Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)

Абда тщетно старался скрыть свои чувства. Его налившееся кровью лицо выдавало сдержанную ярость.

– Мы всегда так жили, – сказал он. – Вам, эфенди, до сих пор не было известно, что вы собака?

Ханфи принял это за остроту и засмеялся. Мабрук тоже захохотал от чистого сердца… Юзбаши Селим нахмурился и сказал:

– Ты хочешь меня оскорбить?

– Я хочу сказать, – нервно ответил Абда, – что у нас нет другого помещения. Кому здесь нравится, милости просим, а кому не нравится…

– А тебе что за дело? – хладнокровно сказал Селим. – Я переберусь наверх, на чердак. Кто хочет быть моим компаньоном?

Вошли Заннуба и Мухсин, спор прекратился, в комнате наступила тишина.

Напевая песню «О счастливая звезда», Селим направился к двери, чтобы закончить переодевание, но Ханфи попросил:

– Расскажи же, Селим, откуда тебе известно, что девушка в тебя влюбилась?

Мухсин вздрогнул и едва не задохнулся. Кровь отхлынула от его лица, но он промолчал.

Селим остановился и громко, вызывающе сказал:

– Ну и грудь у нее, друзья! Клянусь пророком, до чего же хороша! Сладкий апельсин на дереве!

При этих словах Мухсин почувствовал то же самое, что испытывает верующий человек, когда кто-нибудь непристойными словами оскорбляет его божество… А Заннуба, гордясь своей подругой, спросила:

– Ты видел, си Селим, какое на ней было платье?

Юзбаши ответил, стараясь припомнить:

– Платье? Клянусь Аллахом, платья я не заметил.

В эту минуту перед глазами безмолвного, затаившего свои чувства Абды замелькал зеленый цвет. Он расплывался все больше и больше, пока все вокруг не позеленело. Абда снова слышал шелест зеленого шелка, подобный шуму весенней листвы, и в его сердце вспыхнул гнев.

Ему захотелось вскочить и ударить Селима, повалить его на пол, устроить грандиозный скандал, но он сдержался.

Ханфи со своей обычной беззлобной иронией флегматика, не желающего никого задевать, поспешил ответить Заннубе:

– Ты спрашиваешь, какого цвета было на ней платье? Но разве Селим заметил что-нибудь, кроме ее груди и бедер?

Мухсин слышал и эти слова. Он представил себе ангельский образ Саннии и возмутился до глубины души. Пытаясь не думать о смысле этих грубых, непристойных слов, он затаил против Селима чувство, в котором не мог разобраться. Второй раз испытал он это ощущение своей неполноценности и унизительной ничтожности в сравнении с другими. Но сегодня оно было гораздо отчетливее. Мухсин смотрел на Селима, этого мужественного вояку, способного одержать победу над любой женщиной, человека, которому невозможно противостоять. К тому же Селим знает многое, чего не знает он, Мухсин. И еще… И еще…

Это были глубокие, неосознанные ощущения, и Мухсин не мог бы их объяснить. Он понимал только, что втайне ненавидит, презирает и боится Селима, а к Абде снова питает симпатию и считает его своим другом. Он чувствовал в Абде родственную душу, видел, что это человек, которого привлекает в женщине не ее тело, а нечто более возвышенное, которого оскорбляют и ранят такие грубые, бесстыдные слова.

Мальчика не обмануло его чувство. Абда гневно вскочил и крикнул Заннубе:

– Что это за издевательство, какое бесстыдство! Ты довольна, ханум? Водишь этих скотов в порядочные дома, а они возвращаются и говорят такие вещи?

И он демонстративно вышел из комнаты.

Возмущение Абды подействовало на Мухсина как струя свежей, студеной воды. Он успокоился и забыл о мучительном чувстве унижения, поразившем его до глубины души.

Глава пятнадцатая

Пока у соседей не настроили рояль, Мухсин прекратил свои посещения Саннии. Прошло несколько дней. Сгорая от нетерпения, мальчик ждал, чтобы рояль скорее привели в порядок. А пока что он развлекался чтением романа «Магдалина» в переводе аль-Манфалути^[42].

Однажды, вернувшись из школы раньше обычного, он не застал дома никого, кроме Абды, работавшего над проектом, который ему скоро предстояло сдать. Мухсин переоделся и, желая как-нибудь убить время до обеда, решил дочитать роман. Не найдя книги на обычном месте, он спросил Абду, где она, но тот не знал. Мальчик удивился, но скоро забыл об этом, его мысли были заняты совсем другим…

Отдает ли девушка предпочтение кому-нибудь из них? Кого именно она избрала? Мухсин вспомнил слова Селима «девушка безумно влюблена», и его сердце больно сжалось. Он почувствовал себя оскорбленным. Возможно ли, чтобы такой человек, как Селим, покорил сердце Саннии. Его несколько утешало воспоминание об успехе Абды. Абда, во всяком случае, достойнее того, другого. Но они оба, и Мухсин и Абда, только мечтают и надеются, а Селим так гордо расхаживает, так полон тщеславия и радости, словно уже чего-то добился и в чем-то уверен.

Мухсин сидел задумавшись возле Абды, склонившегося над чертежной доской. Вдруг вошел Мабрук, помахивая каким-то письмом.

– Письмо си Селиму. Письмо для си Селима, – лукаво улыбаясь, сказал он.

Мухсин вздрогнул. Абда молча поднял голову и, взглянув на письмо в руках Мабрука, снова склонился над чертежом, словно искал в работе отдыха и забвения. Но мысль о письме не давала ему покоя. От кого оно может быть? Ведь Селим никогда не получал писем. Почему же это письмо пришло именно теперь? В сердце Абды закралось подозрение.

Странно! То же самое думал в это время и Мухсин. Набравшись храбрости, мальчик спросил Мабрука:

– Откуда?

Слуга ответил, что не знает. Ведь письмо запечатано, как же он может знать, откуда оно пришло.

Абда снова поднял голову, посмотрел на конверт и, протянув руку, сказал:

– Дай, я взгляну на штемпель.

Мабрук подал ему письмо, и Абда прочел на штемпеле «Ситти Зейнаб. Экспедиция». Он повертел письмо в руках, внимательно рассматривая почерк на конверте. Недоумение его все росло. Наконец он положил письмо на стол и сказал Мабруку спокойным, чуть хриплым голосом:

– Хорошо, оставь его здесь, пока придет Селим.

И он снова принялся за работу, а Мухсин погрузился в размышления и догадки: возможно ли, чтобы оно было от…?

Мабрук посмотрел на них и, видя, что они забыли о его существовании, ушел, сказав, что посидит у ворот, пока не вернутся остальные. Как только слуга вышел из комнаты, Абда поднял голову, взял письмо, опять повертел его в руках и внимательно осмотрел. Мухсин пристально следил за ним.

– Конверт плохо заклеен, – сказал Абда.

Уловив в этих словах особый смысл, Мухсин быстро ответил:

– Очень интересно, что в этом письме.

– Глядя на письмо с крайним любопытством, Абда нерешительно произнес:

– Можно бы его вскрыть и снова заклеить.

– Да, клянусь Аллахом! – воскликнул Мухсин, желая ободрить дядю. – Наверное, там что-нибудь очень смешное.

Абда перевернул конверт и вполголоса, медленно сказал:

– Давай посмотрим, что там такое.

Мухсин подошел к нему и по-мальчишески радостно воскликнул:

– Да, да, посмотрим, что там такое!

Абда поднял голову и внимательно посмотрел на Мухсина:

– Только смотри не разболтай…

– Не беспокойся! Что я, сумасшедший? – решительно ответил мальчик.

Абда осторожно вскрыл конверт и вынул письмо. Прижавшись к дяде, Мухсин читал с величайшим любопытством. Сначала они ничего не поняли, но, взглянув на подпись, оба громко, насмешливо и злорадно расхохотались.

Письмо было послано Селимом избраннице его сердца и возвращено обратно, без единого слова.

Поняв это, Мухсин и Абда стали весело читать любовное послание, с ироническим пафосом произнося вслух целые фразы и явно подвергая сомнению искренность высказанных в них чувств. Письмо гласило:

«Душевно дорогая Санния-ханум!

Я полюбил тебя такой любовью, какой никто никогда еще не испытывал, и предан тебе больше, чем брат предан брату или отец сыну. Я поклоняюсь тебе, как верующий своему божеству, и вся моя жизнь наполнена тобою. Я смотрю только на тебя, думаю только о тебе и вижу во сне только твой образ. Я радуюсь солнцу в час восхода лишь потому, что узнаю в нем тебя, и счастлив, внимая щебетанью птиц на ветвях, лишь потому, что слышу в нем музыку твоей речи. Видя распустившиеся чашечки цветов, я восторгаюсь ими лишь потому, что мне мерещится в них твоя красота. Я желаю себе счастья в этой жизни лишь для того, чтобы ты была счастлива, и хочу продлить эту жизнь лишь затем, чтобы жить подле тебя и наслаждаться твоей прелестью. Если я, по-твоему, недостоин тебя, то скажи мне об этом в награду за те слезы, страдания, горести и печали, которые я испытал из-за тебя. А в заключение – привет! Безумно влюбленный юзбаши Селим аль-Атыфи».

Кончив читать, Абда повернулся к Мухсину и насмешливо сказал:

– Трудно себе представить, что Селим сам написал это письмо.

Мухсин помолчал, что-то припоминая, и вдруг воскликнул:

– Вот здорово! Вспомни любовное письмо из романа «Магдалина». Он переписал его дословно, строчка в строчку. Вот и все.

– Молодец! – сказал Абда со злобной радостью.

Очень довольный, Мухсин продолжал:

– Я все время спрашивал себя, что мне напоминает это письмо? Ведь я только вчера прочел эти строки. Теперь все ясно! Я же тебе говорил, что книга исчезла.

Абда быстро взял письмо, осторожно вложил в конверт и заклеил, словно его и не вскрывали.

Вскоре после этого Селим, весело напевая, вернулся домой. Мабрук еще у подъезда сказал ему, что для него есть письмо.

– Где же оно? Где? – крикнул Селим.

Улыбаясь его волнению, Мабрук ответил, что письмо у Абды. Не дав ему договорить, Селим бросился по лестнице наверх, перескакивая через несколько ступенек, и ворвался в комнату с криком:

– Где письмо?

Абда поднял голову и насмешливо взглянул на него. Но Селим этого не заметил и, теряя терпение, громко повторил:

– Где мое письмо?

Абда молча указал на письмо, лежавшее возле него на столе. Селим схватил его и вышел из комнаты, чтобы прочесть наедине. Абда бросал притаившемуся в углу Мухсину насмешливые, злорадные взгляды.

Не прошло и минуты, как Селим вернулся с письмом в руке. Его лицо было искажено от гнева. Он подошел к Абде и закричал, протягивая ему конверт:

– Письмо распечатано!

Притворяясь крайне удивленным, Абда спросил:

– Как это распечатано?

– Вскрыто и снова заклеено. Конверт еще влажный. Я не дурак! Меня не так легко провести, как ты думаешь! – кричал Селим вне себя от гнева. Так он еще никогда ни с кем не разговаривал.

Абда вздрогнул, но сдержался.

– К чему ты все это говоришь? – спросил он.

– Не нужно мне этого письма! Я не принимаю его! – бушевал Селим. – Клянусь Аллахом, я не принимаю этого письма!

Абда вспылил.

– Принимай или не принимай, твое дело! Но мне-то зачем ты все это говоришь? Ведь письмо не мое, эфенди.

Взбешенный Селим продолжал:

– Тот, кто вскрыл это письмо, низкий, подлый, ничтожный человек, форменный негодяй! Низкий, ничтожный, невоспитанный!

Абда опустил голову и хладнокровно ответил, глядя на свой чертеж:

– А кто же его вскрыл?

Пристально посмотрев на него, Селим с яростью воскликнул:

– Твоя милость не знает, кто его вскрыл? Не знает того подлеца, который вскрыл это письмо?

Абда вспыхнул.

– Я тысячу раз тебе говорил, что ничего не знаю! Отвяжись со своим письмом! – закричал он.

– Клянусь всемогущим Аллахом, я не оставлю так этого дела! – продолжал Селим. – Иначе я не смогу проспать здесь ни одной ночи. Все, что угодно, только не такая подлость… вскрывать чужие письма!

– Сделай одолжение, – хладнокровно ответил Абда. – Можешь делать все, что хочешь, только не мешай мне работать. Мне некогда, у меня скоро экзамены.

Селим положил письмо в карман и направился к двери.

– Над тобой есть старший, которому можно пожаловаться, – сказал он. – Дом не без хозяина. У нас не анархия.

И он вышел, сильно хлопнув дверью. Абда повернулся к угрюмо молчавшему Мухсину и сказал, чтобы его успокоить:

– Не думай больше об этом. Вся его ярость только из-за того, что ему вернули это письмо без ответа.

Мухсин невесело улыбнулся. Его мучили угрызения совести.

Выйдя из дому, Селим отправился в медресе Халиль-ага. Он хотел повидать Ханфи-эфенди, рассказать ему о том, что случилось, и посмотреть, как он к этому отнесется. Неужели он и на этот раз не примет никаких мер и не воспользуется своей властью старшего в доме!

Всю дорогу Селим думал об этом и говорил себе, что, как бы то ни было, Ханфи-эфенди – глава семьи и к нему следует апеллировать как к высшей инстанции. Он, несомненно, проявит интерес к такому событию. Селим, не колеблясь, решил обратиться к Ханфи, считая такой образ действия самым разумным.

В этот день была очередь Ханфи дежурить вместе с учителем гимнастики на уроке физической культуры. Ханфи должен был пробыть в школе до половины седьмого вечера и перед уходом из дому предупредил об этом. Поэтому Селим решил повидаться с ним в медресе, не дожидаясь его возвращения. Иначе Абда собьет его с толку и выйдет сухим из воды.

Селим подошел к медресе и стал искать швейцара или дворника, но никого не нашел. Он несколько раз прошелся по школьному двору, поглядывая по сторонам, надеясь кого-нибудь встретить, и наконец увидел маленького школьника, который бежал, подбрасывая ногой камешки. Селим подозвал малыша и, когда тот подошел, спросил:

– Не знаешь, плутишка, где Ханфи-эфенди?

– Ханфи-эфенди кисляй? – быстро осведомился школьник.

– Кисляй? – удивленно переспросил Селим, а мальчик продолжал, указывая на часть двора, скрытую за зданием школы:

– Он тебе нужен, эфенди? Он там, с первоклассниками.

В это время раздался детский смех. Услышав его, малыш вприпрыжку побежал к своим товарищам, выкрикивая:

– Ханфи-эфенди кисляй! Ханфи-эфенди кисляй!

Селим еще раз окликнул мальчика, и тот остановился.

Подойдя к нему, Селим попросил сейчас же позвать Ханфи-эфенди.

Мальчик убежал. В сердце Селима закралось сомнение в том, что его призыв к Ханфи имеет смысл. Разве можно ждать каких-нибудь решительных действий от человека, которого все, даже дети, называют кисляем?

Селим ждал недолго. Ханфи-эфенди не замедлил явиться, думая, что случилось что-то серьезное, и не очень ошибся в своем предположении. Селим принялся рассказывать о том, что произошло, изображая все в преувеличенном виде и сильно раздувая значение этого события.

Глава семьи слушал молча, потупившись и сохраняя полное спокойствие. Со стороны можно было подумать, что он погружен в глубокое раздумье. Наконец Селим пожал плечами и с досадой воскликнул:

– Что же ты молчишь? Ты так и не выскажешь мне своего мнения, брат мой?

Ханфи поднял голову и быстро ответил:

– Тебе нужно мое мнение? Ты прав.

– Не правда ли? Это Абда. Никто, кроме Абды, не мог этого сделать, я уверен… Я сбрею усы, если это не так.

– Я тоже уверен и сбрею бороду… Никто, кроме Абды!

– Что же теперь делать?

– Ты прав!

– Да, конечно, я прав, но ведь этого мало. Ты, си Ханфи, глава семьи и старший в доме. Не промолчишь же ты и на этот раз? Нет, ты должен применить власть.

Ханфи надул щеки и важно произнес:

– Да, ты прав, необходимо применить власть…

Он взял Селима за руку и потащил за собой.

– Идем!.. Не беспокойся… Мы разнесем весь дом.

Он сказал это так пылко и решительно, что обрадованный Селим поверил ему и восторжествовал.

Ханфи и Селим подошли к дому и вошли в квартиру. Селим отступил на шаг, подтолкнул Ханфи и шепнул:

– Примени силу!

– Не беспокойся!

Ханфи вошел в комнату и увидел Абду, низко склонившегося над чертежной доской. Прикинувшись очень рассерженным, глава семьи гневно произнес:

– Что это за история с письмом? Неужели у нас в доме вскрывают чужие письма?

Подняв голову, Абда так свирепо взглянул на брата, что тому стало страшно, и закричал, что не отвечает ни за чьи письма и никому не позволит подозревать его в подобных поступках. Вскочив из-за стола, он подошел к Ханфи и крикнул:

– Нечего тебе соваться в такие дурацкие дела!

«Почетный председатель» замолчал и потупился.

– Что же ты молчишь? Зачем ты пришел? Отвечай, – кричал Абда.

Ханфи-эфенди поднял голову, кашлянул и вдруг заявил:

– Ты прав.

– Что? – завопил Селим.

Обезумев от злости, он схватил Ханфи-эфенди за локоть, ущипнул его и стал трясти, крича, что ведь глава семьи грозился разнести весь дом. Он продолжал обвинять Абду и требовал, чтобы Ханфи при всех откровенно высказал свое мнение.

«Почетный председатель» семейства повернулся к нему и проговорил:

– Ты прав!

Тогда снова закричал Абда. Он утверждал, что вся болтовня Селима к нему не относится, не касается его, ничего не говорит против него, и что… и что…

Ханфи избавил Абду от труда продолжать. Повернувшись к нему, он изрек:

– Ты прав.

Мабрук разразился громким хохотом. Несмотря на волнение и угрызения совести, рассмеялся и Мухсин. Было ясно, что Ханфи обратил все в шутку и на него нечего рассчитывать.

Селим рассвирепел и решил выразить свой протест другим способом. Подойдя к большому шкафу, он принялся собирать свои вещи, намереваясь покинуть этот дом.

– Дом сумасшедших. В нем нет хозяина! Здесь царит анархия! Это моя вина. Я понадеялся на господина кисляя, – бормотал он.

Но Ханфи-эфенди не дал ему уехать. Лаской, шутками, смехом он кое-как успокоил брата и, желая польстить ему и доставить удовольствие, сказал:

– И чего ты сердишься, си Селим? Наоборот, ты должен радоваться. Одно из двух, или это обыкновенное письмо, и тогда не беда, что его вскрыли, или же это письмо о любви и страсти, а если так, то ведь это прекрасно.

– Почему прекрасно? – процедил сквозь зубы Селим.

С самыми лучшими намерениями, желая сказать Селиму приятное, Ханфи продолжал:

– Конечно. Тебе повезло, что его распечатали. Теперь хулители лопнут от злости. Это тебе выгодно, дурень! Разве кто-нибудь из нас получил хоть четверть любовного письма? Право, ты счастливец, Селим! Тебе бы следовало вскрыть его при нас и прочесть нам вслух, чтобы мы за тебя порадовались и гордились тобой.

Слушая все это, Мухсин думал о том, как должны действовать слова Ханфи на Селима, которого это письмо покрыло позором. Стараясь сдержать смех, мальчик выбежал из комнаты. В столовой он увидел Абду, который, стоя лицом к стене, зажимал рот рукой, давясь от смеха.

Глава шестнадцатая

Через несколько дней письмо получил Мухсин.

Теперь одного слова «письмо» было достаточно, чтобы заставить трепетать сердце любого из обитателей их квартиры.

Однако Мухсин сейчас же увидел, что письмо пришло из Даманхура от его родителей. Они прислали ему карманные деньги, а Ханфи-эфенди – ежемесячную сумму на содержание племянника. Родители выражали удивление, что, несмотря на близость зимних каникул, Мухсин ничего не пишет о своем желании их видеть и даже не сообщает день приезда, как делал каждый год.

Действительно, Мухсин не думал ни о поездке домой, ни о каникулах. Все его мысли были заняты Саннией. В этом году он еще меньше, чем всегда, общался с товарищами по классу. В школе он с трудом выдерживал до конца занятий и с нетерпением ждал часа, когда можно будет уйти домой. Во время перемен он готовил уроки на завтра, чтобы вечером быть свободным.

Письмо с просьбой приехать в Даманхур застало его врасплох. Он как будто очнулся от сладостного забытья и увидел действительность. Ничего не поделаешь. Надо ехать!

Хотя каникулы были короткими, всего десять дней, они казались Мухсину бесконечными. Но когда мальчик, мысленно представил себе родителей, его потянуло к ним, и он немного развеселился при мысли о том, что скоро их увидит.

В этом году не только Мухсин забыл о поездке в Даманхур. Заннуба тоже о ней не вспоминала. А ведь она всегда заранее осведомлялась о начале каникул, чтобы приготовить подарки, которые посылались родителям Мухсина. Удивленный тем, что тетка тоже забыла о каникулах, мальчик пошел ей напомнить, что скоро уезжает. Он нашел Заннубу в ее комнате за раскатыванием теста для печенья, называемого «газельей лапкой».

«Оказывается, она не забыла», – подумал Мухсин, но, сделав вид, что не понимает смысла ее приготовлений, спросил тетку, что она делает.

Заннуба смутилась и ответила, краснея:

– Слуга соседа принес миску муки и чашку масла, чтобы мы сделали для них немного «газельих лапок».

– Мустафе-беку? – удивленно спросил Мухсин.

Не глядя на Мухсина, Заннуба ответила, продолжая заниматься своим делом:

– Ведь там нет никого, кто мог бы сделать это печенье. Вот он и обратился к нам. Ты же знаешь пословицу: «Пророк направляет к седьмому соседу».

Мухсин подавил улыбку. Он вспомнил, что вчера, возвращаясь из школы, видел, как Заннуба разговаривала под лестницей со слугой Мустафы-бека. Он подумал тогда, что тетка напоминает слуге, чтобы тот подмел их участок лестницы, Мухсин слышал, как она это сказала, увидев, что он подходит. Теперь он понял, о чем у них шел разговор. Кто знает, может быть, она сама предложила свои услуги его господину, ведь он холостяк, у него нет хозяйки, чтобы приготовить какое-нибудь лакомство: пирожное, «газельи лапки» или еще что-нибудь в этом роде.

Вернувшись накануне каникул из школы, Мухсин сейчас же отправился к соседям.

Войдя, как всегда, в гостиную, он в первое мгновение никого там не заметил, но, обернувшись к окну, увидел Саннию. Она смотрела на улицу, не сводя глаз с маленькой кофейни. На ней было ярко-желтое модное платье, волосы она уложила в красивую прическу.

Сердце Мухсина сильно забилось, он стоял неподвижно, Санния его не заметила. Наконец мальчик набрался храбрости и тихонько подошел к ней. Встав возле девушки, он проследил за ее взглядом и вдруг увидел Мустафу-бека. Он сидел на своем обычном месте перед кофейней и, подняв глаза к окну, еле заметно улыбался.

Мухсин вздрогнул, и Санния инстинктивно почувствовала его присутствие. Смутившись, она быстро повернулась и протянула мальчику руку, как всегда приветствуя его веселым возгласом:

– А, профессор!

Такая встреча заставила Мухсина забыть о том, что он увидел. Вспыхнув от радости, он молча смотрел на девушку, не зная, что сказать. Санния подвела его к роялю и ласково проговорила:

– Как давно мы не занимались.

Ее пальцы быстро забегали по клавишам. Мухсин продолжал молча смотреть на нее. Наконец он с трудом произнес:

– Сегодня последний урок.

Санния удивленно подняла голову.

Волнение Мухсина несколько улеглось, и он объяснил ей причину своего прихода. Тетя Заннуба занята приготовлениями к его отъезду и собирается зайти к Саннии-ханум завтра, но у него не хватило терпения ждать так долго, и поэтому он прямо из школы пришел к ней.

Мухсин умолк. Она тоже молчала, глядя на своего гостя, который, кончив говорить, тяжело вздохнул. Мальчик добавил, что ему очень грустно, и снова умолк.

– Грустно? Почему грустно? – ласково спросила Санния.

– Потому… – нерешительно пробормотал Мухсин.

– Потому что ты уезжаешь? – договорила она.

– Да, – шепнул Мальчик.

Санния как будто поняла, что скрывалось за его ответом, и почувствовала к нему сострадание. Ее голос стал еще нежнее и ласковее. В глубине души девушка испытывала смутную потребность ободрить Мухсина, во всяком случае слова мальчика были ей приятны.

Она выразила удивление, что Мухсин грустит из-за такой короткой разлуки, и, очаровательно улыбаясь, заявила, что не верит, будто он огорчен только из-за этого. Мухсин хотел что-то возразить, но передумал. Сердце его сжимала тревога. Санния ласково допытывалась:

– Скажи мне, почему ты так расстроен? Не стыдно тебе скрывать это от меня?

Потупив глаза, Мухсин тихо сказал:

– Потому что… я уезжаю.

Этот ответ раздосадовал Саннию, и она замолчала. Потом девушка произнесла своим обычным, светским тоном:

– Ты не попрощаешься с мамой перед отъездом?

– Да, конечно, попрощаюсь, – ответил Мухсин, поднимая голову.

Санния встала и хлопнула в ладоши, зовя служанку. Когда та явилась, она спросила, вернулась ли старая госпожа из города. Служанка ответила отрицательно.

– Не знаю, куда это мама ушла, – удивилась Санния. – Обычно она не выходит так рано. А сегодня она мне даже ничего не сказала.

Санния подбежала к окну и выглянула на улицу… Мухсин поднял голову и украдкой посмотрел на нее. Его сердце снова больно сжалось, он почувствовал смутное беспокойство. Но девушка быстро вернулась к нему и, улыбаясь, предложила поиграть на прощанье на рояле. Не давая мальчику времени ответить, она заговорила о Селиме, который был так любезен и помог привести в порядок инструмент. Мухсин вспомнил о письме и удивился. Он пытался уловить в словах девушки насмешку, но, увы, ее не было.

Санния продолжала в самых изысканных выражениях расхваливать Селима. Сердце Мухсина затрепетало. У него промелькнула мысль, что ведь Абда тоже оказал ей услугу. Почему же она ни словом не упоминает о нем?

Вдруг Мухсин вспомнил, что, когда он вошел, Санния стояла у окна и смотрела на кофейню.

«Неужели на Селима?» – испугался мальчик. Он почувствовал в сердце жгучую боль, но, подумав, решил, что это невозможно. Ведь Селим давно перестал бывать в кофейне Шхаты, он не показывался в ней с тех пор, как побывал у соседей. По-видимому, кофейня не оправдала его надежд. А если это так, то на кого же смотрит Санния из окна?

Мухсин вдруг почувствовал какое-то странное раздражение. Ему было тяжело, что она так себя ведет.

Его волновали те же чувства, которые он испытал, узнав, как вела себя Санния, когда Абда чинил электричество, а Селим осматривал рояль. В глубине души он осуждал поведение девушки и считал неприличным ее желание попадаться гостям на глаза.

Это чувство росло. Мухсин молчал. Вдруг он увидел, что Санния встала и, как бы охваченная скукой или раздражением, снова направилась к окну. Взглянув на улицу, девушка вспыхнула, ее лицо оживилось. Это не укрылось от следившего за ней Мухсина. Ему даже показалось, а возможно так оно и было, что Санния глубоко вздохнула и кому-то улыбнулась.

Сердце Мухсина сжалось от горя, его охватило отчаяние. В это мгновение он понял, что все его надежды тщетны и мечты о Саннии – мираж. Он просто дурачок, если надеялся получить от такой девушки больше внимания, чем на это имеет право любой мальчишка. Кто он такой? Школьник, еще не сдавший экзамена на аттестат зрелости, что его с ней связывает? Разве не простое знакомство? Девушка с ним ласкова именно потому, что он еще ребенок. Она и обращается с ним как с ребенком. В ее глазах он только мальчик, которого прилично приласкать в присутствии матери, которому всегда можно предложить шербет и набить карманы сладостями.

Приветливость и любезность еще не любовь и не увлечение. Разве Саннию когда-нибудь интересовало его присутствие? Разве при нем она вспыхивала, как при Абде и Селиме? Или, как сейчас, когда она смотрит в окно… на… на…

Эти мысли промелькнули у Мухсина как страшный сон, в глазах у него потемнело. Придя в себя, он увидел, что Санния отошла в другой конец комнаты и забыла о нем. Какое глупое, унизительное положение. Зачем же он сидит здесь, никому не нужный, брошенный?

Мухсин поднялся, на лбу его выступили капли пота. Он растерянно стоял, не зная, что делать, потом сунул руку в карман за платком и вдруг нащупал шелковый платочек Саннии, с которым никогда не расставался, Его сердце бешено забилось, он побледнел и застыл на месте.

Ему казалось, что, сейчас он заплачет, закричит или умрет. Но ничего подобного не случилось. Санния все еще не обращала на него внимания. Она даже не заметила, что он встал, забыла, что он вообще существует на свете.

Наконец девушка оглянулась и подошла к нему.

– Ты уже уходишь? – спросила она, протягивая ему руку.

В ее голосе и жесте Мухсин почувствовал равнодушие, ясно говорившее, что она не будет его удерживать. По-видимому, он и так просидел здесь дольше, чем следовало. Быстро протянув ей руку, он едва слышно произнес:

– Да, ухожу!

И пошел к двери. Девушка с удивлением смотрела на гостя, который пришел проститься перед отъездом и так странно уходит. На пороге Мухсин нерешительно остановился. Не понимая, в чем дело, Санния подошла к нему. Дрожащей рукой вынул Мухсин из кармана ее шелковый платок и, не глядя, подал его девушке.

– Мой платок? – воскликнула она. – Где же ты его нашел?

– Он все время был у меня, – еле слышно прошептал Мухсин.

И Санния все поняла. Она всмотрелась в осунувшееся, печальное лицо мальчика, который, сжав губы и опустив глаза, неподвижно и потерянно стоял на месте. Его вид напомнил Саннии тот день, когда Мухсин рассказывал о своем детстве. Тогда его лицо показалось ей мужественным и одухотворенным, а сейчас оно было серьезно и сосредоточенно, как лицо человека, в душе которого происходит жестокая борьба.

Девушке стало жаль его, и она ласково спросила:

– Значит, платок давно у тебя, хитрец?

Мухсин ничего не ответил. Он решил, что за этими равнодушными словами кроется насмешка, и вспыхнул от обиды.

– А почему ты теперь возвращаешь мне платок? – продолжала Санния.

– Он мне не принадлежит! – резко бросил Мухсин.

Она удивилась, но спокойно подала ему платок и ласково спросила:

– А если я его тебе подарю?

– Не надо! – быстро ответил он.

Санния изменилась в лице, такого ответа она не ожидала. Видя по лицу мальчика, что он очень рассержен и взволнован, она тоже замолчала. Минута прошла в безмолвии. Наконец Санния спросила тихо и очень сердечно:

– Мухсин, почему ты сердишься?

Мальчик молчал.

Девушка подняла голову и увидела, что по щекам Мухсина катятся слезы. Сердце ее дрогнуло. Она ласково взяла его за руку и подвела к дивану.

– Мухсин… Ты плачешь?.. Мухсин… – взволнованно говорила она.

Присев на диван, она посадила его возле себя. Мухсин не мог сдержать слез.

Санния поспешно принялась вытирать ему глаза своим шелковым платком, ласково повторяя:

– Ты на меня сердишься? Ты на меня сердишься, Мухсин?

Мальчик отвечал только нервными всхлипываниями, которые тщетно старался подавить.

– Мухсин! Перестань! Мухсин! – смущенно уговаривала его Санния. Вдруг она придвинулась к нему вплотную и поцеловала его в щеку. Мальчик почувствовал теплоту и нежность этого поцелуя, свежего, как роса, посмотрел на нее и увидел, что она тоже плачет.

Снова наступило молчание. Прервав его, девушка стала допытываться о причине его слез. Мухсин пробормотал что-то невнятное, но скоро овладел собой и сказал, что все понимает. Он ничего для нее не значит. Ему очень тяжело, что она это скрывает, и лучше бы…

Мальчику было трудно говорить, и он только добавил, что ни в чем ее не упрекает. Ему стыдно и больно, он винит одного себя, никто не виноват, что он надеялся на невозможное и предавался обманчивым мечтам.

Мухсин говорил возбужденно, срывающимся голосом, а Санния взволнованно, с скрытым наслаждением слушала его. Когда он умолк, девушка взяла его дрожащую руку в свою и шепотом сказала, смотря ему прямо в глаза:

– Ты не прав, Мухсин. Зачем так сердиться? Стыдись! Если бы ты ничего для меня не значил, я не учила бы тебя играть на рояле и не просила у мамы на это разрешения. Помнишь, в тот день, когда я увидела тебя на крыше?..