Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

– Посмотри сама, посмотри сама. Ты всегда все преувеличиваешь и раздуваешь. Пойди сначала посмотри на него, а потом…

– Да не тащи ты меня, доченька… Сделай милость. Ты всегда заставляешь меня делать по-твоему, и люди смеются надо мной. Но на этот раз, клянусь твоей жизнью, я не уступлю.

Она пыталась вырвать свою руку, но Санния не выпускала ее.

– Нет, мама, – ласково и серьезно убеждала она. – Ты должна уступить. Идем!

– Иди одна! Иди одна! – в отчаянии простонала старуха. – Зачем я пойду? Что за напасть на меня свалилась?

– Ты должна пойти со мной, мама, – настаивала девушка, не на шутку рассердившись и таща мать за собой. – Ну куда это годится? Я обещала и не могу отказаться от своего слова. Что они подумают? Идем скорее! Они уже давно ждут нас.

– Подожди, что за настойчивость! – отбивалась старуха, с опаской поглядывая на дочь. – Дай мне хоть накинуть покрывало.

Но Санния окончательно потеряла терпение.

– Покрывало! – крикнула она. – Вот несчастье! Покрывало ради такого малыша! Ты только заставишь людей над нами смеяться. Послушай, мама, прошу тебя, не надо! Поверь мне – будь тут что-нибудь неприличное, Заннуба сама почувствовала бы это. Неужели ты и Заннубе не веришь? Она же такая, как ты, твоего поколения. А ведь она сама привела своего племянника, чтобы он с тобой познакомился. Если бы она видела в этом что-нибудь дурное, никогда бы она не привела его.

Этот довод, видимо, подействовал на старуху. Минуту она смотрела на дочь, словно ища в ее глазах поддержку и успокоение, затем тщательно повязала на своих тронутых сединой волосах белую косынку, стараясь как можно больше прикрыть лицо.

– А где они? – спросила она.

Санния с облегчением вздохнула, как человек, которому Аллах пришел наконец на выручку, и молча повела мать за собой.

Войдя в большой зал, Санния выпустила ее руку и подбежала к Заннубе и Мухсину, сидевшим на кушетке.

– Простите нас! Мама молилась.

Старуха тоже подошла к гостям и сказала, целуя Заннубу в щеку:

– Добро пожаловать, Заннуба-ханум. Сто тысяч раз добро пожаловать!

Потом она обернулась к Мухсину и протянула ему правую руку. Левой она поправляла платок, стараясь совсем закрыть лицо.

– Ты оказал нам честь, Мухсин-эфенди, – произнесла она и прибавила с выражением, которое человек непосвященный мог бы принять за простую любезность: – Да благословит его Аллах! Он уже совсем мужчина!

Мухсин что-то пролепетал и снова замолк, уставившись в пол. Словно желая обойтись с ним как можно приветливее, мать Саннии продолжала серьезно и степенно:

– Твоя мать, Мухсин-эфенди, прекрасная и почтенная женщина.

– Ты была знакома с моей матерью, бабушка? – с любопытством спросил Мухсин, быстро поднимая голову.

– Как же, конечно, – вмешалась Заннуба. – А ты разве не знал, Мухсин? Но только это было давно.

– Очень давно, – подтвердила мать Саннии. – Теперь она, вероятно, уже забыла меня. Прошло то время, когда мы были маленькими девочками! Ведь мы были соседями, жили на одной улице и всегда играли вместе, перед вашим домом. Твоя мать – турчанка, из знатной турецкой семьи. Она была младше нас всех, но держалась как взрослая. Мы все ее боялись и считались с ней, как-никак ведь она дочь военного, турка с рыжими усами. Какую бы мы игру ни затеяли, она всегда была командиршей. Мы ее называли «принцесса, дочь султана». Ей нравилось быть не такой, как все. Если мы надевали в праздник красные платья, она надевала зеленое, а если мы были в зеленом – наряжалась в красное. Плохо нам приходилось, когда она на нас гневалась. «Я буду страшно богата, всех вас куплю и вы станете моими невольницами и рабынями», – говорила она. Ах, где эти дни! Как они были прекрасны!

Старуха умолкла и подняла глаза к небу, тоскуя по сладостному детству. Наступило молчание. Но Санния прервала его, весело крикнув:

– Идемте к роялю! Сюда!

Она провела всех в гостиную, в которой находилось уже известное читателю окно с деревянной решеткой, выходившее на улицу Селяме и кофейню Шхаты. Это была комната средних размеров, богато, по-европейски обставленная, с креслами, диванами, настольными электрическими лампами. В углу, как раз напротив распахнутого настежь окна, стоял черный рояль.

Санния с легкостью газели подбежала к инструменту и, не ожидая, пока все усядутся, гибкими пальцами прошлась по клавишам. Полились быстрые веселые звуки, похожие на пение птиц. Потом она обернулась и сказала Мухсину, скромно усевшемуся в дальнем углу комнаты:

– Почему ты сел так далеко, Мухсин-бек?

И указала на кресло около себя.

– Пожалуйте сюда, прошу вас, эфенди!

Мухсин мгновенно вскочил и пошел к ней, словно медиум, подчиняющийся гипнотизеру.

– Вот это другое дело, – с улыбкой сказала Санния. – Теперь мы можем начать. Напой мне мотив этой старинной песни.

Подпевая вполголоса, она проиграла одной рукой какой-то мотив, затем резко повернулась к матери и Заннубе, все время болтавшим не закрывая рта.

– Пожалуйста, слушайте! Мы начинаем! – крикнула она.

– Начинайте, да поможет вам Аллах! – воскликнула Заннуба. – Мы слушаем. – И она гордо добавила, обращаясь к матери Саннии: – Сейчас ты услышишь Абд аль-Хаммули.

– Неужели? – изумленно воскликнула старуха. – Такой маленький, имя Аллаха над ним, и уже умеет петь песни Абды?

Санния жестом предложила ей помолчать и, взглянув на Мухсина, сказала:

– Ну, Мухсин-бек!

Мальчик вздрогнул, но, не смея ослушаться, поднялся и встал у рояля. Держа руки на клавишах, Санния смотрела на него, очаровательно улыбаясь.

– Скажу тебе откровенно, Мухсин-бек, особенно на меня не полагайся, – сказала она.

Ее голос показался ему музыкой. Он почувствовал, как кровь горячей волной бросилась ему в лицо, голова у него закружилась. С отчаянной отвагой он укоризненно сказал:

– А где же твое обещание, Санния-ханум? Значит, ты надо мной подшутила?

Санния засмеялась. Ее уста походили на волшебную чашу, они опьяняли без вина.

– Уверяю тебя, – возразила она, – я вовсе над тобой не подшучивала. Начало этой песни очень трудное, и я его не разучила как следует. Прошу тебя, начни ты, Мухсин-бек.

Мухсин растерялся. Он испуганно раскрыл рот и снова закрыл его, не издав ни звука. Санния нетерпеливо взглянула на него и, чтобы придать мальчику смелости, принялась наигрывать на рояле мотив песни.

И вдруг Мухсин запел. Сначала его голос немного дрожал, потом стал ровней, тверже и разнесся по комнате, сильный, глубокий, богатый множеством оттенков.

Заннуба не столько слушала, сколько смотрела на мать Саннии, стараясь угадать, нравится ли ей пение Мухсина. Убедившись, что старушка удивлена и пение пришлось ей по душе, Заннуба начала гордо покачивать головой, жестами выражая непоколебимую уверенность в талантах своего племянника.

Мать Саннии действительно была поражена голосом и искусством мальчика. Она внимательно слушала.

Девушка тоже слушала Мухсина с радостью и наслаждением. Восторженно улыбаясь, она устремила взгляд в пространство и про себя повторяла слова песни. Ей и в голову не приходило, что певец думает о ней, с чувством произнося стихи из песни Абды:

Твой стан – эмир ветвей,

Я не преувеличил,

А роза твоих щек —

Султан цветов.

Любовь – одни лишь горести!

О сердце, берегись

Разлуки и расставанья —

Таков удел того, кто слишком смел.

Глава пятая

Когда Мухсин и Заннуба вернулись домой, уже наступил вечер. Мальчику казалось, что нет и не может быть на свете никого счастливее его.

Даже боль от ушиба начинаешь чувствовать лишь через некоторое время. Ошеломленный и ослепленный встречей с Саннией, Мухсин тоже ощутил всю силу своего счастья, только покинув ее. Какой прекрасный сон! Разве бывает наяву все, что случилось сегодня? Он, не смевший надеяться даже на то, чтобы издали любоваться Саннией, был у нее, говорил с ней. Ведь до сих пор он видел ее только украдкой, через замочную скважину, вместе со своими родичами, когда девушка однажды пришла к Заннубе.

Это случилось два месяца тому назад. Была пятница, веселый, довольный «народ» собрался в столовой. Вдруг прибежал Мабрук и, подмигивая, сказал, что у Заннубы гости, «…а одна из них – такая красотка!..» И он поцеловал кончики своих пальцев.

Все вскочили и под предводительством юзбаши Селима поспешили к запертой двери. Они по очереди приникали к замочной скважине, отталкивая друг друга и стараясь подавить веселый молодой смех. Заглянув в комнату, все были поражены: такой красавицы они никогда еще не видели!

С того дня, узнав, что к Заннубе пришла соседка Санния, все бросались к замочной скважине. Так Мухсин впервые узнал о ней. Он вместе с другими подбегал к двери, любовался ее лицом и поклонялся ему.

А теперь – куда родичам до него! Он только что был у нее, сидел с нею рядом и, может быть, даже заслужил ее одобрение. Теперь он будет часто ее видеть, она сама попросила его научить ее петь по всем правилам искусства, а ее мать присоединилась к ее просьбе. Неужели все это случилось в один день, между полуднем и закатом солнца? Какое счастье, какое волшебство!

Мухсин чувствовал потребность поделиться с кем-нибудь своей бьющей через край радостью. Но с кем?

Вспомнив о шелковом платке Саннии, который он постоянно носил при себе, как правоверный носит священную книгу, он решил все рассказать ее платку.

Душа его жаждала уединения. Ему хотелось уйти куда-нибудь далеко, остаться наедине с собой, чтобы целовать этот драгоценный платок и долго-долго беседовать с ним. Но все уже вернулись из города и ужин был на столе…

Погруженный в свои сладостные грезы, Мухсин не слышал шума и суматохи.

Искали Мабрука.

Селим и Абда то и дело сердито поглядывали на дверь. Покручивая усы, Селим говорил:

– На него совсем не похоже опаздывать к ужину! За всю его жизнь это случается первый раз.

Абда молчал, только нервные порывистые движения рук выдавали его раздражение.

Заннуба с скрытой тревогой поглядывала на своих разгневанных братьев. Время от времени она говорила, пытаясь их успокоить:

– Ведь ужинать еще рано! Куда вам торопиться? Си Ханфи спит. Я сейчас ходила его будить, но он даже глаз не открыл, только крикнул, что пусть хоть небо обрушится на землю, он все равно не встанет и не пошевелится.

– Аллах всесильный! Вот лежебока! – презрительно воскликнул Абда.

Все помолчали, потом Селим обернулся к Заннубе и подозрительно спросил:

– А ты случайно не знаешь, куда ушел Мабрук?

Уклоняясь от ответа, Заннуба встала и быстро подошла к Мухсину.

Абда уже заметил, что Мухсин сидит один, забившись в угол.

– А ты, Мухсин, проголодался? – спросил он. – Аллах! Что это ты сегодня все время сидишь в одиночестве и помалкиваешь?

Селим снова многозначительно произнес, обращаясь к Заннубе:

– Не пошел ли Мабрук опять по делу? Например…

Заннуба сделала вид, что не слышит. Решив отвлечь мысли братьев, она ласково потрепала Мухсина по плечу и с гордостью в голосе сказала:

– Имя Аллаха да хранит Мухсина! Сегодня он своим голосом свел с ума всю семью доктора Хильми. Старая госпожа, мать Саннии, клянется, что это второй Абд аль-Хаммули. А сама Санния-ханум, которая так прекрасно играет на рояле, попросила учить ее петь.

Мухсин испугался и огорчился. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал об этом так скоро. Тем более сейчас.

Сообщение Заннубы произвело эффект. Услышав ее слова, Абда очень удивился. Он подозрительно поглядел на Мухсина, поняв наконец причину его необычайной молчаливости и жажды уединения. Селим тоже заметил по лицу мальчика, что с ним произошло что-то оставившее в его душе глубокий след. Он покрутил усы и кашлянул.

– Машалла! Прекрасное ремесло! Теперь ты будешь есть мед. Учитель пения! Интересно, сколько же за это платят, си Мухсин? – ехидно спросил он.

Мухсин поднял глаза и сурово посмотрел на Селима, не удостаивая его ответом. Это еще больше рассердило братьев и укрепило их подозрения. Абда обернулся к Заннубе и раздраженно крикнул:

– Твоя милость водит его петь к чужим людям! Только этого еще не хватало!

Затаив гнев, Мухсин спокойно спросил:

– А тебе какое дело?

Абда вспылил.

– Что ты говоришь? – закричал он. – Какое мне дело? Думаешь, ты уже большой? Ты еще ребенок, мальчишка, и приехал сюда учить уроки, а не обучать пению. В этом году тебе предстоит экзамен на аттестат зрелости. Клянусь Аллахом, если бы твои родители узнали…

Но Мухсин громко повторил:

– Не твое дело!

Еле сдерживая вспыхнувшую в нем ярость, он порывисто вскочил и направился к двери.

– Ты куда, Мухсин? – спросила Заннуба, задерживая его.

Не отвечая, Мухсин вырвался из ее рук и вышел из комнаты. Заннуба сделала несколько шагов за ним.

– Ты не будешь ужинать?

– Нет! – сухо бросил Мухсин.

Заннуба вернулась к столу и с упреком посмотрела на Абду.

– Нечего тебе было кипятиться, – укоризненно сказала она. – Клянусь пророком, это совсем ни к чему. Что ж тут плохого, если он будет учить Саннию петь? А она хочет учить его играть на рояле.

Абда задрожал от гнева.

– Что ты говоришь?

Селим принужденно засмеялся.

– Слышишь? – обратился он к Абде. – Он будет учить ее петь, а она будет учить его игре на рояле. Чудесно!

Заннуба пристально посмотрела на него. Поняв ее взгляд, Селим примирительно сказал:

– Мы все желаем ему только добра. Я ведь говорю так из-за школьных занятий… Да и его родители…

Абда кивнул, поддерживая Селима. Он задумчиво смотрел вдаль. В эту минуту братья почувствовали, что к ним возвращается мир и согласие, ссора была забыта.

Мухсин разделся, лег в постель и прижался к стене, опустив полог. Он жаждал уединения и покоя, которые имеет лишь тот, у кого есть отдельная комната.

Впервые почувствовал он отрицательные стороны их жизни. Пятеро в одной комнате! Эта совместная жизнь, бывшая до сих пор источником радости и веселья для него, его родичей и Мабрука, словом, для всего «народа», как они себя называли, впервые показалась ему невыносимой.

Мухсин спрятал голову под одеяло, стараясь забыть холодные, суровые слова родичей и слышать только нежный, музыкальный голос Саннии. Мальчик заново переживал необычайные события этого счастливого дня.

Он ничего не забыл, даже самых мельчайших деталей, ни одного незначительного слова или жеста, которые обычно не сохраняются в памяти. Он вспоминал восторг и восхищение Саннии, когда он кончил петь, нежную улыбку, с которой она взглянула на него, подавая ему «в награду» чашечку шербета, вспоминал ее руки, державшие эту чашечку, ее зубы, глаза, ресницы… Мухсин закрыл глаза, надеясь увидеть Саннию.

Он старался уснуть – может быть, она явится ему во сне. Но как спать, если его сердце бодрствует, подобно недремлющему оку Аллаха!

Сон бежал от глаз Мухсина, и мальчик понял, что не уснет, если Санния ему не разрешит этого. Он вспомнил слова Михьяра ад-Дейлеми:

Пошлите мне во сне вашу тень,

Если позволите глазам моим заснуть.

Глава шестая

Терпение Абды и Селима не было беспредельным и попытки Заннубы успокоить их оказались тщетными. Они твердо решили больше не ждать Мабрука и сердито подошли к столу. Абда раздраженно приказал Заннубе сейчас же разбудить Ханфи и Мухсина и немедленно подать ужин.

Заннуба покорно направилась в спальню будить спящих, но вдруг дверь в столовую распахнулась, и появился запыхавшийся Мабрук. Он дышал, словно загнанный пес, и после каждого слова тяжело переводил дух.

– Ах… ах… Я совсем задохнулся… От ходьбы и беготни… О мусульмане!

Абда и Селим удивленно смотрели на него.

– Что с тобой? – спросил Абда. – Где ты был?

– Удод… Сирота… – пробормотал Мабрук угасающим голосом.

– Что? – воскликнул Селим, театральным жестом приложив руку к уху, чтобы лучше слышать.

– Удод-сирота! Подумайте только! «Достаточно с нас Аллаха, и благой он промыслитель!»^[27] – жалобно повторил Мабрук. – Ох, уж этот удод-сирота… О люди!.. Сирота!

Заннуба в ужасе замерла на месте, украдкой посматривая на Абду, который, нахмурившись, сухо спросил:

– Удод-сирота? Ровно ничего не понимаю! А ты что-нибудь понимаешь, си Селим?

Селим покрутил усы и сказал, щелкнув себя по лбу:

– Придется пошевелить мозгами, чтобы разгадать эту загадку.

Заннуба овладела собой и стала украдкой подавать Мабруку знаки, умоляя его ничего не говорить. Но Мабрук, видимо, не понимал их.

Он принялся потирать свои колени, жалобно восклицая:

– Ах! Коленки мои, коленки! Клянусь бородой пророка, я с самого полдня бегал, от аль-Хусейни к крепости, а оттуда – к мечети Али. И все это ради тебя и твоего сироты-удода, скажу без шуток, – продолжал он, поднимая голову и обращаясь к Заннубе. – Я спрашивал во всем городе, искал повсюду, но нашел только одного удода, а кто знает, сирота он или не сирота? Как это узнать? Я его не спрашивал. Не взыщите, ситти Заннуба, разве я понимаю язык птиц?

И, не обращая внимания на отчаянные подмигивания Заннубы, Мабрук продолжал тараторить:

– Так вот! На обратном пути я встретил приказчика из мясной лавки, и он мне сказал: «Не беспокойся! Давай реал^[28], и я принесу тебе такого удода, какой тебе нужен. По твоему вкусу! Круглого сироту, без отца, без матери! Если узнаешь имя его родителей, можешь мне его вернуть и получить деньги обратно».

Селим расхохотался и сказал, подталкивая Абду локтем:

– Почему же ты не поискал его в сиротском приюте?

Но Абда не смеялся, ему было не до смеха и шуток.

– Объясни же наконец, в чем дело! Зачем тебе понадобился какой-то удод-сирота? – сурово крикнул он Заннубе.

Но она ничего не ответила. Абда грозно посмотрел на нее.

– Опять колдовство! – закричал он. – Ты все еще продолжаешь колдовать и швырять деньги на разную чепуху?

Набравшись храбрости, Заннуба стала оправдываться:

– Какое колдовство? Не говори так! Это лекарство…

– Лекарство! – презрительно фыркнул Абда.

– Да, клянусь пророком, это лекарство! – не сдавалась Заннуба. – Мне прописал его доктор.

Селим расхохотался.

– Внимание! – воскликнул он. – Начинается серьезное дело! Что это за доктор, умница ты этакая, прописывает удодов? Я хочу знать, как зовут этого доктора! Значит, так он и написал на рецепте: удод? Прошу прощения у Аллаха!.. Удод-сирота! Да, совершенно необходимо, чтобы он был сиротой, а если мать и отец у него еще живы, лекарство не подействует!

– Тебе нельзя давать денег! – закричал Абда. – Довольно! Хватит! Мы больше не желаем! Едим разную гадость, а деньги выбрасываются на шарлатанов… Все наши заработки уходят на то, чтобы приворожить женихов.

Заннуба не выдержала и в бешенстве закричала:

– Пусть Аллах вырвет язык тому, кто так говорит! Я колдую, чтобы приворожить женихов? Ложь! Клянусь Аллахом, если вы будете нести такую чушь, я и разговаривать с вами не стану! А ваши деньги, пожалуйста, спрячьте их в старый башмак! Делайте все сами, покупайте, стряпайте, возитесь с домашними делами! Я больше ни к чему не притронусь! Погляжу, что вы будете делать. Без меня у вас все прахом пойдет!

Абда вышел из себя и гневно закричал:

– Что ты мелешь! Твоя милость изволит нам угрожать! Хорошо! Клянусь великим Аллахом, ты больше не стряпуха и не хозяйка! Давай деньги, сейчас же! Немедленно! Возврати нам остаток денег, выданных на месяц. Не нужно нам твоего хозяйничанья! Кончено! Мы отлично справимся сами. Давай деньги!

– Сейчас, слушаюсь! – процедила Заннуба. – Клянусь Аллахом, – вот благословение пророка и отдых для головы! Разве есть человек, который не любит отдыхать? Сейчас, сию минуту я вам отдам все, что у меня осталось от ваших денег.

И она ушла в свою комнату.

Абда повернулся к Селиму и сказал:

– Провались она! Так в тысячу раз лучше будет. Ты не согласен?

– Вполне согласен, – шутливо ответил Селим, покручивая усы. – Кормят нас, по правде сказать, отвратительно, а наша драгоценная домоправительница, храни ее Аллах, тратит все деньги на свои личные нужды и всякую чепуху.

– Можно сойти с ума! – подхватил Абда. – Она держит нас впроголодь, мы не видим ни кусочка мяса.

– А если она по ошибке и купит иногда гуся, мы вынуждены есть его два месяца, – добавил Селим.

Стоя около стола, Мабрук молча наблюдал за происходящим, словно смотрел в театре мелодраму. Взглянув на него, Абда спросил:

– А ты, Мабрук, почему молчишь? Разве ты не согласен?

Мабрук вышел из своего оцепенения и протер глаза.

– Клянусь Аллахом, не знаю! Будь проклят отец удода-сироты! Все это вышло из-за него! Но вы зря так рассердились на ситти Заннубу.

– Не будь хоть ты дураком! – вскричал Абда. – Ответь только на один вопрос: как ты хочешь есть? Хорошо или плохо?

– Нет, клянусь жизнью, сиди Абда, – поспешно ответил Мабрук, – я хочу есть хорошо.

– Ну, разумеется, – подтвердил Селим и улыбнулся. Вдруг лицо его приняло серьезное выражение, и он объявил:

– Нам следует сообщить об этом остальным.

Абда кивком выразил согласие. Быстро поднявшись, он направился в спальню, чтобы осведомить Ханфи-эфенди о только что происшедшей домашней революции. Всем был известен испытанный способ разбудить Ханфи: следовало быстро сдернуть с него одеяло и громко кричать над его ухом. Не теряя времени на бесполезные предисловия, Абда немедленно пустил это средство в ход, и Ханфи-эфенди в конце концов зашевелился.

– Что вы за люди! Я под защитой пророка! Значит, мне уже и подремать нельзя? Сегодня я дал пять уроков, – ворчал он.

– Проснись, – потребовал Абда. – Встань, си Ханфи, и выслушай важную новость. Сегодня твердо установлено, что правительство растрачивает народные деньги на свои личные, абсурдные нужды.

Ханфи зевнул и зажмурил один глаз.

– А мне-то что? Какое мне дело до политики?

Абда нахмурился и сухо ответил:

– Как это какое дело? В качестве старшего в доме…

Ханфи закрыл второй глаз и вяло спросил:

– А в какой газете напечатана эта новость?

– При чем тут газета? – изумился Абда. – Нет, нет, это не в газетах! Я имею в виду наше домашнее правительство. Я про Заннубу…

Ханфи повернулся к Абде спиной, явно намереваясь снова заснуть.

– Отлично, – сказал он. – Оставь меня в покое, ради Аллаха.

И громко засопел, возвещая, что засыпает.

Абда всячески старался растолкать брата. Он еще раз стащил с него одеяло, энергично потряс его за плечо и серьезно пригрозил вылить ему на голову кувшин холодной воды, если он сейчас же не встанет. Словом, применил все наиболее действенные средства, которыми братья обычно поднимали с кровати своего сонливого родича.

Наконец «почетный председатель» понял, что ему все же придется встать. С ворчанием, бранью и проклятиями он сел на постели, а Абда, убедившись, что сон покинул его и Ханфи поднимается, направился к кровати Мухсина.

Но не успел он подойти к мальчику, как услышал из столовой раздраженные крики. Он узнал голос Заннубы и бросился в столовую, сурово вопрошая:

– Ну, где деньги?

Заннуба не ответила и не шевельнулась. Селим указал на лежавшую на столе гинею.

– Полюбуйся! Вот все, что осталось, – крикнул он.

Абда посмотрел на гинею, потом перевел взор на Заннубу и хрипло закричал:

– Не может быть! Сегодня только девятнадцатое! До конца месяца еще двенадцать дней! Разве хватит гинеи на двенадцать дней? Это невозможно!

Заннуба молчала, стараясь скрыть гнев и казаться спокойной. Наконец она холодно произнесла:

– Не веришь? Воля твоя. У меня ничего не осталось, кроме этой гинеи. Если ты думаешь, что я вру, пойди обыщи мою комнату.

Жестом подозвав Абду, Селим шепнул ему на ухо:

– Давай обыщем ее!

Мабрук, вытянув шею, старался подслушать. Поняв, что сказал Селим, он кашлянул и пробормотал:

– Клянусь Аллахом, си Селим только и умеет, что обыскивать. Лучше молитесь за пророка, – продолжал он уже громко, – не надо обысков! Избави нас Аллах от такого зла! От своей судьбы не уйдешь. Разве это, простите, не гинея? Хвала Аллаху! Это гинея! Такова уж наша доля, что же поделаешь? Есть небо, а есть и земля.

Абда посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. Положив руку ему на плечо, он решительно и твердо сказал:

– Послушай, Мабрук! Аллах поможет нам обойтись без Заннубы! Оставь деньги у себя. Отныне ты будешь нашим правительством. Понял? С тобой по крайней мере можно не бояться мотовства и бессмысленных трат.

Слуга бросил на Заннубу вопросительный взгляд, словно испрашивая у нее разрешения, и смущенно пробормотал:

– Но ведь…

Абда нахмурил брови.

– В чем дело? Ты думаешь, денег мало? Ты хочешь сказать, что невозможно прожить на гинею до конца месяца? Но из этого затруднения ты и должен вывести нас своей оборотливостью. В этом и проявится твое искусство». Ведь ты же будешь нашим правительством! Изворачивайся! До конца месяца остается двенадцать дней. Сделай милость, корми нас начиная с сегодняшнего дня! Корми нас, чем хочешь! Нам нужно, чтобы этой гинеи хватило до конца месяца и чтобы не пришлось больше мучиться с Заннубой.

Заннуба гневно, презрительно рассмеялась и, повернувшись к братьям спиной, процедила сквозь зубы:

– Да облегчит вам это Аллах! Какое счастье! Теперь я хоть отдохну! Слава Аллаху! Этого хотели вы, а не я.

Она быстро ушла в свою комнату и, громко хлопнув дверью, заперлась. Абда взглянул на закрытую дверь и гневно сказал:

– Пусть с ней случится тысяча несчастий!

Обернувшись к Селиму и Мабруку, он спросил:

– Значит, договорились?

– Конечно, договорились! – радостно воскликнул Селим и хлопнул Мабрука по плечу. – Наши животы уповают на Аллаха и тебя, Мабрук-эфенди.

– Только не в этом месяце! – сказал Абда. – До конца месяца придется примириться с неприхотливой едой. Одной гинеи на приличную еду, конечно, не хватит. Послушай, Мабрук, сделай невозможное! Корми нас каждый день чечевицей, как матросов, или старым сыром с кукурузным хлебом, как феллахов, или печеными бобами, салатом и похлебкой, как…

– Как «соседей»^[29] – быстро подхватил Селим.

Абда серьезно продолжал:

– Да, Мабрук, действуй так, как найдешь нужным. Изворачивайся! Необходимо, чтобы этой гинеи хватило до конца месяца. Аллах не допустит, чтобы мы умерли с голоду. Бери ее, Мабрук. Будь расчетлив. Ты ведь не нуждаешься в наставлениях.

И он подал ему гинею. Мабрук вынул из-за пазухи большой мешок такого же цвета, как его жилетка, опустил в него гинею и сунул его обратно за пазуху, бормоча:

– По благословению ситти Умм-Хашим! Не беспокойтесь. Правоверный не умрет с голоду. Молитесь о нашем пророке, который сказал: «Кто полагается на Аллаха, тому этого достаточно».

Глава седьмая

Наступило утро. Лицо Мухсина сияло от счастья. У него было так радостно на душе, что это утро казалось ему прекраснее всех, когда-либо созданных Аллахом. Трамвай, на котором он ехал в школу, проходил по площади Лаз-оглы среди покрытых густой листвой деревьев, окружавших памятник. Слышалось чириканье копошившихся в ветвях воробьев и крики паривших в небе ястребов и коршунов. Удивительно! Сегодня Мухсин все это видел и слышал, а ведь прежде он сотни раз проезжал здесь и ничего не замечал. Мир ли изменился или он сам стал другим и смотрел на все новыми глазами?

Мухсин вошел на школьный двор. Ему не терпелось с кем-нибудь поговорить, пусть даже со сторожем. Но, к его удивлению, в школе еще никого не было. Может быть, он пришел слишком рано? Да! Часы, висевшие на стене возле кабинета директора, только что пробили семь.

Мухсин стал расхаживать по всему зданию, мечтая о разных чудесных вещах. Иногда радость так опьяняла его, что, охваченный буйным весельем, он принимался бегать и прыгать по лестнице, потом мчался к водопроводному крану, чтобы напиться, но, добежав до него, не пил, а вновь носился по всей школе.

Если бы в это время его увидел кто-нибудь из знакомых, он, конечно, не поверил бы, что это степенный Мухсин.

Наконец он утомился. Мальчик удивлялся, почему все его товарищи сегодня опаздывают. Особенно не хватало ему его лучшего друга – Аббаса.

Мухсин казался умнее и серьезнее других школьников его возраста. В противоположность большинству сверстников, он не любил шумных забав и редко в них участвовал. Все его игры и развлечения носили серьезный характер. Больше всего он любил споры о литературе и часто состязался в поэтических импровизациях с Аббасом и другими школьниками, близкими ему по своему духовному складу. Поэтому Мухсин казался старше своих лет и среди веселых, шумных одноклассников производил впечатление взрослого человека. Преподаватели отметили его одаренность и относились к нему иначе, чем к другим. Они предсказывали ему блестящие успехи на предстоящих в этом году экзаменах на аттестат зрелости.

Мухсин избегал многолюдного общества и даже в школе старался уединиться. Возможно, что в глубина души он презирал эту легкомысленную молодежь. Однако большинство школьников относилось к нему с уважением и любило его слушать. Товарищи часто окружали Мухсина и Аббаса, когда те затевали очередной диспут, у стены возле главной лестницы, излюбленном месте их встреч на большой перемене. Сам Мухсин не дружил ни с кем, кроме Аббаса, только в нем видел он родственную душу. Аббас верил в Мухсина, был ему бесконечно предан и молчаливо признавал превосходство друга, чувствуя его влияние на свои мнения и взгляды.

Мухсин ждал Аббаса с тревожным нетерпением, причины которого не понимал. Как ему хочется рассказать другу обо всем, что он пережил! Но одобрит ли это Аббас? Хорошо ли это будет? Конечно, Аббас его близкий друг, но способен ли он понять его, сможет ли отнестись к этому так, как нужно? Да и вправе ли он говорить о том, что касается не его одного? Но сегодня ему просто необходимо поговорить с другом, открыть ему всю свою душу, поделиться своим счастьем.

Увидев входившую во двор группу школьников, Мухсин торопливо поздоровался с ними и принялся весело болтать, стараясь их позабавить и рассмешить. Товарищи с удивлением смотрели на него и переглядывались. Неужели это тот самый серьезный Мухсин, который обычно избегал их и держался в стороне, так что им с трудом удавалось расшевелить его и вывести из неизменного спокойствия?

Наконец появился Аббас. Увидев его, Мухсин бросил товарищей и, подбежав к нему, схватил за руку. Он увел Аббаса подальше от главной лестницы, чтобы мальчики не окружили их, подумав, что у них очередной диспут.

Мухсин принялся расспрашивать Аббаса, почему он опоздал. Его взволнованный голос удивил мальчика. Он ответил, что пришел вовремя, без опоздания. Но Мухсин настойчиво утверждал, что это не так.

– Да нет же, друг мой, – удивленно возражал Аббас. – Это ты, верно, пришел сегодня слишком рано.

– Нет, нет, ты опоздал, – возбужденно настаивал Мухсин.

Аббас еще больше удивился.

– Ну, пусть так, – согласился он. – Но что же случилось?

Мухсин смутился и умолк. Оживление его прошло, он не знал, что сказать. Почувствовав, что Аббас ждет ответа и с удивлением смотрит на него, он неестественно засмеялся, стараясь превратить все в шутку.

Смеясь и болтая о разных пустяках, перескакивая с предмета на предмет, Мухсин старался скрыть свое душевное состояние. Поняв по непривычной болтливости друга, что он нервничает, Аббас спросил: