Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

Он поспешно подошел к письменному столу, взял бумагу и перо, но снова задумался, вспомнив разорванное письмо.

Юноша решил не исписывать много страниц, как вчера, а высказать свои чувства всего в нескольких строчках. Конечно, он будет просить ее руки и женится на ней, если она согласится и этого захочет Аллах, но раньше она должна прочесть его письмо. Ему нужно высказать ей свои чувства и узнать, что она об этом думает. Дело ведь не только в том, чтобы жениться на ней, кроме разума есть еще и сердце. А его сердце не найдет покоя, пока он не узнает, есть ли надежда на взаимность. Пусть тайное станет явным. Он должен знать ее ответ. Этого требовало его измученное сердце. Если даже сватовство удастся и ее родители согласятся на их брак, ему раньше всего нужно узнать, что думает о нем его избранница.

Этими рассуждениями Мустафа совершенно убедил себя в необходимости написать письмо. Он понял, что сердце подчиняется совсем иным законам, чем разум, но и эти законы непреложны.

Склонившись над столом, он быстро написал несколько строк и вложил письмо в конверт. Потом позвал слугу, потребовал обед и, наскоро покончив с едой, спустился в кофейню, чтобы дождаться появления девушки. Еще не пробило три часа, а служанка уже вышла из подъезда. Сердце Мустафы сильно забилось, он вскочил. Но женщина пошла по направлению к площади и остановила проезжавшую коляску. Тогда из дома вышла девушка. Садясь в экипаж, она обернулась к кофейне и посмотрела на Мустафу. Коляска тронулась.

Мустафа все еще стоял на месте. Он был уверен, что женщины, как в прошлый раз, поедут на трамвае, и от неожиданности совершенно растерялся. Кроме того, его поразил взгляд девушки. Не будь ее губы скрыты покрывалом, Мустафа заметил бы на них улыбку. Но тем не менее он увидел эту улыбку в ее глазах. И какую улыбку! Радостную, чуть-чуть лукавую, выражавшую глубокую симпатию! И Мустафа понял: девушка знает, что он здесь, и замечает его интерес к ней. Какое счастье!

Экипаж скрылся. Мустафа очнулся и побежал по улице, ища глазами другую коляску. Он весь дрожал, боясь упустить девушку, но, вспомнив, что знает, куда она поехала, успокоился. Он сел в экипаж и поехал, думая об этой чудесной девушке, об ее взгляде, улыбке. Да, но почему она взяла сегодня коляску? Ведь она знала, что он последует за ней. Быть может, она опаздывает? Или всегда ездила в коляске, а позавчера поехала на трамвае случайно? А может быть, ей хотелось сэкономить время? Но ведь все это не важно, не стоит об этом так много думать. В поведении девушки нет ничего странного, что особенного в том, что она предпочитает экипаж трамваю?

Мустафа думал обо всем этом, пока его коляска не остановилась перед домом врача. Он быстро поднялся по лестнице, вошел в квартиру и сразу подошел к двери женской приемной. Он взглянул на стул, на котором позавчера сидела девушка, словно она не могла сесть на другое место, и, не увидев ее там, испугался. Мустафа в отчаянии посмотрел в другую сторону, и взгляды их встретились. Девушка смотрела на него. Вспыхнув от радости, он сейчас же отошел от двери. Войдя в мужскую приемную, юноша стал думать, как бы передать ей письмо. Наконец он решил попросить фельдшера вызвать из женской приемной служанку и вручить ей письмо для передачи ее госпоже. Но что, если девушка спросит фельдшера, кто вызывает ее служанку? Что тот ответит? А если попросить самого фельдшера передать письмо девушке? Это может вызвать у него подозрение и возбудить всякие толки и пересуды. Преданная служанка лучший посредник.

Мустафа все не мог остановиться на каком-нибудь решении и очень боялся, что, пока он раздумывает, наступит очередь девушки идти к врачу. Она уйдет со служанкой в кабинет врача, а потом выйдет через другую дверь, он ее не увидит и упустит такой прекрасный случай передать письмо.

Наконец Мустафа решился и поспешно встал. Выйдя в коридор, он подошел к фельдшеру и попросил его вызвать служанку. Фельдшер сейчас же направился к двери и поманил женщину. Та нерешительно взглянула на свою госпожу. Девушка сказала:

– Пойди, Бухейта, узнай, что нужно фельдшеру.

Бухейта поднялась и подошла к нему. Фельдшер молча взял ее за руку и подвел к Мустафе. Мустафа с облегчением вздохнул и, отведя служанку в сторону, передал ей письмо.

– Отдай это сейчас же своей госпоже, – сказал он.

Больше он ничего не прибавил, считая, что при подобных обстоятельствах лучше сказать меньше, чем больше. Служанка взяла письмо и ответила:

– Слушаюсь, бек.

Ей даже не пришло в голову спросить, от кого письмо.

Мустафа затрепетал от радости. Он добился всего, что ему было нужно, и мог спокойно уйти. Он не шел, а летел на каких-то фантастических крыльях по улице Абд аль-Азиза, совершенно забыв о существовании дантиста.

Глава двадцать первая

Состояние Мухсина ухудшалось. Скоро удивленные учителя вынуждены были признать, что, если ему не поможет какое-нибудь чудо, этот год для него потерян. Мальчик побледнел, осунулся, стал очень молчаливым. Желая развлечь племянника, встревоженные дядюшки заставляли его гулять и молча шагали рядом с ним, не решаясь заговорить.

Абда, по-видимому, заразился настроением Мухсина. Он не выносил шума, болтовни, не мог слышать имени Саннии. Еще недавно, узнав свежую новость или увидев из окна что-нибудь относящееся к соседям, Заннуба спешила сообщить об этом «народу», когда все собирались вокруг обеденного стола. Но теперь Абда категорически запретил ей это, приказывая молчать в его присутствии. Дом их превратился в гробницу, а они в печальных, безмолвных призраков.

Все это было крайне неприятно Ханфи-эфенди и Мабруку. В самом деле, чем провинился Ханфи? Если у других была причина горевать, почему они заживо похоронили и его? Он пытался вовлечь их в беседу, рассмешить, развеселить, но никто его не слушал. Пришлось замолчать и Ханфи.

Видно, горе Мухсина было на самом деле велико, раз так действовало на окружающих. Когда он слышал доносившиеся откуда-нибудь звуки рояля, он бледнел, сердце его сжималось, походка становилась неуверенной. Мальчик изо всех сил старался взять себя в руки, скрыть свое душевное состояние.

Никогда не вернутся чудесные дни, когда он слушал игру Саннии на рояле, видел ее бегающие по клавишам нежные руки. Он учил ее петь, а она не сводила с него глаз, восторженно слушая песню:

Твой стан – эмир ветвей, я не преувеличил,

А роза твоих щек – султан цветов.

Любовь – одни лишь горести! О сердце, берегись

Разлуки – она удел того, кто слишком смел.

Воспоминание о тех днях терзало мальчика, и он задыхался от слез, повторяя про себя:

Любовь – одни горести! О сердце, берегись

Разлуки – она удел того, кто слишком смел.

Да, в те счастливые далекие дни он пел это Саннии и улыбался, думая, что это только песня, пустые, ничего не говорящие слова. Как мог он знать, что все так быстро промчится и его ожидают предсказанные в этой песне горести?

О сердце, ты полюбило и теперь раскаиваешься.

Хотелось бы пожаловаться, но никто тебя не жалеет.

Это тоже из песни. Да, «хотелось бы пожаловаться, но никто…»

Даже жаловаться ему запрещено… Разве Санния снизойдет до того, чтобы внимать его сетованиям? Нет, это невозможно! А жаловаться родным он не хочет, хоть это и принесло бы ему некоторое облегчение…

Селим и Абда часто заговаривали с племянником, и Мухсин чувствовал, как прочно связаны их сердца с его сердцем. Он видел, что братья горячо желают, чтобы он им открылся, и ищут случая заговорить на эту тему, но Мухсин предпочитал молчать. Когда они видели девушку в зеленом платье, слышали звуки рояля или случайно заходил разговор о починке электричества, всех троих охватывал какой-то трепет.

Удивительно, что и Селим стал совсем другим человеком. В большом сердце Мухсина как будто было достаточно священного огня, чтобы зажечь им сердце Селима и даже поделиться с Абдой. Селим не был создан для возвышенных чувств, и живи он один, например в Порт-Саиде, он, конечно, не придал бы этому событию большого значения. Что же это, фантазия, вдохновение? Значит, правда, что сердце обладает великой силой и одно большое сердце может вдохновить много сердец?

Абда и Селим, сначала только восхищавшиеся племянником и волновавшиеся за него, постепенно стали чувствовать то же, что и он. Видя страдания Мухсина, братья разделяли эти страдания, и им казалось, что они сами становятся возвышеннее, чище, благороднее.

Дни шли, и жизнь подле Мухсина, с которым они делили его молчаливую печаль, понемногу смирила в них злобу и ненависть к Саннии и Мустафе. Еще удивительнее было то, что отношение Селима к Саннии изменилось. Он больше не думал о ней просто как о женщине с пленительным телом и грудью, похожей на апельсин. Теперь он видел в ней нечто отвлеченное, некое божество, во имя которого они все вместе страдают.

Мухсин вспомнил утро в деревне, когда он увидел феллахов, занятых тяжким трудом и поющих гимн своему божеству, воплощенному в снопах урожая. Они окружали его с серпами в руках, их полуобнажённые тела были изнурены зноем, стужей, работой. Он думал тогда о своем божестве, и ему пришла в голову мысль, заставившая его вздрогнуть: мог бы он претерпеть страдания во имя своего божества или в нем течет не та кровь, что у феллахов?

Несмотря на все, что произошло, Мухсин был не в силах изгнать из головы мысль о письме, которое он получил в деревне, и продолжал его тщательно хранить. Он все еще не верил, что Санния не писала этого письма и ничего не знает о нем. Истина оказалась слабее возведенных им волшебных замков. Иногда призрак сильнее реальности.

Оставаясь один, Мухсин часто доставал письмо и внимательно перечитывал его, повторяя любимые фразы и стараясь истолковать их по-своему. Его воображение наделяло их смыслом, которого они не имели. Конечно, он помнил слова Заннубы, что письмо написано уличным писарем, и все-таки не решался его разорвать. Он цеплялся за это письмо, за его давно знакомые фразы, словно фантазия могла придать мечте реальность. Быть может, плод его воображения превратился для него в своеобразный символ веры? Разве может истина опровергнуть веру? Разве может разум осилить сердце?

И вот однажды Селим увидел, как, лежа на кровати, Мухсин осторожно вынул из конверта письмо и стал медленно его читать, прячась за спущенный полог. Селим не удержался и, нарушив молчание, радостно и взволнованно воскликнул:

– Письмо? Письмо от нее?

Мухсин растерянно поднял голову и сделал инстинктивное движение, чтобы спрятать письмо. «Почетный председатель» Ханфи лежал около них на постели и старался найти во сне утешение от горестей, незаслуженно выпавших на его долю. Радостный крик Селима, голоса которого он так давно не слышал, пробудил в нем надежду на приближение часа милосердия и облегчения. Он быстро сбросил с себя одеяло, сел на постели и с восторгом закричал:

– Порадуйте меня, дети!

Селим выбежал из комнаты и стал носиться по всему дому.

– Абда! Абда! Абда! – кричал он.

Квартира наполнилась шумом. Будь Заннуба дома, она удивилась бы внезапной перемене, происшедшей в безгласном семействе, вдруг ожившем. Но она ушла с Мабруком – в гости, так она сказала. Может быть, она и на самом деле пошла к кому-нибудь, чтобы утолить свою еще не угасшую ненависть, распространяя выдуманные ею небылицы о сопернице, а может быть, снова отправилась с Мабруком искать новых искусных колдунов.

Абда сидел в гостиной, склонившись над чертежной доской. Он пытался работать, но часто с досадой бросал рейсфедер, недовольный всем на свете. Услышав зов Селима, он вскочил и пошел выяснить, в чем дело.

Через минуту Мухсин увидел около себя всех своих родичей, выжидательно смотревших на него. На губах у них блуждала трогательная улыбка надежды, в глазах было трепетное ожидание. Мухсин не мог больше молчать. Радость и надежда братьев произвели на него сильное впечатление. Не без колебания сунул он руку под подушку и достал заветное письмо. Письмо ведь старое, а они, по-видимому, думают, что оно только что пришло. Ничего не поделаешь, придется их разочаровать. И все же он не может дольше хранить молчание и сторониться их. Ему следует поделиться с ними тем немногим, что он имеет, единственной реликвией, оставшейся у него от Саннии.

Он протянул письмо, Селим взял его и развернул. Они начали читать, а Мухсин наблюдал за выражением их лиц. Потом Селим вернул ему письмо с таким разочарованным видом, что Мухсин даже встревожился. Он услышал, как Абда пробормотал:

– Да ведь это же от Заннубы!

Селим удивленно смотрел на Мухсина, словно спрашивая, что заставляет его перечитывать такое неинтересное письмо.

– Это она писала, – вполголоса проговорил мальчик, опустив глаза.

– Кто она? Санния? – тихим голосом мягко спросил Селим.

Мухсин утвердительно кивнул.

Тогда Селим снова взял письмо, чтобы еще раз прочесть его. Абда тоже стал читать, заглядывая через его плечо. Мухсин указывал пальцем на некоторые фразы, разъясняя и толкуя их смысл так, как он его понимал. Селим никак не мог найти в них то значение, которое им придавал Мухсин, и, покачивая головой, тихо, безнадежно говорил:

– Нет! Нет! Она не то хотела сказать.

Мухсин побледнел. Абда толкнул Селима плечом и быстро проговорил:

– Именно это! Прочти еще раз, и ты поймешь.

– Ты еще не видел ее с тех пор, как вернулся? – ласково спросил он Мухсина.

– Нет, ни разу, – порывисто ответил мальчик.

И Мухсин вдруг сам удивился, что еще не был у Саннии, хотя она звала его и с нетерпением ждала. Вот ее письмо, в котором она откровенно пишет, что ждет его.

Эта неожиданная мысль вернула ему силы и надежду. Он один во всем виноват. Почему не пошел он к ней? Он плохо поступил с Саннией, он сам изменник.

Мальчик обрадовался и с увлечением стал рассказывать братьям про Саннию и последнее свидание с ней перед его отъездом: как он вернул ей подобранный им платок и как она сама его ему подарила, сначала осушив им его слезы. Этот платок он до сих пор хранит у себя как сокровище.

И Мухсин достал шелковый платок Саннии. Селим поспешно взял его и помахал им, радостно восклицая:

– Кто любит пророка, пусть помолится о нем!

– Что это такое? – спросил «почетный председатель», доставая очки, чтобы посмотреть, что у Селима в руке.

– Платок!.. Ее платок!.. У нас ее платок! – ответил Селим, поднося платок к глазам Ханфи.

«Председатель» почтительно встал и торжественно произнес:

– Ее платок!.. Велик Аллах!

Он поднял глаза к небу и поцеловал свои руки.

– Хвала Аллаху! Велика милость Аллаха! Это слишком много для нас! Как бы нас не ограбили! – провозгласил он.

Селим добавил, передавая платок Абде, чтобы тот тоже посмотрел на него:

– «Она сказала: приходите, а мы не пошли».

– Мы сами во всем виноваты! – крикнул Ханфи.

Надвинув шапочку на самые уши и подбоченившись, «почетный председатель» пустился в пляс, напевая:

– Ее платок!.. Ее платок у нас!.. О господи, ее платок… чудесный… замечательный… изумительный платочек…

Абда выбранил его, говоря, что такой шум и шутовство обратят все в шутку. Но Ханфи вовсе не паясничал. Он выражал свою искреннюю радость. Длительное молчание и мрачное настроение в доме, подавлявшие его веселость и жизнерадостность, угнетали его. Поняв, что жизнь вернулась в прежнее русло, он до глубины души обрадовался и не переставал шуметь и суетиться. Абда снова прикрикнул на него:

– Хватит уже, перестань наконец, сделай милость!

Ханфи прекратил свое пение и, подойдя к Абде, восторженно повторил:

– «Она сказала: приходите, а мы не пошли…»

– Тише! Слушайте! Есть предложение, – крикнул Селим.

– Какое? – спросили все одновременно.

Селим медленно проговорил:

– Я предлагаю, чтобы Мухсин пошел… Каково ваше мнение?

Все бурно выразили свое одобрение.

Мухсин с легкой улыбкой смотрел на все происходящее. Его радовали слова: «ее платок у нас», «она сказала: приходите». Он был тронут тем, что слово «мы» заменило слово «я». Ему было легче от сознания, что его чувства стали достоянием всех, что ему удалось вызвать у братьев такое оживление. Он почувствовал себя ответственным за их настроение и понял, что ради «народа» пойдет на что угодно. Больше он ничего не будет от них скрывать. И он согласился навестить Саннию, желая доставить этим удовольствие всем.

Глава двадцать вторая

Санния услышала призыв к послеполуденной молитве, прозвучавший с мечети Ситти Зейнаб. Она с самого полдня сидела в своей комнате, но не спала, а думала о письме, которое ей вчера передала служанка в приемной врача. Увидев письмо в руках Бухейты, она сразу поняла, от кого оно. Сердце ее сильно забилось, но она овладела собой и, взяв письмо, спрятала его на груди. Когда наступил вечер, она ушла в свою комнату, заперла за собой дверь и, затаив дыхание, прочла его. Ее грудь взволнованно вздымалась. Дочитав письмо, она поднесла его к губам и поцеловала, по ее щекам текли слезы радости. Санния не знала, спала ли она ночью, сон переплетался с явью… Никогда еще не была она в таком состоянии. Утром она прежде всего перечла письмо и теперь, с самого обеда, снова сидит одна, в запертой комнате и вчитывается в эти строки, давшие ей неведомое до сих пор счастье.

«Госпожа моя!

Прости мою смелость! Я пишу тебе по необходимости. Вот уже почти два месяца, как ключи моей жизни перешли из моих рук в другие руки, и теперь я не один вершу свою судьбу. Если я осмеливаюсь писать тебе, то только потому, что страстно желаю узнать твое мнение, мнение существа, от которого зависит теперь мое счастье или мое горе, а может быть и жизнь. Я придаю такое значение твоему мнению, потому что не хочу быть эгоистом. Я так люблю тебя, что предпочитаю быть несчастным, чем соединиться с тобой узами, нежелательными тебе.

Прими, госпожа, уважение преданного тебе

Мустафы Раги.

Улица Селяме, № 35, второй этаж».

Этот юноша, конечно, искренен, ведь она чувствует то же самое. Она уже не принадлежит только себе, другой человек вдруг оказался властителем счастливых и горестных минут ее жизни. Как странно, что это письмо говорит о ее собственных переживаниях, выражает ее собственные чувства! Разве это не убедительное доказательство его искренности? Ведь говорят же: сердце сердцу весть подает.

– Да, сердце сердцу весть подает! – радостно повторяла Санния.

Но что же теперь делать, как быть? Должна ли она ответить на это письмо или, несмотря на уверенность в его искренности, невзирая на свое огромное счастье, ей, благовоспитанной, порядочной девушке, не подобает переписываться с посторонним мужчиной? И Санния снова и снова поглядывала на письмо, которое держала в руке, раздумывая над этим вопросом, волновавшим ее с самого утра. Она взглянула на слова: «Я придаю такое значение твоему мнению», потом перевела взор на предыдущую строчку: «… страстно желаю узнать твое мнение, мнение существа, от которого зависит теперь мое счастье…» – и опустила голову. Положив письмо на стол, она подошла к зеркалу и взглянула на свое пылающее лицо, раскрасневшееся от волнения и радости.

Санния улыбнулась своему отражению и тихо, убежденно сказала:

– Он ждет моего ответа. Он хочет знать мое мнение, и это его право.

И сердце вновь победило. «Не лучше ли поговорить с ним? – подумала она. – Или только послать ему улыбку и бросить взгляд, в котором заключался бы весь ее ответ. Он так близко от нее! Они оба живут во втором этаже. И, к счастью, его маленькое, всегда открытое окно – как раз напротив окна ее комнаты. Как могла она до сих пор не обратить на это внимания? Какая она рассеянная!»

Санния подбежала к окну и распахнула его, чтобы посмотреть, насколько близко окно любимого. Да, оно совсем рядом, их разделяет не больше двух метров. Какое счастье, что ее комната находится в конце дома и расположена напротив его комнаты. Ей больше не нужно смотреть через деревянную решетку или каждую минуту входить в гостиную, привлекая к себе внимание родителей. Как она была слепа! Правда, окно с решеткой выходит прямо на кофейню, но зачем ей теперь кофейня? Она подаст Мустафе знак, чтобы он подошел к маленькому окошку, и тогда сможет разговаривать с ним под покровом ночи, не выходя из своей комнаты. Два метра, отделяющие их, – пустяки!

В дверь постучали. Санния захлопнула окно и, открыв дверь, увидела служанку Бухейту, которая доложила ей, что в гостиной ее ждет Мухсин-бек. Сначала он спросил старшую госпожу, но старшая госпожа совершает в своей комнате полуденную молитву. Узнав об этом, он пожелал видеть молодую госпожу.

– Мухсин… – удивленно произнесла Санния.

Она подняла глаза и взглянула на Бухейту, как бы спрашивая ее, зачем он пришел. Потом, поколебавшись немного, неторопливо направилась в гостиную.

Мухсин робко сидел на краешке стула и гадал, выйдет ли к нему Санния. Лицо его то вспыхивало, то бледнело, звук приближающихся шагов заставлял вздрагивать. Сердце его трепетало. Ведь сейчас он увидит ее, сейчас расскажет ей все, что он пережил, все, что выстрадал вдали от нее.

Услышав шелест платья, Мухсин вскочил. Он побледнел и так смутился, что потерял дар речи. Стоя в дверях, Санния устремила на него холодный, вопрошающий взгляд. Наконец, тронутая его жалким видом, она подошла и протянула ему руку.

– Как поживаешь, Мухсин? – ласково спросила девушка.

Мальчик ответил, потупившись:

– Аллах да хранит тебя!

И умолк. Санния тоже молчала. Она была очень удивлена тем, что Мухсин решился прийти, и ждала, чтобы он объяснил причину своего визита. Наконец, потеряв надежду на то, что Мухсин заговорит, она спросила:

– Ты знаешь о том, что натворила твоя тетушка?

Мухсин ждал этого вопроса и давно приготовил ответ.

Дрожащим, взволнованным голосом произнес он несколько фраз. Он сам и все в доме очень недовольны тетей Заннубой за то, что она так поступила, но чем же он виноват, почему Санния взыскивает с него за грехи Заннубы?

– А кто тебе сказал, Мухсин, что я на тебя сержусь? – быстро спросила Санния.

Эти слова ободрили Мухсина, его тревога несколько улеглась. Придав ответу девушки более благоприятный смысл, чем следовало, он обрадованно воскликнул:

– Это правда? Ты на меня не сердишься? Я для тебя все тот же, что и раньше, до отъезда?

Санния не совсем уверенно подтвердила:

– Конечно! Чем же ты виноват!

Мухсин не обратил внимания на ее тон и с ребяческим жаром стал рассказывать о своем путешествии: как он ждал от нее письма, как вернулся и хотел сразу бежать к ней, но боялся, что она сердится. Только это помешало ему прийти сразу же по приезде. Он говорил, что им овладела горестная мысль, будто Санния совершенно его забыла и не желает видеть. Он рассказал о полных страдания днях, наступивших после его возвращения в Каир, но не осмелился ни словом упомянуть о Мустафе и его роли во всем случившемся.

Санния рассеянно слушала, опуская глаза, когда мальчик говорил о своих страданиях в разлуке с нею. Потом он упомянул об ее платке, который служит утешением ему и его дядям. Сунув руку в карман, он вдруг нащупал пачку листков. Это были стихи и послания в прозе, которые он стал сочинять после того, как было решено, что он отправится к Саннии. Он ежедневно бродил по рощам и паркам, гулял на берегах Нила. К его отчаянию примешивалась сладостная надежда. Склонный к поэзии, Мухсин раньше писал стихи и песни. Как же мог он не излить в них свои чувства теперь, когда в нем вновь вспыхнула искра надежды. Он решил отдать Саннии все посвященные ей стихи, чтобы она поняла, что таится в его сердце, как безгранично он ее любит.

Мальчик замолчал. Покраснев, он с надеждой смотрел на Саннию, ожидая ответа, но девушке нечего было сказать, и она молчала… Наконец она вяло повторила:

– Нет, Мухсин, я совсем на тебя не сержусь.

И это было все. Весь ее ответ на то, что он ей поведал… Мухсин удивился и продолжал молчать, надеясь, что она что-нибудь добавит, но Санния не вымолвила больше ни слова. Она нетерпеливо взглянула на потупившегося Мухсина, потом встала, желая, чтобы он скорее ушел, и сказала:

– Благодарю тебя, Мухсин. Будь спокоен, я ничуть не сержусь.

Мухсин почувствовал, что все его надежды рухнули. Он понял горькую истину, но, как всякий влюбленный, закрывал на нее глаза, цепляясь за безвозвратно утерянное.

– Помнишь наши уроки на рояле? – с мольбой спросил он.

– Конечно, помню, – равнодушно ответила Санния.

– А я забыл все, что выучил, и мне очень хотелось бы, чтобы ты позанималась со мной еще раз, – с отвагой отчаяния пролепетал Мухсин.

Санния опустила голову и ничего не ответила. Перед ней возник образ любимого, и она подумала, что должна теперь отдать ему всю свою жизнь. Ни одной минуты не может она посвятить никому, кроме него и мыслям о нем. В ней вспыхнул гнев, и она холодно отрезала:

– У меня нет времени.

Мухсин сделал еще одно усилие над собой и умоляюще спросил:

– Ты не хочешь, чтобы я приходил?

Санния помолчала.

– Я сейчас очень занята… – наконец ответила она.

Силы оставили Мухсина, он не мог больше сдерживаться и в отчаянии прошептал:

– Значит, сегодня я пришел в последний раз… сегодня я в последний раз тебя вижу?

Слезы брызнули у него из глаз, и он заплакал навзрыд. Санния отвернулась, притворяясь, что ничего не видит. Но Мухсин плакал все громче и громче. Тогда девушка сурово сказала:

– Что с тобой, Мухсин? Ты же не ребенок, стыдись.

Но Мухсин уже не владел собой. Он продолжал рыдать и умолять. Прерывающимся от слез голосом уверял он девушку, что не может жить, не видя ее. Да, ему нужно лишь это, ведь он живет только ею. Она может любить Мустафу или кого угодно, он не станет между нею и ее счастьем, ведь ее счастье – его счастье. Пусть она только не лишает его возможности ее видеть. Разве это так много, разрешить ее видеть? Ей это ничего не стоит, а для него в этом вся жизнь.

Он все молил и молил, безнадежно, отчаянно, задыхаясь от слез. Поняв, что его не остановишь и не заставишь замолчать, Санния не прерывала его. Она подошла к окну и раскрыла ставни. Она уже не слышала ни одного слова.

Наконец мальчик замолчал в полном изнеможении. Подняв голову, он увидел, что та, от которой он ждал внимания и сочувствия, смотрит в окно, краснея и пленительно улыбаясь. Он, разумеется, знал, кому предназначалась эта улыбка.

Тогда Мухсин почувствовал, что девушка у окна – не прежняя Санния. Закрыв ставни, она повернулась к нему. На ее лице еще блуждала улыбка, грудь порывисто вздымалась. Увидев, что Мухсин стоит с заплаканными глазами, она нахмурилась и недовольно сказала:

– Ты все еще хнычешь? Разве ты для этого пришел?

Мухсин понял, что все кончено и надо уходить. Санния подошла к нему и холодно спросила:

– Ты уходишь?

Собрав всю силу воли, чтобы казаться спокойным, Мухсин ответил: «Да, ухожу», но продолжал стоять неподвижно, как статуя.

Санния испугалась, что, прощаясь, он снова начнет говорить о своих чувствах и опять расплачется. Она медленно сделала несколько шагов по направлению к двери, как бы предлагая ему уйти. Но Мухсин не тронулся с места.

Дойдя до порога, Санния выжидательно остановилась. Мухсин очнулся и увидел, что девушка откровенно и беззастенчиво предлагает ему уйти, что она с явным нетерпением ждет его ухода. Вся ее поза говорит об этом. Чего же он, в таком случае, ждет? Что его задерживает, что мешает уйти, раз она этого хочет? Правда, которую он чувствовал, но скрывал от себя, обманываясь и закрывая на нее глаза, предстала перед ним во всей своей жестокой очевидности. Правда явная, неприкрытая. Санния не любит его и никогда не любила. Если раньше она обращалась с ним ласково, то только потому, что сердце ее было свободно, а она, как всякая девушка, склонна посмеяться и пошутить… Но когда в ее сердце вспыхнула любовь, она мгновенно забыла их встречи и беседы! Ведь полюбив, женщина считает, что ее жизнь началась с той минуты, когда возникла любовь, и забывает обо всем, что было до этого.

Но Мухсин был еще слишком юн, чтобы проникнуть в сердце женщины. Ясно понимая, что все кончено и он должен навсегда забыть о Саннии, мальчик продолжал стоять, сам не зная, чего ждет. Санния тоже не отходила от двери. Она явно устала, но не говорила ни слова, боясь дать пищу для новых разговоров и слез. Ей хотелось остаться одной в своей комнате и читать письмо любимого.

На свою беду, Мухсин пришел в самый счастливый для нее день, в тот день, когда в уме и душе девушки не было места ни для чего, кроме избранника ее сердца В такой день любая женщина, даже очень добрая, даже святая становится суровой и злой, если кто-нибудь встает между нею и ее счастьем. Счастливая влюбленная женщина эгоистична до жестокости.

Мухсин заметил, что Санния оперлась рукой о дверь, чтобы отдохнуть. Он подошел к ней, опустил руку в карман и, вынув шелковый платок, молча подал его девушке. Она спокойно взяла его.

– Спасибо за визит. Моя мама тоже очень тебе благодарна, – сказала Санния.

Мухсин немного помедлил и вдруг, сам не зная зачем, вынул из кармана пачку листков со своими стихами и протянул ее Саннии. Девушка удивленно взяла подарок, и Мухсин наконец ушел. Только один Аллах знает, что творилось в ту минуту в его душе.

Глава двадцать третья

Маленькое окошко Мустафы преобразилось, словно за ним началась новая жизнь… Раньше оно находилось в полнейшем запустении. На подоконнике и решетке скапливались пыль и грязь, которые Мустафа просто не замечал, почти не бывая дома. Его слуга тоже не обращал на это внимания, занятый другими делами. Зато теперь это окошко стало предметом особых забот. Днем и ночью оно было открыто, на сверкавшем чистотой подоконнике стояли вазы с цветами и душистыми травами. Теперь Мустафа проводил у него все то время, которое раньше просиживал в кофейне, и получил возможность вдоволь наслаждаться свиданиями с Саннией. Редко проходил день, чтобы он не видел ее и не говорил с ней. С той поры как юноша под покровом ночи впервые услышал голос девушки, с улыбкой ответившей на его приветствие, он навсегда подпал под власть ее чар. Начались первые, робкие, нежные беседы. Он и не думал, что эта девушка так умна. Как чудесны ее речи, о чем бы она ни говорила, как остроумны ответы! После первого же разговора с Саннией Мустафа убедился, что, помимо прекрасной внешности, в ней таятся и другие сокровища. Что это? Духовная красота? Кто знает? Он чувствует только, что любит ее во много раз больше прежнего и не может прожить дня, не слыша ее голоса. Поэтому он с таким трепетом ждет ночи, когда мрак скрывает их от всех взоров.

Но если не спали глаза влюбленных, то и глаза «соглядатаев» тоже не дремали. Заннуба тотчас же заметила, как изменилось окошко Мустафы. Это было нетрудно, так как одно из окон их гостиной находилось как раз над ним. Заннубе стоило только выглянуть из этого окна, чтобы видеть и слышать все, что происходит внизу. Поэтому она каждый вечер незаметно уходила в гостиную и сидела там, пока беседа влюбленных не прекращалась. Чувствуя потребность поделиться с тем, что она видела, Заннуба по секрету сообщила о своем открытии Мабруку и предложила ему наблюдать вместе с нею. Мабрук был единственным человеком в доме, который не смел ей перечить, и он без споров и возражений согласился быть ее сообщником. Заннуба тем охотнее обратилась к нему, что у других обитателей квартиры, и прежде всего у Мухсина, появились признаки какого-то странного подозрительного спокойствия. Это неожиданное спокойствие почему-то пугало Заннубу, она чувствовала, что лучше не говорить с ними на эту тему.