Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 26 страниц)

Случайно я посмотрел на моего помощника. Он, пригорюнившись, о чем-то размышлял. Интересно, о чем он задумался? Что творится в его душе? Чем он расстроен? Может, в нем еще живы чуткость, жалость к людям – человеческие чувства, которые всякий новичок приносит с собой, когда начинает работу в суде? Или все это уже забыто, отмерло?..

Раздался резкий стук в дверь, вбежал запыхавшийся мамур.

– Девушка Рим!..

– Что с ней?! – спросил я с волнением.

Мамур повалился на стул. Я нетерпеливо смотрел на него, но он повернулся к привратнику:

– Принеси воды, заклинаю тебя твоими глазами.

Вытащив из рукава шелковый платок, он принялся вытирать пот с лица и головы. Я сидел как на горящих углях. Наконец он выпалил:

– Скрылась!

Я уставился на него.

– Ты это серьезно?

– Убежала с собакой – шейхом!

– С шейхом Усфуром?

– Да будет день его черным!

– Вы что-нибудь предприняли?

– Я приказал верблюжьему отряду обыскать все проселочные дороги и найти их.

Мы сидели молча. Каждый думал о своем…

15 октября…

Мамур пробыл у меня недолго и ушел, неизвестно куда. Несколько раз я звонил в управление маркеза, но никто не мог сказать, где находится мамур. Мне удалось только узнать, что он вместе с помощником куда-то уехал на своем фордике и еще не вернулся. Я прождал его весь день…

Наступил вечер, солнце село. Терпение мое лопнуло, и я решил собственной персоной отправиться в управление маркеза. Напрасно, там мне сказали: «Может быть, мамур зашел в клуб. Обычно он в это время в клубе». Не раздумывая, я направился туда. Клубные завсегдатаи были удивлены моим появлением, однако мне поспешно предложили, кажется, единственный в комнате целый стул, подчеркивая этим уважение к моей особе. Я спросил о мамуре. Никто не видел его сегодня, все были очень удивлены: ведь в этот час он всегда здесь. Узнав, что он еще утром уехал вместе с помощником и до сих пор не возвращался, посетители клуба в один голос воскликнули:

– На все воля Аллаха!

Кто-то сказал:

– Пропали мы, пропали наши денежки! Да поможет нам Аллах!

Сначала я не понял смысла этих жалоб, но потом, заметив на столе лежащие в ожидании игроков карты, я сообразил в чем дело. Мне еще раньше рассказывали, что мамур в этом клубе никогда не бывает в проигрыше. В начале каждого месяца он выигрывает у чиновников все их жалованье, а затем на протяжении месяца дает им взаймы понемногу, лишь бы не умерли с голоду до следующего жалованья. Потом все начинается сначала! История повторяется: мамур опять забирает их жалованье и снова дает взаймы. Чиновники привыкли к такой жизни и, по-видимому, даже довольны ею, а для самоутешения говорят: «Не все ли равно, где лежат деньги: у нас в кармане или в кармане господина мамура? Результат один и тот же…»

Вот и сейчас их волновало и пугало только одно: мамур мог отправиться играть в другой маркез. Когда ему надоедало играть с этими банкротами, он выбирал несколько лучших игроков и отправлялся с ними в соседний район. Иногда мамур один или с помощником уезжал в ближайший городок, чтобы сыграть там несколько партий. Бывало и так, что они встречались в своем клубе с какой-нибудь «сборной», приехавшей из другого местечка. Наши чиновники не любили этих жарких сражений с приезжими, ведь тогда подвергался опасности карман мамура или, вернее, жалованье служащих района.

Я постарался успокоить членов клуба и сказал:

– Вероятно, мамур ушел по делу, которым все мы сейчас заняты.

Мои слова подействовали, волнение улеглось, и некоторое время все сидели тихо. Но потом за чашкой кофе языки развязались, кто-то громко сказал:

– Аллах вознаградил нас наконец визитом господина следователя, оказавшего нам честь. Ведь господин судья уже давно порвал с клубом… из-за недоразумения!..

Я вопросительно посмотрел на говорившего, и тот повторил:

– Да, да, между господином мамуром и господином судьей произошло недоразумение… – и добавил, что все произошло из-за ссоры между их женами; жена судьи не ладит с женой мамура.

Я упорно молчал. Приняв мое молчание за поощрение, один из картежников решил сообщить все подробности.

– Я расскажу, что произошло, – начал он. – Обе женщины часто забираются на крышу^[93] и поносят друг друга самыми грязными словами. Однажды жена мамура, разозлившись на соседку, надела мужнин мундир с короной и щитом, покрыла голову, прошу прощения, женским покрывалом с блестками и принялась кричать сопернице: «Вы ничего собой не представляете! Вас охраняет один только калека Рабабика с крашеными волосами. А в нашем подчинении весь район, вся охрана, все военные, все отдают Нам честь!» Тогда жена судьи нацепила на свое роскошное розовое платье красный орден «За верность правительству» и, поднявшись на крышу, закричала: «Да вырвет Аллах твой язык, наглая! Вот вы-то и вправду командуете лишь двумя глупыми гафирами. А кому во всем районе, кроме нас, дано право сажать в тюрьму, вешать и говорить: «Суд вынес решение?..»

Мне стало стыдно слушать весь этот вздор. Наскоро допив свой кофе, я осторожно поставил чашку на стол, поднялся и, простившись, ушел.

Я брел домой, погруженный в свои невеселые мысли. Шел я очень медленно, мне так не хотелось сидеть в четырех стенах, уткнувшись носом в кучу просроченных кассационных жалоб. Мысли мои по-прежнему вертелись вокруг исчезновения мамура. Нашел ли он Рим? Куда он с ней делся? И где шейх Усфур? Не странно ли, что такой воробей^[94] сумел похитить эту газель, а мы проморгали ее. Мы действительно не знали этого человека. Как легко и ловко выхватил он девушку из-под носа у мамура! Да, у мамура, а не у меня. Самое странное, что девушка покорилась ему и пошла с ним. О насилии тут не могло быть и речи. Но откуда у него такое таинственное влияние на нее? Ведь он ее почти не знает, наверно они раньше встречались лишь мельком. Неужели он уговорил ее бежать? Что же ее заставило пойти за ним? Значит, она все-таки преступница? Не может быть, чтобы такая красавица была способна на преступление. Нет, преступно даже подозревать зло в такой красоте!

Трудно представить женскую красоту, лишенную добродетели. Подлинная красота и истинная добродетель – едины. Однако Камар ад-Дауля произнес только одно имя. Оно все еще звучит у меня в ушах, как неясный звук далекого колокольчика: «Рим».

Почему же девушка вскрикнула, растерялась, услыхав о преступлении? Притворство? Лицемерие? В тот вечер крик ее, казалось, ранил мое сердце. Я видел, что и мамур – а он-то на своем веку уж знал наверно немало деревенских женщин – был взволнован не меньше меня. Если прекрасной девушке удалось провести таких, как мы, то нас следует держать в коровнике, а не доверять нам человеческие души, не поручать разгадку их тайн.

Я шел, поглощенный этими мыслями, и не заметил, как ноги привели меня к больнице. Когда я проходил мимо входной двери, мой взгляд рассеянно скользнул по толпе собравшихся здесь родственников больных. Женщины и дети, поджав ноги, сидели около стены целыми днями. Сначала привычная картина не приковала моего внимания. Но не ушел я миновать эту толпу, как вдруг остановился, пораженный. Немного поодаль, у стены, я увидел шейха Усфура. Он тоже расположился на земле, молча разгребая ее концом своей палки. А рядом с ним, устало прислонившись головой к стене, сидела Рим. Измученная, бледная, печальная…

Я все понял. Она пришла в больницу узнать о пострадавшем. Шейха она взяла с собой как проводника, помощника и защитника. Нам давно следовало проявить больше проницательности и искать их здесь, совсем рядом.

Что же теперь делать? Ведь не мог же я задержать их без стражника. Надо немедленно вернуться в управление маркеза и послать солдата. Я почти побежал, боясь, что они скроются, догадавшись, что я их видел.

Конечно, шейх Усфур уже знает все таинственные подробности дела. Сверкающие глаза шейха проникли в душу девушки, чтобы узнать ее тайну. Но скажет ли он нам хоть что-нибудь? Ведь и сам он окутан какой-то таинственностью, я не знаю даже, действительно ли он глуп, или только прикидывается дурачком.

У дверей управления я увидел фордик. Значит, мамур наконец вернулся. Я вихрем ворвался в его кабинет. Он лежал на диване без тарбуша^[95] и пил из глиняного кувшина. По лицу его струился пот. Увидев меня, он воскликнул:

– Клянусь твоей жизнью, в это дело замешано колдовство! Собака-шейх околдовал девчонку! Представь себе, мы с самого утра обыскивали весь район. Мы не пропустили ни одного кукурузного поля, ни тростника, ни сакии^[96], ни мельницы, ни одной завалящей деревушки или двора, ни канала, ни земли, ни неба, ни проселочной дороги. Мы побывали даже в преисподней. Если бы они превратились в птиц на дереве или рыб в море, мы и тогда нашли бы их. Но вот несчастье, они…

Не выдержав, я прервал его:

– Все несчастье в том, что они в нескольких шагах отсюда, господин мамур!

Поставив кувшин на пол, он посмотрел на меня разинув рот:

– Что?

Я резко сказал:

– Птицы! Рыбы! А мужчина и девушка сидят в эту минуту у дверей больницы.

– Государственной больницы?

– Встань и прикажи кому-нибудь из стражников привести их…

Мамур радостно подскочил и заорал на все управление:

– Эй, сержант Абд ан-Наби!

Со стороны конюшен к нам приблизился гигант в белой рубашке и белых шароварах. Отдав честь, он спросил:

– Что прикажешь, бек?

– Немедленно бери двух солдат и отправляйся к государственной больнице. Возьми с собой наручники…

Сержант повторил приказ и нерешительно добавил:

– Но ведь конюшня открыта, бек, солдаты кормят лошадей и меняют подстилки.

Мамур прикрикнул:

– Сам ты лошадь! Выполняй приказ! Если пожелает Аллах, лошади как-нибудь не подохнут за ночь. Сказал тебе, иди сейчас же!

– Слушаюсь, бек!

Предоставив мамуру отдавать дальнейшие распоряжения, я пошел к себе. Арестованных я велел привести в мой кабинет. Не люблю вести следствие в управлении маркеза; это не мой дом, хозяин здесь мамур. Мне неприятно находиться во время работы под его кровом, особенно теперь, при разборе этого дела и в присутствии девушки. Я послал за секретарем. Потом сел за свой стол и принялся ждать, уставившись на дверь с таким нетерпением, словно впереди любовное свидание.

Раздался легкий стук в дверь. Вошел мамур и спросил, не приводили ли кого-нибудь. Я ответил, что еще никто не приходил. Он сел и сообщил мне, что пошли за ними уже давно, потом, так же как и я, уставился на дверь и принялся крутить ус. Секретарь принес бумаги и положил их передо мной. Мы были готовы начать следствие.

В зале послышался шум, тяжелые шаги и звон железа. В дверь постучали, она открылась, и перед нами предстал шейх Усфур, один, в наручниках. Вслед за ним вошел полицейский сержант. В руке он держал длинную палку шейха. В тревожном предчувствии сжалось мое сердце, и я почувствовал, что такая же тревога закралась и в душу мамура. Не дав сержанту открыть рот, он закричал:

– А девушка?

– Мы нашли только мужчину и арестовали его, бек.

– Одного его?!

Эти слова мы произнесли одновременно. Наши сердца были полны разочарования, удивления и гнева. Мамур вскочил и вне себя закричал в лицо шейху Усфуру:

– Где девушка?

Шейх даже не шевельнулся, тихо и спокойно он ответил:

– Какая девушка?

Мамур искоса посмотрел на него и сказал:

– О ты, человек, курящий гашиш! Я прекрасно знаю, что значит курить гашиш!..

Он замахнулся на шейха своим здоровенным кулаком, но я удержал его руку. Приказав шейху подойти поближе, я мягко спросил:

– Рим была с тобой?

Он не колеблясь ответил:

– Со мной никого не было.

Зоркий глаз шейха, наверно, заметил меня, когда я проходил мимо больницы. Поняв, что будет дальше, он быстро куда-то упрятал девушку. А может быть, все было совсем не так, и глаза обманули меня? Может быть, рядом с шейхом сидела совсем не Рим? Может быть, я был настолько поглощен мыслями об этой девушке, что невольно передо мной возник ее образ, и я принял за нее одну из тех крестьянок, что ожидают у дверей больницы? Возможно…

Но где же она? И почему я обвиняю свое зрение, а не этого обманщика – шейха? Да кто же такой этот человек. И я прикрикнул на него:

– Эй, ты, подойди сюда!

– Ваш покорный слуга!

– Кто ты?

Он посмотрел на меня, словно не понял вопроса. Я снова громко и резко повторил свой вопрос. Шейх сказал:

– Я… я воробей! Клюю зернышки на земле и поклоняюсь Аллаху!

– Отвечай серьезно. Как тебя зовут?

– Усфур.

Он протянул мне руки, закованные в цепи, и воскликнул:

– Освободи меня! Почитающий пророка должен освободить меня…

Я приказал солдату снять с него наручники и строго спросил его:

– Твоя профессия?

Шейх молчал. Вдруг из глубины его души вырвался возглас «ах!». Он откинул голову, глаза его остановились, словно он увидел что-то за пределами осязаемого мира, и громко запел:

Я был искусным рыбаком,

Ловить мне рыбу нравится.

Пошел за рыбой в море я,

Но в сеть поймал красавицу.

Я восхищался красотой

И формой рыб морских,

Одни сверкали серебром,

Как воды Нила – цвет других…

Прервав его, мамур воскликнул:

– Понятно, понятно! Та рыба, что два года назад попала в воду главного канала, была серебристая или цвета вод Нила?

Не ответив и даже не взглянув на него, шейх продолжал:

Одна сверкала серебром,

Как воды Нила – цвет другой,

А эта – взор приворожила

Гребцов на лодке расписной…

Последнюю строфу шейх пропел с такой страстью, с таким вдохновением, полным какого-то особого значения, что я вздрогнул. Украдкой взглянув на мамура, я увидел, что веки его дрожат. Через мгновение он взял себя в руки и спросил шейха:

– А кто такие эти гребцы?

Но шейх погрузился в глубокое молчание.

Может быть, это было всего лишь моей фантазией, но мне показалось, что шейх знал и понимал все наши мысли с самого начала…

16 октября…

Нам так ничего и не удалось узнать от шейха Усфура. Не могли мы и арестовать его – ведь он не совершил ничего противозаконного. Пришлось его отпустить. Хотели было поручить агенту следить за ним, в надежде раскрыть убежище девушки… Но где найти агента, которого бы не заметил шейх Усфур? Ведь он прекрасно знал всех. Именно он, сопровождая их сотни раз, коротая с ними вечера, вместе ел, пил, пел и наводил их на след преступника или помогал отыскивать спрятанное оружие. В общем, он сам был первым помощником у агентов и стал уже чем-то вроде полицейского…

Шейху дали возможность уйти с миром. Разгневанный мамур ограничился тем, что проводил его до дверей и стукнул по затылку, давая выход своему бешенству.

Мы разошлись каждый по своим делам: мамур отправился в клуб, а я – домой. Раздевшись и оставшись наконец наедине с самим собой, я мог открыть дневник. В этом захолустье не было ни одного человека, с которым я мог бы поделиться всем, что творится у меня на душе. Перо – счастье для тех, кто, как я, обречен на одиночество. Но перо подобно свободной птице или норовистому коню: то летит, а то упрямится, не двигаясь с места, словно путь преградила змея, готовая ужалить. Вот и сейчас перо не слушается меня, дрожит в руке, как будто его что-то пугает или удерживает…

Я рассеянно поглядел на платяной шкаф и вдруг увидел на нем черную мышь, деловито грызущую дерево, Я стал пристально смотреть на нее, надеясь спугнуть, но она не уходила. Прошел час, а она все еще сидела на своем месте, как и я – на своем. Каждый из нас был занят своим делом. Мышь не обращала на меня никакого внимания, но развлекала меня, и я с удовольствием наблюдал, как она моет мордочку своими крошечными лапками.

Наконец я оторвал взгляд от маленького плотника, который своей тонкой пилочкой портил мой шкаф, взял книгу и перебрался на кровать. Я опустил полог от москитов и крепко связал его концы, чтобы обезопасить себя от назойливого посещения этого непрошеного гостя, если ему вдруг вздумается порезвиться на моих голых ногах. В мышеловках я уже не видел никакого прока. Ведь их надо заряжать и следить за результатами. Наверно, самое неприятное и бесполезное – это терять время, пока жертва обманывает и хитрит, не попадаясь в ловушку, выводя нас лишь из терпения. Кроме того, сколько ни лови мышей, их визиты все равно не прекращаются. Так оставим же их в покое, пусть себе бегают и радуются, а мы уж сами побережемся! У меня, слава Аллаху, нет никаких вещей, кроме дешевой мебели, уже давно поломанной из-за постоянных переездов с места на место. Вряд ли эти маленькие зубки смогут нанести ей еще какой-нибудь вред…

На следующий день заседал судья, который всегда торопился и быстро решал дела. Я предложил своему помощнику присутствовать на этом заседании вместе со мной. Пора было приучать его к заседаниям и ко всем судебным процедурам. Утром я отправился в суд. Мой помощник уже ждал меня в зале заседаний, держа под мышкой свернутую судейскую перевязь.

Вскоре с вокзала прибыл и судья. Следом за ним шел привратник Шаабан. Вытащив на ходу деньги из кармана, судья передал их привратнику и сказал:

– Мясо возьми грудинку, чтобы было от местных коров. Раздобудь яйца, масло и сыр. Всю провизию сложишь, как всегда, в мою корзинку и подождешь на станции. Я поеду, как обычно, с одиннадцатичасовым. Сейчас же иди на базар, работой пока займется пристав.

Привратник быстро ушел. Судья поздоровался с нами и сказал:

– Полагаю, можно начать заседание?

Он хлопнул в ладоши:

– Пристав! Готовь заседание! Заседание!

Бросив белое дорожное пальто на стул, судья вытащил из портфеля красную перевязь и надел ее. Слуга принес ему кофе, и он выпил его стоя, в два глотка. Пристав провозгласил:

– Суд идет!

Судья заглянул в папку с бумагами.

– Дела о правонарушениях. Мухаммед Абд ар-Рахим ад-Данаф не очищал хлопок от червей. Заочно приговаривается к штрафу в пятьдесят пиастров. Шахами ас-Сайид Унейба не сделал сыну прививку. Заочно – пятьдесят пиастров. Махмуд Мухаммед Кандиль без разрешения приобрел винтовку. Заочно приговаривается к штрафу в пятьдесят. Винтовку конфисковать… Заочно – к пятидесяти… Приговаривается к пятидесяти…

Судья метал приговоры, как стрелы, полет которых уже ничто не могло остановить. Чтобы поспеть за ним, пристав вызывал обвиняемого только один раз. Тот, кто не слышал вызова, считался отсутствующим и приговаривался заочно. Тому, кто случайно слышал свое имя и бегом являлся в зал, судья немедленно задавал только один вопрос:

– Ты оставил своих овец пастись на поле соседа?

– Бек, дело было вот как…

– У нас нет времени слушать, как было дело… пятьдесят… Следующий!

Дела о правонарушениях закончились в мгновение ока. Наступила очередь дел о проступках. По ним допускалась защита и допрашивались свидетели. На это уже требовалось некоторое время и даже терпение. Судья вытащил часы, положил их перед собой и сказал приставу:

– Первое дело, живо!..

Пристав объявил:

– Салим Абд аль-Маджид Шакраф.

Заглянув в бумаги и бегло ознакомившись с обвинительным актом, судья повернулся к входящему в зал обвиняемому и воскликнул:

– Побил женщину? В чем дело, говори кратко… Живо!

– Бек, разве найдется мужчина, который посмел бы ударить женщину!

– Философствовать запрещается. Говори кратко. Бил? Да или нет? Живо!

– Нет!

Судья крикнул приставу:

– Он отрицает обвинение. Давай истицу!

Путаясь в длинном черном малясе^[97], показалась пострадавшая. Не ожидая, пока она войдет в зал, судья крикнул ей:

– Он ударил тебя?

– Главное, бек, да сохранит тебя Аллах…

– Никакого «главного». Ударил или нет? Только одно слово!

– Ударил!

– Достаточно. В вызове свидетелей необходимости нет. Что ты скажешь, обвиняемый?

Обвиняемый откашлялся и начал защищаться. Судья его не слушал, он был занят: писал карандашом приговор по делу. Закончив, он поднял голову и, прервав объяснения обвиняемого, не глядя на него, прочел:

– Месяц принудительных работ… Следующий…

– Господин судья, у меня есть свидетели, что я не ударил эту женщину. Приговор несправедлив. О люди, приговор несправедлив!..

– Молчать! Стражник, выведи его.

Стражник увел осужденного. Объявили следующее дело. Опираясь на палку, появился дряхлый, сгорбленный старик с белой бородой. Судья встретил его словами:

– Ты съел пшеницу, на которую наложен арест?

– Эта пшеница – моя, господин судья. Ее ела моя семья.

– Он признался. Месяц тюрьмы и принудительных работ.

– Месяц! О мусульмане! Это – моя пшеница, мой посев, мои деньги…

Стражник его вывел. Несчастный старик смотрел на всех помутившимся взором. Казалось, он не верит, что услышанный им страшный приговор – действительность, он думал, что слух обманул его. Все присутствующие знают истину, – ведь он не крал пшеницы. На его урожай был наложен арест, пока он не уплатит налоги, и его же назначили хранителем собственной пшеницы. Но семья голодала, и они съели свой хлеб. Как же можно считать за это вором и наказывать как за воровство? Ведь он воспользовался только плодами собственного труда. Такие преступления предусмотрены законом, за них карают, чтобы защитить доходы правительства или кредиторов. Но разве в глазах феллаха это настоящее преступление? Крестьянину с его наивной интуицией они были непонятны. Он знал, что драка, убийство, кража – это преступления. Здесь феллах видел открытое посягательство на чужую жизнь или имущество: нарушение моральных основ – очевидно и всем понятно. Но растрата собственного имущества… это ведь преступление только с точки зрения закона.

И старик не верил в существование подобных преступлений. Он принял кару, полагаясь на волю Аллаха, и когда его брали под стражу, он только сказал: «Да будет воля Аллаха!»

Пристав объявил следующее дело. Едва он произнес имя обвиняемого, как судья взвесил «дело» в руке и немедленно нашел его слишком тяжелым, а количество свидетелей – слишком многочисленным. Потом судья посмотрел на часы, окинул взглядом места защиты и сказал, что не видит защитника обвиняемого. Я понял, что он хочет отложить дело. Мое предположение оправдалось. Обращаясь к нам, судья спросил:

– Следствие требует отложить дело?

Мой помощник неуверенно посмотрел на меня, и я поспешно сказал:

– Наоборот. Следствие возражает против отсрочки.

Скрыв недовольство, судья пробормотал:

– Ну что же, покончим с ним!

По этому делу был раньше вынесен заочный приговор, и обжаловать его можно было в течение трех дней. Проверив даты, судья облегченно вздохнул и выпалил:

– Обвиняемый, жалоба отклонена, потому что подана позднее установленного срока.

Одетый в лохмотья феллах ничего не понял. Он спросил:

– Как же теперь быть, господин судья?

– Приговор о тюремном заключении вступает в силу. Стражник, уведи его!

– Неправильно сажать меня в тюрьму, бек, несправедливо! Ведь еще ни один судья меня не выслушал и прокурор не задал мне ни одного вопроса!

– Молчать! Твоя жалоба подана после установленного срока.

– Ну и что же?

– Закон предоставил тебе для обжалования только три дня.

– Бек, я темный человек, не умею ни читать, ни писать. Кто растолкует мне закон и скажет сроки?

– Видно, я терпелив не в меру. Ты, животное, обязан знать закон. Забери его, стражник!

Человека подвели к остальным арестованным. Он озирался по сторонам, ища в людях поддержки, стараясь догадаться, один ли он ничего не понял…

На мгновение я задержал свой взгляд на лице этого создания, следя за его выражением. Бедняга, оказывается, должен знать еще и законы Наполеона^[98].

Наконец заседание кончилось. Судья моментально вскочил, кинулся в совещательную комнату и снял свою перевязь. Поезд в Каир стоит на станции всего семь минут. Но судья привык вскакивать в него в последнюю минуту и, несмотря на вечную спешку, никогда не терял спокойствия и присутствия духа. Он перекинул свое белое пальто через руку. Торопливо попрощался с нами и исчез.

В комнату вошел секретарь с папками бумаг. Следом за ним гафир тащил арестованного.

– Судья уже ушел? Тут есть еще жалоба по делу этого обвиняемого.

Я быстро посоветовал:

– Догоняй судью на станции, пока он не сел в поезд.

Секретарь крикнул стражнику:

– Забирай арестованного, сержант, бежим скорее на станцию.

И все бросились бежать: секретарь, гафир и арестованный, привязанный к своей охране цепочкой, как собака. Они мчались за убегающим судьей. Жители нашего городка уже привыкли к такому зрелищу. Просроченные жалобы и дела о возобновлении срока ареста рассматривались в буфете станции, за две минуты до отхода поезда. Поезд вот-вот тронется, одной ногой судья еще на платформе, а другую уже поставил на ступеньку последнего вагона.

– Жалоба отклонена, обвиняемый остается в тюрьме, – диктует судья.

Пока секретарь, склонившись над мраморной доской буфетного столика, записывает последнее решение, судья в это время выхватывает у привратника, бегущего за уже тронувшимся поездом, корзину с яйцами и мясом. Привратник громко кричит:

– Мясо, бек, – лопатка и почки!..

После заседания мы с помощником поднялись в мой кабинет. У помощника мрачное лицо. Он считает, что следователь должен по каждому делу излагать свои взгляды на предъявленные обвинения. Поэтому он подготовил длинные речи, записав их красивым четким почерком на аккуратных листах линованной бумаги. И вот заседание кончилось, а он так и не раскрыл рта. Приговоры мчались один за другим без остановки, как проходящие поезда; правосудие свершалось в мгновение ока, не задерживалось ни на каких анализах, разъяснениях, доказательствах и выводах, то есть на всем том, на что мой помощник тратил ночи напролет, исписывая свои бумаги.

Только ушел помощник и я остался в кабинете один, как явился начальник уголовного отдела и принес почту, чтобы вскрыть свои пакеты, как это делалось у нас каждое утро. Когда мы распечатали несколько конвертов, во дворе послышался шум, и я узнал голос шейха Усфура. Я послал выяснить в чем дело, – мне доложили, что мамур прислал арестованного шейха, составив на него протокол и обвинив в бродяжничестве. По-видимому, он все еще был уверен, что шейх похитил девушку. Ненависть к старику заставила мамура прибегнуть к административным мерам, чтобы погубить его.

Конечно, мысль обвинить шейха Усфура в бродяжничестве была блестящей и могла прийти в голову только рассвирепевшему мамуру. И в самом деле, ведь шейх Усфур был именно бродягой. С этой точки зрения он – добыча закона. Странно только, что полиция, многие годы закрывавшая глаза на бродяжничество, решила теперь применить этот закон. Мне это не понравилось. Подобные средства всегда возмущали мою совесть юриста. Статьи закона не должны быть орудием произвола в наших руках, когда нам хочется кого-нибудь ударить… Арест шейха Усфура, несомненно, акт мести. Видя, что человека не удается обвинить в похищении девушки, мамур придумал для него западню, из которой шейху уже не выбраться. Судебным работникам не пристало прибегать к административным методам.

Я был полон решимости освободить шейха, но прежде надо было закончить разбор почты. Абд аль-Максуд-эфенди вручил мне огромный желтый пакет. В нем находились уголовные дела, присланные моим начальством для изучения. По этим делам предстояло выступать в уголовном суде, который будет заседать в этом месяце в главном городе нашей провинции. Они состояли из сотен страниц. Разве я смогу справиться с ними один? Меня не пугала никакая работа следователя, кроме выступлений в суде по уголовным делам. Трудно было сохранить в своей слабой памяти множество фактов, характеризующих преступление, чтобы затем ясно и логично изложить их перед тремя мрачными судейскими советниками, перед притаившимися адвокатами и публикой. Ведь публика судит обо всем не по существу дела, а по эффектности движений, по звучности голоса, по замысловатости речей, а иногда и просто по изящному жесту руки, постукивающей по трибуне. Я, конечно, не могу проделывать все эти манипуляции в совершенстве. Нет, я не умею выступать в роли искусного артиста, освещенного огнями рампы. Они ослепляют меня, притупляют мой мозг, ослабляют память и лишают того душевного спокойствия, без которого я не в состоянии проникнуть в суть дела. Поэтому я решил передать эти дела помощнику. Ведь он в том возрасте, когда подобные сцены прельщают. Вероятно, он сумеет хорошо подготовиться к этим делам. Да и кроме того, я представлял ему завидную возможность провести несколько дней в главном городе провинции, где он сможет развлечься, побывать в ресторанах и хоть на время спастись от одиночества, от скуки нашего захудалого городка. Мне понравились мои доводы, я нашел, что они вполне оправдывают необходимость свалить на него эти тяжелые папки.

Начальник уголовного отдела вручил мне еще маленький пакет, на котором красными чернилами было написано «секретно». «Выговор от генерального следователя», – подумал я, вскрывая его. В пакете оказалось анонимное письмо генеральному следователю, пересланное мне из Каира. Я внимательно прочел его, и оно сразу же завладело моим вниманием. Перечитав его еще раз, я задумался. Письмо гласило:

«Господин генеральный следователь Египта!

Доводим до Вашего сведения, что жена Камар ад-Дауля Альвана, который подвергался нападению и находится сейчас в государственной больнице, была задушена два года тому назад. Санитарный цирюльник^[99] скрыл это дело, получив взятку, и женщину похоронили без ведома властей. Спросите у ее мужа Альвана и у ее сестры – девушки Рим, кто ее задушил. Причины преступления известны. Вы узнаете их, если лично займетесь расследованием. Тогда Вы раскроете важные тайны и накажете злодеев по заслугам. Вы восстановите справедливость, а справедливость – основа государства. Великий и всемогущий Аллах сказал: «Когда вы судите людей, судите справедливо». Великий Аллах сказал правду! Доброжелатель».

17 октября…

Мысли мои еще долго были заняты этим письмом. Кто мог его послать? Судя по стилю, его автор какой-нибудь неудачливый азгариот^[100]. Изречение из Корана и подпись, несомненно, принадлежали одному из тех недоучек, которые, имея кое-какое образование, пользуются полным невежеством и безграмотностью феллахов и живут тем, что составляют за плату письма, сея раздоры между людьми. Но такое письмо необходимо проверить. Если жена Камар ад-Дауля была задушена, то дело идет о двойном преступлении. Теперь даже не важно, кто автор анонимного письма, важно удостовериться в правильности такого обвинения. Надо вскрыть могилу, извлечь труп этой женщины и провести медицинскую экспертизу. Обдумывая все это, я совсем упустил из виду, какую опасность представляло для Рим это письмо.

Все выяснит осмотр трупа. Я отправил телеграмму медицинскому эксперту, предпринял все необходимые меры для вскрытия могилы и ее охраны. Еще раз перечитав письмо, я позвонил в управление маркеза, чтобы рассказать о нем мамуру. Мне ответили, что он выехал на важное заседание, созванное самим мудиром^[101]. Вскоре ко мне явился помощник мамура и спросил: