Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)

Сердце мальчика затрепетало. Он взглянул на девушку, и глаза его вопрошали: «Это правда?»

Санния продолжала тихим, проникновенным голосом упрекать Мухсина за его слова, и мальчик не знал, что делать, как отвечать. Ему казалось, что он унесся в какой-то заоблачный мир, такой призрачный, что в нем не чувствуешь даже счастья, которым полна эта минута.

Наконец он пришел в себя и подумал, что сейчас надо обнять девушку, осыпая ее руки и лицо поцелуями. Но у него не хватало на это храбрости, и он все еще сидел неподвижно, а мгновения летели. Когда Мухсин решился наконец последовать зову своего бурно бьющегося сердца… время уже было упущено. Он услышал шаги служанки, которая вошла и доложила, что старая госпожа вернулась из города.

Мухсин поднялся и стал поспешно приводить себя в порядок. Он опустил руку в карман, чтобы достать платок и вытереть мокрое от слез лицо. Незаметно для служанки Санния подала ему свой шелковый платок и шепнула:

– Оставь его у себя, на память.

Появилась старая госпожа в черном выходном изаре и, увидев Мухсина, подошла с ним поздороваться. Санния сказала ей, что Мухсин пришел проститься перед отъездом и нарочно остался подождать, пока она вернется из города. Старая госпожа поблагодарила Мухсина и пожелала ему счастливого пути. Она просила передать привет его матери, если та ее не совсем забыла.

Мальчик попросил разрешения уйти. Женщины проводили его до лестницы, и он помчался вниз в каком-то чаду, не чувствуя под собою ног, пьяный от счастья, словно возвращался из волшебного, сказочного мира.

Глава семнадцатая

Вернувшись домой, Мухсин увидел, что тетка уже приготовила подарки, которые он завтра должен увезти. Дома не было никого, кроме Заннубы и Мабрука. Стоя около хозяйки, слуга затягивал тюк веревками. Увидев запыхавшегося Мухсина, Заннуба заявила, что почти все готово, осталась только его одежда. Она давно собиралась упаковать все, что Мухсин возьмет с собой, но приходила старая госпожа, мать Саннии, и помешала ей.

Сказав это, Заннуба спохватилась и смущенно умолкла, словно допустила какую-то оплошность. Мухсин насторожился и удивленно спросил:

– Она была здесь?

Заннуба хотела солгать, но встревоженный Мухсин подошел к ней и до тех пор ласково уговаривал тетку, пока она не призналась:

– Да, она была здесь. Знаешь зачем? Я скажу тебе по секрету, Мухсин. Только не проболтайся!

Она говорила так таинственно, словно поверяла ему тайну. Мухсин серьезно ответил:

– Не беспокойся, тетя! Рассказывай!

Заннуба еще поколебалась, но все же наклонилась к Мухсину и шепотом поведала ему новость: мать Саннии пришла сказать, что в руки доктора Хильми, ее мужа, попало письмо Селима-эфенди к их дочери. Доктор очень расстроился, но решил не разглашать этого, чтобы сохранить дружбу с соседями, и просто отослал письмо обратно с первой же почтой. Доктор Хильми ничего не сказал дочери о письме, он только попросил жену осторожно предупредить Саннию, чтобы она не давала повода к таким недопустимым вещам.

Мухсин опустил голову и задумался. Его радужное настроение померкло. Значит, Санния не знала о письме Селима и это не она возвратила его, не приписав ни слова? Кто знает? Возможно, она и не вернула бы письма, попади оно прямо ей в руки, а дала бы самый благоприятный ответ?

Это предположение огорчило мальчика, но, вспомнив о том, что только что произошло, он отогнал эту мысль. Разве Санния не говорила ему, что с тех пор, как она его увидела на крыше… разве она не плакала вместе с ним? А ее поцелуй… Нет, у него не должно быть таких мрачных мыслей. Он не имеет права сомневаться в Саннии, ведь теперь она его богиня…

– Клянусь пророком, я уже давно ожидала этого. Вот увидишь, Селим еще причинит ей много неприятностей, – злобно усмехаясь, прошептала Заннуба.

В тот день, когда пришло письмо от Селима, доктор Хильми, как всегда, сидел после обеда перед аптекой аль-Гавали. Попивая кофе, принесенное из ближайшей кофейни, он что-то рассказывал. Его окружало несколько человек; судя по их возрасту и внешнему виду, они, как и доктор, были чиновниками на пенсии. Все с интересом и удовольствием внимали его речам.

Доктор повествовал о том времени, когда он служил военным врачом в Судане. Этот рассказ, несомненно, являлся заключительным звеном целой цепи других приключений, о которых доктор Хильми поведал своим слушателям на предыдущих «собраниях».

Рассказчик на минуту умолк, чтобы отпить глоток из своей чашки и собраться с мыслями. Рассеянным взором окинул он шумную, полную движения площадь Ситти Зейнаб. Ни один из слушателей не проронил ни слова: все взирали на доктора, с Нетерпением ожидая возобновления прерванного рассказа.

Воспользовавшись перерывом, один из присутствующих вытащил из кармана своего старомодного сюртука табакерку и молча протянул ее соседям. Захватив небольшую понюшку и сунув ее в нос, он громко чихнул и воскликнул:

– Аллах!.. Аллах!.. Аллах!..

Сидевший около него заведующий городской аптекой обернулся и недовольно спросил:

– Ты еще долго будешь чихать, Шабан-эфенди? Мы хотим дослушать рассказ доктора.

Шабан-эфенди, бывший секретарь судебного архива, вынул из кармана большой платок и высморкался.

– Конечно, эфенди! Продолжай, пожалуйста, доктор, – сказал он.

Доктор поставил чашку на блюдце, стоявшее около него на стуле, и посмотрел на присутствующих, как бы спрашивая, на чем он остановился. Один из слушателей – в прошлом инспектор здравоохранения Эшмунского округа, а теперь помещик – поспешно сказал, перебирая янтарные четки, которые носил из старческой религиозности, а возможно и просто для важности:

– Ты рассказывал про мудирийю Бахр аль-Газаль^[43].

– Да, Бахр аль-Газаль… – мечтательно повторил доктор Хильми.

Он помолчал и снова окинул взглядом площадь с рассеянным видом человека, погрузившегося в воспоминания о далеком прошлом.

– Это верно, доктор, что одна мудирийя Бахр аль-Газаль величиной с весь Египет? – спросил Шабан-эфенди, борясь с желанием чихнуть.

Доктор не ответил и обернулся к присутствующим, собираясь продолжать рассказ. Все молчали, устремив на него глаза и приготовившись ловить каждое его слово. Рассказчик поднял хлопушку с ручкой из слоновой кости, которой отгонял от блюдца мух, и сказал:

– Я расскажу вам про Бахр аль-Газаль. Ах, Бахр аль-Газаль… Судан…

Он произнес слово «Судан» с глубоким вздохом и задушевной печалью. Казалось, в этом слове заключен весь мир, вся жизнь старого военного, долго пробывшего в этой стране.

Проникновенно и торжественно начал доктор свой рассказ об египетской экспедиции в неисследованные области Бахр аль-Газаля.

Поздним вечером они раскинули лагерь в девственном лесу. Утром солдаты выстроились с чашками в руках, а он обходил их, наливая каждому в его чашку порцию раствора хинина, как принято делать в этих местах, чтобы уберечься от лихорадки. Взвалив на плечи свои пожитки, палатки и бурдюки с водой, солдаты двинулись дальше, пробираясь сквозь густую чащу и заросли. Впереди шел проводник, негр-туземец. По ночам, после тяжелого перехода, они останавливались и разводили костры, чтобы к ним не приближались лесные хищники. При свете костра, сложенного из сухого хвороста, они часто видели бродивших поодаль львов и пантер. Глаза хищников сверкали в темноте каким-то таинственным, загадочным огнем.

Ночи были знойные, лунные, прекрасные в своем глубоком безмолвии, которое нарушало только рычанье голодных львов, претендующих на свою долю лосей и диких буйволов, жарившихся на солдатском костре. Доктор Хильми был среди солдат, которые сидели на корточках, жадно глядя на мясо. Некоторые на случай нападения хищников держали в руках ружья. Это были тревожные минуты, но сознание опасности доставляло доктору Хильми наслаждение. Он жаждал увидеть, как лев бросается на людей и падает, сраженный пулей.

Он сказал об этом желании своему денщику-суданцу, и тот ответил, что, когда отряд придет в Тонгу, доктор сможет увидеть и более интересное зрелище. Там туземцы убивают льва короткими копьями.

Экспедиция быстро продвигалась в глубь страны. Во время перехода солдаты добывали себе пропитание охотой: в тех местах водилось много пернатой дичи, жирных лосей и упитанных буйволов. В погоне за хорошей добычей доктор часто удалялся от отряда. Как всякий человек, впервые получивший ружье, он без разбора палил в первого попавшегося зверя или птицу. Денщик-суданец заметил это и предостерегающе сказал:

– Бей в этом лесу любого зверя, кроме обезьяны. Чтобы не случилось беды со всем отрядом, остерегайся причинить вред обезьяне… Не трогай обезьян в этой чаще.

Отряд шел уже много дней, запасы воды иссякли, солдаты изнемогали от усталости. Проводник сказал, что вода будет не раньше, чем через три перехода, когда дойдут до колодца. Иногда лес похож на пустыню: в нем можно найти все, кроме питьевой воды.

Солдаты приближались к колодцу, у которого их ждали отдых и вода. От изнурительного перехода по жаре и жирной пищи жажда стала нестерпимой. За несколько сот метров до колодца доктор решил опередить отряд и незаметно для всех пройти более коротким путем между зарослями, чтобы добраться до воды раньше других. Он сейчас же осуществил это намерение, ничего не сказав даже своему денщику. Подойдя к колодцу, доктор остановился, пораженный: около него неподвижно стояла огромная обезьяна.

Доктор растерялся и замахал на обезьяну руками, но она не шевельнулась. Тогда он поднял камень и бросил его в обезьяну, но она не двинулась с места. Доктор направил на обезьяну ружье, но она только пристально посмотрела на человека. Не зная, что делать, он решил выстрелить в этого диковинного зверя и спустил курок. Обливаясь кровью, обезьяна, не издав ни звука, упала в колодец.

Подойдя к колодцу, доктор опять замер от удивления; на дне колодца копошилось множество обезьян.

Он ничего не понимал. Зачем все эти обезьяны спустились в колодец? Что они там делают?

Но когда доктор вгляделся, он все понял. Удивительно! Животные пришли к колодцу, чтобы напиться. Добраться до воды, находившейся на значительной глубине, было трудно, поэтому большая обезьяна встала у колодца и взяла за руку другую, которая спустилась в него. Ко второй прицепилась третья и спустилась ниже ее, к третьей – четвертая, и таким образом одни обезьяны устроили из своих тел лестницу, по которой другие могли спуститься в колодец и опять подняться наверх.

Удивленный доктор думал о том, как развито у этих животных чувство взаимопомощи, какую жертву принесла остальным большая обезьяна. Она не шевельнулась, когда он бросил в нее камень и прицелился из ружья, потому что за нее держались другие, спустившиеся в колодец. Застыв на месте, она твердо встретила смерть. А ведь, увидев человека, она могла мгновенно умчаться в лес и спастись.

Доктор огорчился, что убил обезьяну, но в этот момент его волновала мысль гораздо более важная. Скоро подойдет изнуренный отряд, и солдаты бросятся к воде. Но колодец выпачкан кровью, и в нем множество обезьян, а до следующего колодца еще очень далеко. Чтобы добраться до него, потребуется несколько суток. Сможет ли отряд продолжать путь без воды? Кто виноват в случившемся? Кто ответит за то, что уже произошло и может еще произойти, когда измученные, обессилевшие солдаты подвергнутся опасности? По военным законам порча и отравление колодцев – величайшее преступление. Что же будет, если обнаружится, что виновник – военный врач, человек, которому поручена охрана здоровья солдат, у которого нет другой заботы, кроме их благополучия.

От этой мысли доктор задрожал и едва не лишился рассудка. Наконец он опомнился и быстро скрылся в чаще. Единственное спасение – сделать вид, что ничего не видел, ничего не знаешь. Он пойдет сзади, чтобы никто его не заметил, словно он и не удалялся от отряда, не побывал раньше других у колодца и знать не знает, что там произошло.

Вскоре подошел и весь отряд. Солдаты скинули свою ношу, разгрузили животных, приготовили бурдюки и радостно бросились к воде. Но, заглянув в колодец, они разразились яростными проклятиями. Их охватило отчаяние, радость сменилась гневом. Стоя позади всех, доктор молча, дрожа от страха, смотрел на происходящее. Никто не обратил на него внимания.

Начальники экспедиции стали совещаться, что предпринять. В полной растерянности, доктор прятался от всех, стараясь взять себя в руки. Вдруг он почувствовал, что сзади него кто-то стоит. Он обернулся и увидел своего суданца, пристально смотревшего на него. По лицу денщика доктор мгновенно понял, что он обо всем догадался.

Но солдат не сказал ни слова. Он молча взял длинную крепкую веревку и, привязав к одному ее концу тяжелый камень, опустил другой в колодец. Затем он крикнул солдатам, чтобы они отошли и спрятались в ближайших зарослях. Не прошло и минуты, как весь отряд притаился в кустах, наблюдая оттуда за происходящим. Вскоре солдаты увидели первую обезьяну. Она вылезла из колодца, карабкаясь по веревке; за нею последовали остальные. Последними появились два огромных зверя, которые несли убитую окровавленную обезьяну. Через мгновение все скрылись за деревьями.

Колодец и окружающая местность были очищены от неприятеля. Солдаты хотели выйти из прикрытия, чтобы удалить загрязненную воду и набрать чистой, но суданец посоветовал не спешить и тихо сказал доктору, что обезьяны не позволяют безнаказанно проливать кровь. Они будут мстить.

И правда, едва он кончил говорить, как животные снова показались из леса! Они уходили только для того, чтобы оповестить всех обезьян этой местности и привести с собой войско. Несколько обезьян подошли к колодцу и стали пристально смотреть во все стороны своими узкими, пронзительными глазками. Вдруг они увидели одного солдата, который, на свою беду, отстал от остальных. Он был занят установкой палатки и не заметил, что все спрятались.

Обезьяны бросились на солдата и повалили его. Крепко связав ему ноги, они поволокли его в глубь леса. Другие мстители взобрались на ближайшие деревья, мгновенно наломали тонких, как хлыст, веток и, спустившись на землю, осыпали его ударами. С большим трудом удалось отряду вырвать несчастного из их рук. За убитую обезьяну было заплачено дорогой ценой, пришлось покинуть этот колодец и тронуться в дальнейший путь, захватив лишь немного воды, хотя все были изнурены и крайне нуждались в отдыхе.

Отряд углубился в соседний лес, огромный, как океан. Весь лес почти сплошь состоял из красного дерева, из которого делают дорогую мебель.

Здесь расположились на отдых. Глядя на окружавшие его чудесные деревья, доктор забыл о своем проступке и стал думать о том, какое огромное богатство представляет собой этот драгоценный лес. Если провести отсюда железную дорогу к Каиру или морю, процветание этого района обеспечено. Когда-нибудь, конечно, так и будет. Недаром Англии так нужен Судан. Англия дальновидна.

Но доктор не успел особенно углубиться в эти размышления. Вскоре отряд перешел в другой район, потом в третий и, наконец, добрался до Тонги. Здесь солдаты получили небольшой отдых, а доктор успел погулять и осмотреть местность. Самое сильное впечатление осталось у него от встречи со львом. Лежа на земле, лев пожирал газель, а притаившийся поблизости туземец следил за ним, ожидая подходящей минуты, чтобы отнять у царя зверей его добычу.

Доктора сопровождал денщик-суданец.

– Посмотри, что сделает сейчас этот негр, – сказал он. – Газелей в здешних местах немного, и негр хочет вырвать ее из когтей льва.

Скоро доктор увидел, что негр подкрался ко льву и, чтобы его раздразнить, бросил в него небольшой камень. Но лев не обратил на это никакого внимания, словно его ужалил комар. Охотник повторил нападение, бросив на этот раз камень побольше, который угодил льву в лоб. Зверь повернул голову к негру, но сейчас же с пренебрежением отвернулся и снова занялся своей добычей.

Тогда негр выбрал камень еще больше, нацелился льву в нос и с силой метнул свое оружие. Потеряв терпение, лев лениво поднялся на ноги. Потянувшись, он медленно пошел на охотника, и доктор подумал: «Беда, пропал негр! Если он сейчас же не убежит, он погиб!» Негр не шевельнулся, пока лев не приблизился к нему. Когда между ними оставалось не более трех-четырех шагов, охотник поднял лежавшее у его ног короткое копье и стал ждать нападения. Лев приготовился к прыжку, но негр молниеносно нагнулся и снизу метнул копье в шею льва. Царь лесов упал, поверженный, на землю.

Изумленный доктор не понимал, как это могло так быстро случиться. Он не знал, что негры с детства учатся владеть копьем и развивают в себе силу и ловкость.

Охотник подошел к газели, поднял ее и унес. Восхищенные смелостью этого человека, сумевшего вырвать добычу из когтей льва, доктор и денщик проводили его долгими взглядами. Правда, суданец не видел в этом ничего особенного. Он утверждал, что в поединке со львом самое главное избежать удара его лапы, ведь вся сила льва – в лапах. Денщик рассказал, что однажды ему пришлось видеть на берегу реки, как на льва, хотевшего напиться, напал большой крокодил. Он схватил льва за лапу, а лев ударил его другой лапой по спине и сломал ему хребет.

Прошло еще несколько дней, и отряд снова тронулся в путь. Теперь он проходил по местности, поросшей высокой густой травой. Населяют ее кочевники, похожие на бедуинов. Они занимаются разведением верблюдов и живут в палатках вроде паланкинов, укрепленных на верблюжьих спинах. Так они и проводят дни и ночи, покачиваясь в такт шагам животных, в постоянном движении, словно пассажиры корабля, сбившегося с пути в океане, или стадо овец на плывущей по Нилу барже. Денег у них нет, и платят они друг другу и посторонним только верблюдами и верблюдицами, их молоком, шкурами и шерстью.

Наблюдая все это, доктор снова думал: «Как прекрасно расположены эти обширные, естественные пастбища и как хорошо используются молоко и шерсть верблюдов».

Когда доктор дошел в своем рассказе до этого места, его повествование прервал клиент, попросивший аптекаря приготовить лекарство. Извинившись, аптекарь встал, а Шабан-эфенди вынул табакерку и сказал, очень довольный рассказом:

– Все это совершенно замечательно, доктор!

Инспектор здравоохранения некоторое время задумчиво молчал, потом осведомился:

– А какова область Джезире?

– Область Джезире хороша для всего, эфенди, – ответил доктор Хильми. – Эта местность годится и для хлопка и для каучука. Лучше всего было бы всю ее засадить каучуковыми деревьями. Джезире – это одна из сокровищниц Судана в будущем.

Инспектор здравоохранения многозначительно покачал головой и умолк, смотря себе под ноги. Вдруг он поднял голову и сказал:

– До меня дошли слухи, что ты вернулся из Судана с большими деньгами.

– Ты имеешь в виду деньги за слонов? – спросил доктор Хильми.

Секретарь архива громко чихнул и удивленно воскликнул:

– За слонов?

Инспектор здравоохранения ответил:

– Доктор убил в Судане шесть слонов и выручил за их бивни около четырех тысяч гиней.

Шабан-эфенди еще больше удивился.

– О покровитель! Четыре тысячи гиней! Бивни! Что же это за бивни, друзья?

– А что ты думаешь? – с улыбкой ответил доктор. – Бивни каждого взрослого слона обычно весят шестьдесят кантаров^[44], а за кантар слоновой кости теперь платят десять гиней. Значит, бивни слона средней величины дают шестьсот гиней. Это очень выгодное дело, однако всякий, кто хочет охотиться на слонов, должен получить специальное разрешение от правительства. А плата за него очень высока.

– О покровитель! – повторил Шабан-эфенди. – В этом Судане скрыты великие блага! Какой ты счастливец, доктор, – прибавил он, вздыхая. – Ты нас всех взбудоражил. Будь я молод, я рискнул бы отправиться в эту чудесную страну Аллаха, сотворенную для правоверных. Здесь мы слишком много сидим на одном месте, спим и только мечтаем о благах.

Он чихнул, вытер нос платком и спросил:

– А твоя семья была с тобой в Судане?

– Семьи тогда еще не было, – одновременно ответили доктор и инспектор здравоохранения.

– Значит, ты, бек, был тогда еще холост? – спросил Шабан-эфенди.

– Разумеется, – подтвердил доктор. – Я женился и стал отцом после возвращения из Судана. Куда ушло это время? С тех пор прошло уже двадцать лет.

– Двадцать лет! – воскликнул Шабан-эфенди. – Значит, ты, бек, участвовал в Умм-Дурманской битве?

Надувшись от тщеславия, доктор Хильми важно ответил:

– И в Умм-Дурманской и в других. Само собой разумеется. Я участвовал и в боевых действиях. Ведь я не просто врач, я врач военный.

В эту минуту появился почтальон. Доктор, по обыкновению, осведомился, нет ли для него писем. Почтальон уже привык, проходя мимо аптеки, вручать доктору его корреспонденцию, вместо того чтобы приносить ее ему на дом. Но на этот раз он явно колебался и наконец пробормотал, опуская руку в почтовую сумку:

– Для вас ничего нет… Но есть письмо для…

В конце концов почтальон, по-видимому, решил, что не обязан вручать письма лично каждому адресату, а доктор Хильми ведь как-никак отец своей дочери. Тем более что на письме ясно написано: «Саннии-ханум, дочери доктора Ахмеда Хильми».

Поэтому почтальон счел себя вправе отдать письмо доктору. Не посмотрев, кому оно адресовано, доктор взял его, вскрыл и прочел.

Ничего не поняв, он прочел во второй раз и вновь ничего не понял. Наконец он взглянул на конверт, и ему все стало ясно. Весьма расстроенный, доктор сейчас же поднялся и попрощался со своими собеседниками. Его честь была оскорблена, и он немедленно отправился домой, чтобы потребовать у дочери объяснения.

Когда доктор Хильми вошел в квартиру, его встретила жена. Он показал ей письмо, дал понять, что в нем заключается, и принялся кричать. Жена стала его успокаивать, убеждая скрыть все от дочери и не поднимать скандала, чтобы не обидеть их соседку Заннубу. Она обещала как-нибудь зайти к Заннубе, пожаловаться ей на то, что случилось, и мирно все уладить. Ведь Санния ни в чем не виновата. Она не имеет никакого отношения к этому письму. Все наделал их невоспитанный сосед. Зачем же волновать и огорчать девочку из-за того, в чем она не виновата?

Мать Саннии до тех пор уговаривала мужа, пока он не утих, и это событие осталось без последствий.

Глава восемнадцатая

Мабрук кончил упаковывать посылку и отложил ее в сторону. Он спросил, что еще нужно приготовить к отъезду Мухсина. Заннуба торопилась угодить племяннику перед разлукой, чтобы он помянул ее добрым словом у своих богатых родителей. Она велела Мабруку сходить на чердак за чемоданами Мухсина, а мальчика попросила показать ей, что он возьмет из своих вещей, а что оставит дома. Они начали отбирать костюмы и белье, как вдруг Мабрук крикнул сверху, что Санния-ханум у себя на крыше и желает поговорить с Заннубой.

Тетка поднялась наверх, и Мухсин остался один. Он спрашивал себя, зачем пришла Санния, и его сердце трепетало от волнения.

Прошло четверть часа, Заннуба вернулась и снова принялась за работу. Мухсин вопросительно взглянул на нее, но Заннуба не заметила его взгляда. Она смотрела на халат, который держала в руках.

– Не забудь про письма, Мухсин, – сказала она. – Напиши и мне тоже, не думай только о своих дядях, как в прошлом году.

– В прошлом году, – мягко ответил Мухсин, – дядя Ханфи мне написал, а я ему ответил и послал тебе привет. Должен же я был ответить на его письмо?

– О, горе! – воскликнула Заннуба. – Если бы я была грамотной! Как я упрашивала в прошлом году твоих дядюшек написать за меня письмо. То им лень, то некогда, то говорят: «Мы уже передавали от тебя привет, довольно с тебя!» С письмами всегда такая история! Но в этом году, клянусь пророком, ты обязательно получишь от меня письмо. Санния, храни ее Аллах, напишет за меня.

– Санния? – вздрогнув, быстро спросил Мухсин.

Заннуба утвердительно кивнула и сказала, что Санния звала ее для того, чтобы попросить поскорее зайти к ним. Ведь она обещала прийти. Ей пришлось извиниться и объяснить, что она очень занята – укладывает вещи Мухсина. Когда речь зашла о Мухсине, Санния ласково попросила Заннубу обязательно передавать Мухсину привет от нее и ее матери каждый раз, как она будет ему писать. Заннуба ответила, что не знает, как ей быть, ведь братья соглашаются писать за нее только после бесконечных уговоров.

Но Санния сразу же изъявила готовность писать под диктовку Заннубы столько писем Мухсину, сколько она захочет. Обрадованная Заннуба поблагодарила ее, вознося хвалу Аллаху за то, что девушка избавила ее от необходимости обращаться к такому человеку, как Ханфи.

Но радость Заннубы была ничтожна в сравнении с восторгом Мухсина. Письмо, написанное рукой Саннии! Сердце мальчика трепетало от счастия. С этой минуты он стал торопиться с отъездом, чтобы скорее получить это драгоценное письмо.

Наступил вечер, и «народ» собрался вокруг Мухсина, чтобы проститься с ним, перед тем как он ляжет спать, и напомнить о подарках, которые он должен привезти им из деревни. Один просил голубей с рисом, другой – творогу, третий – баттав^[45].

Счастливый Мухсин лег спать, умоляя Ханфи пораньше проснуться, чтобы он мог уехать с первым поездом. На Ханфи-эфенди, как на главу семьи, возложили обязанность проводить Мухсина на вокзал и купить ему билет.

Мухсин не спал всю ночь, заново переживая события этого чудесного дня. Он с нетерпением ждал утра, предвкушая наслаждение от поездки, радость от встречи с родителями после долгой разлуки, удовольствие от пребывания в деревне. Но больше всего его, конечно, радовало обещанное письмо.

Появились первые предвестники рассвета, и сразу же зазвенел будильник. Мухсин вскочил и подбежал к Ханфи, чтобы разбудить его. Он знал, что это будет не так-то просто. Сдернув с головы дядюшки одеяло, он громко позвал его, но Ханфи не ответил. Мухсин звал его еще несколько раз, но все было тщетно.

Наконец Ханфи-эфенди повернулся и недовольно проворчал:

– О покровитель! Ты тревожишь наш сон в полночь! Еще не рассвело.

– Как в полночь? – закричал Мухсин. – Солнце всходит!

– Будильник еще не звонил! – сонно пробормотал Ханфи, не открывая глаз.

– Да, да, – насмешливо сказал Мухсин. – Он уже назвонился досыта, а ты все спишь!

Ханфи не верил, и Мухсин продолжал убеждать его. Так они спорили о том, который час и звонил ли будильник. Все эти проволочки были нужны Ханфи, чтобы еще немного полежать в постели. Наконец их пререкания услышал Абда. Сердито вскочив, он разбудил Ханфи обычным, уже известным читателю способом, заявив, что все другие приемы пустая трата времени.

Когда они приехали на вокзал, еще не было половины седьмого. Стоя под вокзальными часами с чемоданами и посылкой, Мухсин ждал Ханфи, который четверть часа назад ушел покупать билет и все еще не вернулся. Мухсин топтался на месте и с тревогой посматривал на часы. Он видел, что пассажиры поспешно устремляются к стоящему у платформы поезду. Прошло еще некоторое время, оставалось всего пять минут, а Ханфи не появлялся. Ударил первый звонок. Мухсин взволнованно озирался вокруг, тщетно ища его глазами. Запоздавшие пассажиры уже бежали к поезду, носильщики кричали, что до отправки остается одна минута. Мальчик с отчаянием смотрел на большую стрелку часов у себя над головой. Наконец кондуктор крикнул: «Берегите ноги!», раздался гудок паровоза, и поезд тронулся. Он шел все быстрее и скоро скрылся из виду.

Вне себя от гнева Мухсин хотел позвать носильщика, чтобы поручить ему вещи, и отправиться на поиски Ханфи, но «почетный председатель» вдруг сам предстал перед ним. Он мчался, обливаясь потом, с билетом в зубах. Подбежав к Мухсину, он протянул ему билет и крикнул:

– Вот бери и садись скорее, времени мало!

Мухсин холодно посмотрел на него и небрежно спросил, не двигаясь с места:

– А куда садиться?

Ханфи повернулся и посмотрел на платформу. Не видя поезда, он успокоился и, вынув платок, вытер лоб и щеки.

– Еще не подали? Ведь я же тебе говорил, что мы поднялись слишком рано, – сказал он.

– Не подали? – гневно воскликнул мальчик. – Поезд давно ушел!

Ханфи недоверчиво пробормотал:

– Что ты говоришь? Ушел? Ты уверен?

– Где ты был? – холодно спросил Мухсин. – Где вы пропадали, эфенди?

– Я пошел купить тебе билет, мой друг, – смиренно ответил «почетный председатель», – но у окошка кассы увидел большую толпу. Тогда я решил подождать немного на скамейке.

– На какой скамейке?

– Да как тебе сказать… Такая зеленая скамейка, со спинкой. Право, не знаю…

– И немного вздремнул, – быстро, со скрытой яростью, докончил Мухсин.

Часть вторая

Восстань, восстань, о Озирис,

Я твой сын Гор.

Я пришел, чтобы вернуть тебе жизнь.

Вечно существует твое истинное сердце,

Твое прошлое сердце. («Книга мертвых».)

Глава первая

Мухсин уехал со следующим поездом. Усевшись у окна, он сейчас же забыл обо всем, уйдя в мечты и воспоминания о Саннии, о незабвенном вчерашнем дне. Шумная суета вокзала, тревожное ожидание, хлопоты, сборы и приготовления к отъезду – все осталось позади. Перед ним будущее.

Поезд удалялся от любимого Каира. Мухсин простился с дядей на платформе. Ханфи долго бежал за поездом, махал рукой и с трогательным добродушием кричал:

– Счастливого пути, Мухсин!

Таков их «председатель» Ханфи, на которого он только что очень сердился. Какая чудесная у него душа! Обливаясь потом, он тащил его вещи до самого вагона.

Неужели это правда? Неужели он, Мухсин, на самом деле покинул Каир, своих дядюшек, весь «народ» и уже сегодня будет ночевать в другом городе, на другой кровати?

Мухсин вдруг загрустил. Его утешала лишь мысль, что он расстался с ними ненадолго и скоро получит письмо от Саннии, письмо, которое уже с нетерпением ждет, хотя только что уехал. Это письмо будет ему дороже всего на свете. А за разлуку с Каиром его вознаградит встреча с любимыми родителями.

Мухсин успокоился, поднял глаза и увидел, что все диваны заняты, не осталось ни одного свободного места. Некоторые пассажиры были в тюрбанах, остальные в фесках.

Пассажиры безмолвствовали, но взгляды, которые они бросали друг на друга, говорили о том, как трудно им молчать. Каждому хотелось, чтобы кто-нибудь другой начал общий разговор.

Вскоре в их отделение заглянул толстый мужчина в суконном кафтане, с узлом в руке. Он всматривался в лица сидящих, как бы спрашивая у них, не найдется ли для него местечка…

Пассажиры переглянулись. Потом один из них подвинулся, энергично прижав своих соседей, и сказал:

– Пожалуйста, бек! Все мы мусульмане и как-нибудь поместимся.

Человек с узлом вошел и кое-как уселся. Один эфенди наклонился к соседу и заговорил с ним. Его голос, сначала приглушенный и неуверенный, скоро зазвучал громко и раскатисто. Видимо, ему хотелось, чтобы все его слышали. И действительно, пассажиры обратили на него свои взоры и стали прислушиваться, словно внимая хатыбу^[46] в мечети или проповеднику в церкви. Интерес присутствующих к его словам ободрил оратора, и он принялся перескакивать с одной темы на другую. Начав с того, что и для этого пассажира нашлось место, он с восторгом упомянул о чувстве единства и сердечной связи, объединяющей жителей Египта. Случись это в Европе, сказал он, никто не пошевелился бы, даже ради родственника или друга. Европеец не поступится своими удобствами решительно ни для кого. Вспомнив об Европе, он стал рассказывать, что однажды во время его поездки по чужой стране…