю общину?

Последний раз, когда Шэй контактировала со мной, она велела оставаться дома, и я пообещала. Она боится, что я заражусь и заболею, как остальные. Она этого не сказала, но я и так поняла – Шэй боится, что я уже заразилась.

Я чувствую себя вполне хорошо. Пойти туда, посмотреть, что происходит, и, может быть, помочь? Или если пойду, то заболею?

«Нет. Не заболеешь».

Эта мысль возникла у меня в голове словно из ниоткуда, словно это подумал и выразил другим голосом кто-то еще. Не другая я, но моя половина, которая пряталась так долго, что я, кажется, уже и не знаю, как осознанно добраться до своих мыслей, своих воспоминаний. Но бывают моменты, как сейчас, когда я просто знаю что-то, хотя и не понимаю, как и откуда. Остается только верить, что так и есть.

Я открываю дверь. Забавно, теперь я прекрасно вижу, где она – наверное, это был один из тех блоков, которые, по словам Шэй, Септа установила в моей голове, и из-за которых я не видела того, что было прямо перед глазами.

Идти туда страшно, и я постепенно замедляю шаг. Боюсь не того, что заболею, просто страшно видеть, как заражаются и умирают другие.

Кругом никого, в окнах домов тоже. Библиотека пуста. Я открываю дверь исследовательского центра и прислушиваюсь, но оттуда не доносится ни звука. Попутно я дивлюсь простым вещам, вроде открывания дверей, делать которые раньше не могла.

Может быть, они в большом зале, где мы вчера обедали?

Я останавливаюсь в нерешительности снаружи, потом приоткрываю дверь и пытаюсь разобраться, что там происходит.

Люди лежат на полу. Некоторые неподвижны, окровавленные глаза слепо смотрят перед собой. Некоторые плачут и кричат от боли. И посреди всего этого Септа и Шэй пытаются помочь им. Ксандер тоже здесь, но стоит в стороне. Он первый замечает меня и направляется к двери.

Я чувствую мягкое прикосновение его сознания к моему.

– Келли?

– Да. Шэй помогла мне. Теперь я знаю, кто я на самом деле, – объясняю я, и он улыбается и касается моей руки.

– Тебе не следовало приходить сюда. Не надо тебе этого видеть. Возвращайся.

Я качаю головой.

– Не могу сидеть одна, когда такое происходит. Я хочу помочь.

– А ты не боишься, что заразишься?

– Нет. А должна бояться?

Ксандер склоняет голову набок, словно раздумывает, а потом говорит:

– Нет. У тебя иммунитет.

22
ШЭЙ

Я поднимаю глаза, вижу Келли, стоящую в дверях с Ксандером, и прихожу в ярость, потому что ужасно боюсь за нее.

«Я же говорила тебе, чтобы сидела дома! Пожалуйста, уходи, может быть, еще не слишком поздно».

Келли качает головой и говорит, что у нее иммунитет – интересно, откуда ей это известно? – и что она хочет помочь. А когда видит, что не убедила меня, добавляет, что это подтвердил Ксандер. Я не могу понять, откуда он знает, что у нее иммунитет, если Келли все время находилась здесь, в общине, месте, до вчерашнего дня не затронутом эпидемией. Но думать об этом сейчас я не могу. Ситуация требует абсолютной концентрации.

С помощью Беатрис и других выживших, близких и далеких, я продолжаю работу. Вхожу в контакт с одним из больных, затем с другим, вместе мы облегчаем их уход, но не можем спасти от смерти. Я служу проводником для других, и каждый раз, когда кто-то умирает, чувствую их смерть так явственно, словно умираю сама. Ком отчаяния растет в душе по мере того, как это происходит снова и снова, и с каждым разом все труднее заставлять себя пытаться помочь следующему. И каждый раз, соединяясь с другой душой, я погружаюсь в нее еще глубже, чем в предыдущий, стараясь найти то, что могло бы помочь.

Как насчет того сгустка темноты, который я ощутила внутри себя и который, возможно, защищает антивещество? У выживших он обнаруживается, но только он тщательно скрыт. Я начинаю искать его у умирающих и не нахожу.

Не по этой ли причине кто-то выживает, а кто-то умирает?

Нужно поискать его в другом выжившем. Я не решаюсь просить об этом Ксандера, поэтому спрашиваю Септу, могу ли войти в полный контакт с ней и посмотреть, имеется ли внутри нее этот сгусток. Она не понимает и не горит желанием, но, в конце концов, соглашается, если это может помочь хотя бы кому-то из ее людей.

Мы соединяемся. Во многих отношениях она не такая, какой кажется, но я стараюсь не видеть, не совать нос – не за этим я здесь. Глубоко внутри я, наконец, обнаруживаю искомое – сгусток тьмы, который ощущаю, но не вижу – стало быть, у нее он тоже есть. Это то, что делает нас выжившими… должно быть так. И то, чего нет у них.

Я оглядываю комнату: Келли тоже держит за руки больных. И хотя она не может облегчить их боль, как можем мы, это все равно помогает. Она по-прежнему выглядит вполне здоровой, и я молюсь, чтобы это оказалось правдой: что она невосприимчива, как и сказала.

И Ксандер подтвердил это? Но откуда он мог знать?

«Септа, как давно Келли живет здесь?»

«Что? Я не знаю. Около полугода».

«Не год?»

«Нет, не так долго. А почему ты спрашиваешь об этом? То, что ты нашла во мне, показывает тебе способ помочь моим людям? Так сделай это!»

Те, кто остался – больные, умирающие – я проверяю их всех. Ни у кого из них нет этого сгустка тьмы внутри. Они все умрут, и я не в состоянии это предотвратить.

Перси одна из последних заболевших. Глаза у нее широко открыты, полны страха и боли. Я опускаюсь на колени рядом с ее лежаком и беру за руку. Она крепко сжимает мою ладонь, и очередная волна боли накатывает на нее.

– Помоги мне, – шепчет она, – пожалуйста.

Септа тоже здесь, и каким бы ни было ее отношение к девушке, в глазах ее плещутся жалость и злость, рожденные нашим бессилием. Мои силы уже на исходе, но я не могу позволить ей умереть в таких муках. Как много раз до этого, я соединяюсь с Перси, ныряю в сердцевину ее боли и прошу Беатрис и других защитить меня от нее, насколько возможно, чтобы посмотреть поглубже, повнимательнее..

Внутри Перси нет сгустка тьмы. Я уже проверяла раньше, поэтому знаю, и все же…

Откуда он берется? Он уже есть у тех, кто выживет, или образуется в процессе?

И если образуется, то как?

Все в наших телах создается путем считывания отрезка ДНК или РНК – в основном производится читаемая копия гена, а затем преобразуется РНК для создания протеина. И хотя каждая клетка нашего организма образована из носителей всей нашей генетической информации в ДНК, гены не всегда активны – так из волос не вырастает кость, а из кости не растет волос, – клетки дифференцированы. Но эта болезнь разрушает данный процесс. Инфицированные клетки вынуждены перепроизводить новый протеин до тех пор, пока он не убивает их.

Может ли то, что спасло меня и других выживших, находиться глубоко внутри генетического кода? Мы ведь тоже заболели, поэтому этого не могло быть в нас изначально, но, может быть, его активировала болезнь?

Я теперь так глубоко внутри Перси, что даже несмотря на защиту других выживших, ее боль лишает меня возможности думать. Но я продолжаю попытки найти что-нибудь, хоть что-то, что отличает мою ДНК от ее…

Может ли это быть… здесь? Эти повторяющиеся последовательности ДНК во мне. Мусорные ДНК, так называют это генетики. Мусорные, потому что они не кодируют последовательность белков. Какую они выполняют функцию, тоже ясно не до конца. У нас обеих большое количество повторяющихся отрезков мусорных ДНК, но некоторые отрезки совершенно разные.

Не в этом ли дело? Чтобы окончательно убедиться, нужно сравнить ДНК большего количества заболевших и выживших… Но если так, можно ли изменить это в ней, как я изменила структуру своих волос, сменить направление болезни?

Слишком поздно. Перси умирает.

Перси умерла последней. За один день погибла вся наша община, за исключением троих, которые не заболели. Должно быть, у них иммунитет. Кроме них остались я, Септа, Келли и Ксандер.

Септа, которая так долго заправляла всей жизнью общины, похоже, теряет самоконтроль.

«Ты заметила, кого он отослал вместе с Беатрис? – шепчет она у меня в голове. – Своих любимчиков. Тех, которых хотел спасти».

«Что?»

«Те, что ушли с Беатрис и Еленой, – все его любимчики. Отправленные в безопасное место. А бедняжка Перси даже не была одной из них».

– Септа, моя дорогая, – говорит Ксандер и протягивает руки. Дрожа, она идет в его объятия. Беспокойные мысли утихают.

Келли идет к Анне, и люди, которые живут ниже, приходят помочь нам. Те, кто обслуживал нас – у кого иммунитет, – теперь очень сильно превосходят нас в численном отношении. Как это отразится на порядке вещей?

Для мертвых устраиваются погребальные костры, и я беспокоюсь за Келли, но она говорит, что с ней будет все в порядке. Что теперь, когда она знает о Дженне, огонь не пугает ее так, как раньше.

Брошен факел, и вскоре пламя уже бушует вовсю.

Как Ксандер с Септой могли думать, что жизнь в этом изолированном месте убережет всех от эпидемии? Рано или поздно она все равно бы добралась сюда, особенно, когда сюда все время приходят новые люди, привлекаемые имеющимися ресурсами. Даже без Дженны, которая распространяла эпидемию со скоростью лесного пожара, больные по-прежнему остаются заразными для тех, кто контактирует с ними.

И либо Ксандер, либо Септа солгали в отношении того, сколько Келли живет здесь. Ксандер уверял, что она здесь уже год, с тех самых пор как пропала, но тогда откуда он знал, что она невосприимчива к болезни?

Пока мы наблюдаем за погребальными кострами, я не только ощущаю разочарование в сознании Ксандера, но и вижу это в его ауре. Как выяснилось, члены общины не такие и особенные. Большинство были учеными и инженерами, тщательно отобранными Ксандером за их ум и знания. И, тем не менее, они всего лишь люди, как и все мы, и поэтому смертны. Большинство умерли, у нескольких иммунитет, но выживших сегодня не было. Не так неожиданно, поскольку выживание – редкий случай, а здесь было только восемьдесят членов общины, но Ксандер, по-видимому, считал, что его последователи найдут способ выжить, словно они смогут придумать, как им не умереть.

В случае с Перси я, как мне казалось, была на грани обнаружения чего-то, что могло бы помочь, но опоздала.

Опять опоздала.

23
КЕЛЛИ

Шэй валится на диван, лежит, не шевелится и даже почти не дышит, но и не спит. Чемберлен трется о ее руку, но она не реагирует.

– Чая? – спрашиваю я. Она медленно поднимает на меня глаза и моргает, как будто плохо понимает, о чем я говорю. Потом кивает.

Я иду делать чай. Положение изменилось: сегодня Шэй нуждается в Чемберлене и во мне. И хотя мне ужасно грустно из-за того, что произошло, но и приятно, что кому-то нужна я, а не наоборот.

Я приношу чай, ставлю на стол и немножко подталкиваю Шэй, помогая принять сидячее положение.

– Спасибо, Келли, – говорит она. Чемберлен видит свободные колени и запрыгивает к ней, кладет передние лапы на грудь и трется головой о ее подбородок. Она слабо улыбается, сдается и гладит его. – Хорошо быть кошкой.

– Выпей чая – вот увидишь, станет легче.

Она поворачивается и смотрит нормально, видит меня, а не тот ужас, который стоит у нее перед глазами. Улыбается.

– Я так рада, что с тобой все в порядке.

– Прости, что напугала тебя, когда пришла туда.

– Ничего. Я не знала, что у тебя иммунитет. А ты откуда знала?

– Не знаю, откуда. Просто знала и все.

– Ты помнишь, что уже была раньше среди заболевших?

Я качаю головой и на этот раз возвращаюсь мыслями к ужасу в большом зале. Такое я бы не забыла, верно? Вздрагиваю и заставляю себя не думать об этом.

– Но Ксандер знал, что ты невосприимчива, – говорит Шэй.

– Да. И что я теперь знаю, что я на самом деле Келли, а не Лара.

Она наклоняется над своей чашкой чая, которую держит в руках.

– Я не всегда знаю, что мне можно, и чего нельзя говорить, что ты знаешь, что помнишь. Не потеряешь ли ты самообладание, если услышишь что-то, или, наоборот, это будет хорошо и полезно, даже если причинит боль.

– Наверное, ты собираешься мне что-то сказать.

– Да. Но мне, возможно, придется войти в контакт с твоим разумом, чтобы посмотреть, нет ли там преград, которые не позволят тебе с этим справиться.

Я сглатываю. Мне страшно, но я хочу знать, хочу заполнить как можно больше белых пятен в своей памяти.

– Давай. Действуй.

Она отпивает чай и осторожно посматривает на меня, словно ищет ответ.

– Ты знаешь, кем тебе приходится Ксандер? – спрашивает она наконец.

Я озадачена.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, а кто он мне, знаешь?

– Септа сказала, что он твой отец.

– Да, это так. – Она кивает, и я думаю о Ксандере, его отношении ко мне в сравнении с тем, какой он с другими людьми, и какой-то обрывок воспоминания, связанный со мною и с ним, брезжит у меня в мозгу, когда я ощущаю там легкое прикосновение. Я чувствую Шэй у себя в голове; осторожная и внимательная, она убирает преграды.

Я хмурюсь.

– Он… то есть… думаю, он и мой отец тоже. Да? – Голова идет кругом, и я осознаю, что уже знала это откуда-то, просто знание было глубоко запрятано. Складываю два и два и широко открываю глаза.

– Значит, ты моя сестра?

Она улыбается.

– Да. Я сказала тебе это еще в первый раз, когда мы познакомились, но не удивляюсь, что ты не помнишь – ты была тогда не вполне здорова. Я твоя сестра. Точнее, сводная сестра: у нас разные матери.

Матери. И теперь мои мысли текут в другую сторону, к обрывочному образу в памяти: темные волосы, длинные и прямые, как у меня. Быстрая улыбка, поцелуи в щеку, пожелания спокойной ночи. И сразу же образ делается отчетливым, и я вижу ее ясно: мама. И меня накрывает боль и тоска по дому, и желание, чтобы она обняла меня, желание настолько сильное, что становится невмоготу. И у меня есть брат, который щекотал меня и гонялся за мной по дому, и я с визгом убегала, пока мама не говорила, чтобы мы вели себя потише, а то соседи вызовут социальную службу. Горячие слезы обжигают мне щеки.

Шэй поворачивается и кладет руки мне на плечи. Она моя сестра, но та, которую я не знаю – по крайней мере, не так, как знаю маму и Кая. Но в данную минуту она самый близкий для меня человек, и когда я, наконец, поворачиваюсь к ней, она обнимает меня. Мы немножко придавливаем Чемберлена, но он, кажется, не возражает.

И Шэй тоже плачет, словно скучает по ним так же, как и я.

24
ШЭЙ

– Я чувствовал, ты близка к разгадке, – говорит Ксандер. – Когда ты была в контакте с Перси, ты, кажется, почти нашла ответ. – Он само любопытство и любознательность; ни следа скорби или хотя бы печали по Перси, девушке, которая любила его. Пусть она заблуждалась в отношении чувств Ксандера к ней, но ее любовь была искренней. Мысли ее были лишь о нем, даже когда она умирала.

– Возможно, я что-то такое нащупала. Правда, не уверена, действительно ли это то, что я ищу.

– Расскажи мне. Может, мы вместе доберемся до истины, – просит он, но я в нерешительности; мне не хочется возвращаться туда. Он берет меня за руку.

– Есть и другие люди, которых можно спасти. – И в его словах слышится желание, даже страсть. Он отчаянно хочет помочь людям выжить..

И тут внезапно меня осеняет, и я удивляюсь, как не додумалась до этого раньше: он хочет, чтобы выживших было больше.

Я не уверена, что это значит, когда и как это началось и имеет ли значение теперь.

– Шэй? – подбадривает он.

– Ну хорошо, – говорю я. – Помнишь, как мои волосы заново отросли после того, как сгорели в том пожаре? Я сделала так, чтобы они были прямыми, а не кудрявыми, и при этом воздействовала не только на волосы, на протеин, который делает их либо волнистыми, либо прямыми.

– А на что еще?

– Я покажу тебе – так легче. – Его сознание входит в контакт с моим, и я возвращаюсь назад во времени, вспоминаю, что делала. Проигрываю все свои действия, в то же время тщательно сохраняю защитные барьеры, чтобы он увидел только то, что я хочу ему показать, и по мере того, как он переживает это вместе со мной, преобладающее место в его ауре занимает недоверие.

– Ты изменила свои гены? – с сомнением спрашивает он. – Перепрограммировала действительный код в своих клетках, чтобы выпрямить волосы?

– Да.

– Это поразительно, – восклицает он, и мысли так быстро мелькают у него в голове, что за ними невозможно угнаться. – Но ведь это же настоящая эволюция, Шэй, момент, когда люди могут сами решать, какими им быть, как измениться. – Его возбуждение и желание знать, как этого достичь, попробовать самому, почти сметают его собственные защитные барьеры, и я понимаю его яснее, чем когда-либо раньше.

– Но хорошо ли это? Иметь возможность решать, как нам развиваться? – спрашиваю я и хочу почувствовать его ясность, его уверенность, а не сомнение, которое омрачает мне душу.

– Ну, прямые волосы или волнистые – от этого ведь нет никакого вреда, верно?

– Ну нет, наверное. Но я как-то не задумывалась над этим. Тогда я даже не вполне понимала, что делаю.

– Ты можешь спасать жизни. Подумай об этом. Это могло бы открыть целый новый мир для медицины. Если бы ты овладела этим умением и применяла его к другим, то могла бы потенциально излечивать от целого ряда генетически наследственных заболеваний, может быть, даже связанных с нарушением обмена веществ, таких, как диабет.

С тем, что он говорит, не поспоришь, но мне все равно как-то тревожно думать об этом. Где она, та грань, которую мы не должны переступать?

– Но пока что давай вернемся к эпидемии, – продолжает Ксандер. – Как это применимо к ней?

– Ничего определенного сказать не могу. Но я заметила различия – явные различия – в мусорных ДНК между Перси и мною. Если это то, что отличает выживших от умирающих, и если бы мы смогли точно выяснить, какая часть этого важна для выживания, а потом проследить за теми генами, которые участвуют в процессе, тогда, вероятно, их можно было бы изменить.

– Использование современной медицинской технологии для выполнения генетических изменений вполне реально, – говорит Ксандер, – но это требует времени – больше времени, чем есть у больного. Думаешь, ты могла бы изменить гены в ком-то еще?

Я пожимаю плечами.

– Не знаю. Полагаю, это можно было бы сделать у другого человека, если войти с ним в контакт. Правда, я не очень понимаю как.

– Ты могла бы попробовать.

Я смотрю на него задумчиво, слегка склонив голову набок.

– Почему я? Я же все тебе объяснила. Попробуй сам.

– Я, похоже, не обладаю тем инстинктом целителя, которым отмечена ты.

И еще одно озарение приходит ко мне в отношении человека, который является моим отцом: возможно, способность исцелять требует большей заботы и любви к другим людям, чем к самому себе. А у него на первом месте он сам, не так ли? Мне становится жаль его. Он любит Келли, я знаю, что любит, но недостаточно. И, возможно, я тоже ему не совсем безразлична, но все равно… недостаточно.

Я качаю головой.

– Не уверена, что у меня получится. Это невыносимо, ты понимаешь? Входить в контакт с умирающими, пытаться спасти их и терпеть неудачу. Я не смогу пройти через это снова.

– Отдохни, Шэй. Утро вечера мудренее. Подумай, что бы ты чувствовала, если бы заболела Келли, а ты не смогла бы спасти ее, потому что не развила свой дар, когда у тебя была возможность?

– У Келли иммунитет. И откуда ты это знал? Септа сказала, Келли живет здесь только месяцев шесть, но разве ты не говорил, что она находится здесь с самого начала – год и несколько месяцев с тех пор, как пропала? А до этого места эпидемия добралась только пару дней назад.

По его ауре пробегает рябь: он раздражен, но старается этого не показать.

– Ты забыла, – говорит он. – Я говорил, что привез Келли к Септе, и это правда, но поначалу не сюда. Сюда я привез ее, когда эпидемия стала распространяться повсеместно; мы ехали через зараженные зоны, и она не заболела, поэтому, скорее всего, у нее иммунитет.

Его объяснение звучит так убедительно, и все же… в душе у меня остается сомнение.

– Келли была на Шетлендах? – спрашиваю я.

– Какое-то время. Не в исследовательском центре. У меня там дом, о чем ты знаешь, поскольку жила в нем сама.

– А она знала Дженну?

Он в растерянности.

– Почему тебя все еще интересует Дженна?

Я не знаю, что ответить, и он с минуту смотрит на меня, потом качает головой.

– Послушай. Что бы ты там ни думала, Келли мне небезразлична. Если ты узнала что-то о ее болезни, скажи мне.

Я в нерешительности, раздумываю, не зная, что могу сказать ему, когда так много из того, что говорит он, кажется сомнительным. Но она его дочь, в конце концов. Может, он знает нечто такое, что поможет мне разобраться?

– Я не уверена, что ее болезнь – это болезнь, – наконец говорю я.

– Что ты имеешь в виду?

– У нее, похоже, имеется какая-то странная связь с Дженной. Она знала, как Дженна умерла. В точности. Если она не могла находиться с ней, то как узнала? Тот кошмар, который ей снится.

– Что? Этого не может быть. Возможно, она слышала об этом и вообразила бог знает что.

– Нет, не вообразила. Дженна поделилась со мной своим воспоминанием о том, как ее физическое тело было уничтожено в огне. Кошмар Келли был слишком похож на то, что произошло в реальности, поэтому не может быть ничем иным, кроме как подлинным воспоминанием Дженны. И я тоже этого не понимаю, но есть нечто такое, что связывает Келли с Дженной, как будто они каким-то образом переплетены друг с другом. И не думаю, что Септа, подавляя эти воспоминания – или ночные кошмары, или что бы это ни было, – помогла. Как только Келли приняла все таким, как есть, ей стало намного лучше.

– Я просто не представляю как…

– И, тем не менее, все именно так, каким бы неправдоподобным ни казалось.

– Септа делала все возможное для Келли.

– Да? Или, может быть, просто держалась за Келли, чтобы удерживать тебя?

Замечаю вспышку гнева в его ауре, и хотя сказала я лишь то, что думала, возможно, все же зашла слишком далеко.

Он быстро подавляет гнев.

– Ты слишком много времени размышляешь не над тем, над чем нужно. Довольно уклоняться, Шэй. Тебе надо сосредоточиться на поисках средства от эпидемии, и потом предпринять еще одну попытку.

Я скрещиваю руки на груди.

– Слишком поздно. Все местные, кто заразился, уже умерли.

– Мы кого-нибудь найдем. Есть места, где эпидемия все еще распространяется, продолжая убивать людей. Что если б ты могла помочь им? Разве ты не хочешь?

Я качаю головой.

– Не потому что не хочу, просто не могу. – Я встаю и выхожу, обрывая разговор. Мне как-то тревожно, и я не вполне понимаю, почему. Если появится шанс, пусть даже крошечный, что я могу найти способ, не следует ли мне попробовать?

Но скольким еще умирающим я буду давать ложную надежду?

Нет. Я не смогу пройти через это еще раз.

Я возвращаюсь в наш дом, к Келли. Действительно ли ей лучше, или я обманываюсь? Напоминаю себе, зачем приехала сюда: найти Келли и отвезти ее домой. Но прежде, чем пытаться покинуть это место, я должна быть уверена, что с ней все в порядке.

Септа стоит, прислонившись к дереву на дорожке впереди, не шевелясь, и заметив ее, я вздрагиваю от неожиданности.

«Мы должны быть бдительными», – шепчет она у меня в голове.

«Почему? Что ты имеешь в виду?»

Она оглядывается по сторонам, словно боится, что кто-то может подслушать.

«Скоро сюда придут другие, вот увидишь».