Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

– Не знаю, господин мой. Невеста сказала мне, что его зовут Хусейн. Я не спрашивала, как зовут его отца. Я ни о чем не спрашивала. Я темная женщина, и до других мне нет дела. Не приведи Аллах тебе быть на моем месте. Больше всего я ненавижу болтовню. Я, господин, за всю свою жизнь никогда не вмешивалась в чужие разговоры и не задавала никаких вопросов. Ведь говорят же: «Не суйся между луковицей и шелухой»…

– Хватит, замолчи, у меня от твоей трескотни все мозги перевернулись. Пусть перевернутся мозги того, кто тебя прислал. Если бы тебе показали этого юношу, ты бы узнала его?

– Я узнаю его, господин мой. А то как же? Что я, совсем ослепла, что ли? Я была, пусть Аллах охраняет твое положение….

– Хватит. Слава Аллаху, что ты женщина, которая не любит болтать.

– Болтать… никогда, клянусь твоей честью. Не приведи Аллах тебе с того дня…

– Хватит!

Позвав привратника, я велел ему вывести женщину и усадить ее в коридоре, пока она снова не понадобится. Я приказал также сообщить в деревню жениха Рим, чтобы оттуда прислали всех юношей по имени Хусейн, чья внешность и остальные данные соответствуют полученным нами сведениям.

В ожидании я стал раздумывать о сомнительной пользе такого опознания. Я не особенно верю показаниям деревенских женщин. Отлично помню одно дело об убийстве. Мы вызвали жену убитого и вывели к ней обвиняемого в толпе других людей. Мы привели их прямо после заседания гражданского суда. Среди них был один неудачник. Он привез целую кипу документов о совместном владении волом и остался, чтобы выслушать приговор по своим претензиям к ответчику. Волею Аллаха он очутился в длинной шеренге приведенных из зала заседания людей. Следователь вызвал поседевшую от горя женщину и попросил ее указать убийцу. Всматриваясь в лицо каждого, она непрерывно била себя в грудь и проклинала убийцу. Дойдя до человека, совершившего преступление, она, не задерживаясь, прошла мимо и остановилась около незадачливого обладателя кипы документов. Хотя он не имел ни малейшего отношения к убийству, женщина сильно толкнула его в грудь и воскликнула:

– Вот он, мой враг!

Несчастный задрожал и, с трудом овладев собой, пролепетал:

– Бабушка, да разве вы меня знаете?

Не ответив на его вопрос, женщина продолжала выкрикивать:

– Враг мой! Кровный враг! Враг!

Человек обратился ко мне, словно к защитнику:

– Бек, помогите мне. Я в жизни не видел ни ее, ни ее мужа!..

Следователь, а это был я сам, встал и начал задавать обычные, стереотипные вопросы. Мы знаем их наизусть, все это одна только рутина. И все же, если мы не задаем их, начальство недовольно, ибо считает эти вопросы необходимыми. Задавать эти дурацкие вопросы бессмысленно, они никому не нужны, не приносят никакой пользы, но почему-то считается, что они ставят преступника в тупик:

– Между вами существует вражда? – спросил я.

– Никогда ничего не было, господин мой! Я не знаю ее…

Я помедлил немного, чтобы задать вопрос, который задается каждым следователем и судьей, с такой уверенностью и таким хладнокровием, словно все уже было ясно.

– Так почему же она обвиняет вас?

– Откуда же мне знать? Несчастье свалилось на меня в это утро!

– Взять его под стражу!

– Меня? Арестовать? Да ведь у меня, господин наш, гражданский иск. Ради Аллаха, отпустите меня!

Человека арестовали. Поэтому он не мог присутствовать при рассмотрении своего гражданского иска, и ввиду его неявки дело было прекращено. Когда на него надели наручники, несчастный остался сидеть на корточках на асфальтовом полу. В руке он держал пачку бесполезных бумаг и размышлял о своем положении, о том, что нет у него никакой вины, и нет оправдания тому, что с ним сделали…

Вспомнив этот случай, я подумал, что не следует придавать слишком большого значения таким опознаниям. Ведь эти крестьяне – бедные люди, с гноящимися с детства подслеповатыми глазами, искони пребывающие в невежестве при любых правителях. Нельзя полагаться на их показания ни в судебном разбирательстве, ни при опознании преступника.

Помню еще один судебный процесс, который я вел по делу о подлоге, применив установленную законом процедуру опознания преступника. Обвинялся один господин, и я поставил его между людьми в фесках^[109]. Ввели пострадавшего феллаха. Я велел ему опознать своего врага. Мельком взглянув на всех, он подошел ко мне и уставился на меня. В его глазах мелькнуло сомнение, которое легко могло смениться уверенностью в том, что он нашел наконец преступника. На этом заседании присутствовал важный инспектор прокуратуры, которому захотелось посмотреть на процедуру опознания.

Я испугался, что, если пострадавший не перестанет с сомнением рассматривать меня, так, пожалуй, у инспектора может создаться невыгодное представление обо мне. Поэтому я очень резко приказал феллаху еще раз осмотреть стоящих перед ним людей и найти среди них преступника. Его взгляд быстро пробежал по ряду и вновь остановился на мне. Он снова подозрительно осмотрел меня с ног до головы. Никогда не забуду, какая тревога охватила меня! «Да поможет Аллах тем, на кого так смотрят», – подумал я. Мне оставалось только прекратить процедуру опознания. Я быстро произнес: «Пострадавший никого не опознал», – и велел всем разойтись. Но, даже выходя из комнаты, феллах продолжал бросать на меня подозрительные взгляды. Нет, раз уж эта процедура практикуется в соответствии с новейшими законами, то необходимо, применяя их, не забывать склад ума этих людей, их кругозор и умственный уровень. Или же давайте поднимать их до уровня этих законов!

Ввели юношей, носивших имя Хусейн. Мы выстроили их в длинный ряд и позвали соседку Рим. Она подошла к ним, восклицая:

– Именем Аллаха милостивого и милосердного!..

Я перебил ее, не давая начать обычную болтовню:

– Перестань болтать, женщина! Есть среди них жених?

Она подошла к молодому феллаху, который стоял к ней ближе всех, и посмотрела на него своими подслеповатыми глазами тем взглядом, которым неграмотный смотрит на бумагу, водя по ней носом.

Женщина шепнула, стараясь, чтобы я не слышал:

– Послушай, милый, а не зовут ли тебя Хусейном?

Я понял, что это за свидетельница, и громко сказал:

– Все юноши, что стоят перед тобой, женщина, – Хусейны.

– О ужас! – воскликнула она в недоумении.

Затем она спросила следующего:

– Ты откуда, молодец?

Он спокойно ответил:

– Из Амбабы, бабушка.

Она серьезно сказала:

– О, это селение славится своими ослами, молодцы! Однажды мой муж купил там осла…

– Убирайся отсюда, некультурное животное. Постыдилась бы, сколько времени ты у нас отняла! Целый день! – раздраженно крикнул я, хотя и не в моих привычках быть грубым.

Но ведь эта женщина говорила, что видела жениха собственными глазами и тотчас же узнает его. А оказывается, она не знает ничего, кроме имени. Кто поручится, что куцее имя Хусейн – это действительно имя жениха, а не такой же вздор, как все, что наболтала глупая женщина? Я стал спрашивать молодых феллахов, знают ли они жениха. Но никто из них так и не понял, чего от них хотят…

Я отпустил их и задумался. Что же еще предпринять?

Вошел мой помощник. Он вернулся из главного города провинции, куда ездил для участия в рассмотрении дела, что я ему передал. Он сиял.

– Большие города – какая благодать! – радостно сообщил он мне. – До чего обидно, что пришлось так скоро вернуться в этот деревенский ад!

– Ты привез документы?

– Я остановился в лучшем пансионе и прожил вдвое больше, чем мне полагалось на командировку…

– Сначала ответь на вопрос о делах.

Молодой человек умолк. Он не ожидал от меня серьезного служебного разговора в первые же минуты нашей встречи. И правда, мне следовало быть с ним помягче и полюбезней. Но я совсем изнервничался с нашим делом. А может быть, во мне заговорила тайная зависть? Ведь юноша таким сверкающим цветком вернулся из городского рая и так восторженно вспоминал теперь о нем. Я же прикован цепями к этому захолустью, погряз с головой в работе и каких-то бесконечных обязанностях. Пожалев о своей грубости, я хотел приветливо улыбнуться и поговорить с ним на другую тему, но мой помощник уже начал:

– Обвиняемый приговорен к пожизненным каторжным работам. Он убил человека за плату в пять гиней. Убийца – из суданских кочевников, здоровенный детина, убийство – его профессия. На этот раз его нанял один феллах, выдавший ему вексель на стоимость человеческой души. Подхватив ружье, словно гитарист гитару, профессионал вышел на работу. Он спрятался под окном мечети. И когда его жертва – довольно дорогая душа – вошла в мечеть и опустилась на колени для молитвы, он через оконную решетку послал из своей засады лишь один поцелуй, со свистом вылетевший из его дьявольского инструмента. Работа, как видите, требует такой же твердой руки, как и работа плотника, – ведь искусный плотник забивает гвоздь с одного удара Человек погиб, и его кровь, как это часто бывает, оказалась бы пролитой безнаказанно, если бы не разгорелась ссора между наемником и нанимателем. Убийца сдал готовый «товар», но покупатель тянул с оплатой. И разозленный преступник выдал себя: не обращая внимания на судей, он крикнул своему хозяину во время заседания: «Ты хотел, чтобы я убил его бесплатно!» Потом, отвернувшись от него, он обратился к суду: «О люди, будьте свидетелями этого бесчестия! Верно, я заслуживаю виселицы, но только за то, что не потребовал денег вперед! Эти векселя губят людей».

Мы с помощником посмеялись. Я высказал ему свое мнение о подобных профессиях, хорошо известных в деревне. Египетский феллах часто пользуется услугами наемных убийц, как это делали и некоторые наши древние предки, прибегая к услугам наемных вояк. Не является ли это одним из моральных недостатков феллаха в добавление ко множеству его физических, умственных и социальных недугов? Или это неспособность к таким делам и отсутствие веры в себя, порожденные извечным рабским трудом, постоянным копанием в земле? Рыцарство и военную службу феллахи всегда предоставляли завоевателям, последними из которых были арабы и турки.

Я пришел к заключению, что большинство убийц-профессионалов в деревнях – инородцы; феллах миролюбив и не хочет проливать кровь своими руками, которыми сеет и собирает блага земли. Ему чужды отвага и воинственность.

Это дело требует специального изучения. Сталкиваясь с подобными явлениями, мы не должны проходить мимо. Я объяснил своему помощнику, что наша профессия обогащает человека опытом и жизненными наблюдениями. Занимаясь ею всю жизнь, невозможно оставаться слепым. Эта профессия лучше всякой другой формирует настоящего человека. Следователь стоит во главе крошечного государства. Если он все поймет в этом государстве, все заметит, изучит природу человека, его нравы и побуждения, то сможет познать и большое государство, в котором живет, сможет постигнуть великий мир – человечество. Но много ли следователей и судей склонны к наблюдательности? Умение видеть свойственно очень немногим людям.

Молодой человек хорошо понял мои слова. Ведь он был умен. Он стоял опустив голову, потом выпрямился и сказал, что во время заседаний некоторые факты заставили его призадуматься, Так, судьи сначала выносят приговор, а затем обосновывают его. А ведь логика требует, чтобы было как раз наоборот.

Ценное замечание. Однажды мне говорил об этом в минуту откровенности один судья. Вечером, вернувшись в свой кабинет после вынесения приговора по одному серьезному делу, он достал все материалы дела, чтобы, как обычно, написать обоснование приговора. Его взгляд задержался на различных деталях, зафиксированных в протоколе заседания и в следственном материале. Прочитав записи, он в ночной тишине спокойно и серьезно еще раз все обдумал. Если бы он ознакомился с этими документами до вынесения приговора, решение могло быть иным. Но что сделаешь сейчас, когда приговор уже вынесен и изменить его невозможно. Ничего не придумаешь! Поэтому он занялся в эту ночь извлечением из кипы бумаг всевозможных доводов, чтобы оправдать вынесенный приговор. Сколько обстоятельных пунктов пишется в подтверждение и оправдание приговора, вынесенного поспешно, необдуманно, без справедливого расследования, без знания истинного положения вещей!

20 октября…

Утром я занялся проверкой казны в суде. Вот еще одна обязанность следственных органов. И эту проверку они должны производить неожиданно, по меньшей мере два раза в месяц. Но слово «неожиданно», как видно, внесено в инструкции лишь для большего эффекта, как это бывает на театральных афишах. На самом деле никакой неожиданности нет. Обычно загруженный работой следователь забывает о проверке. Напоминает ему об этом сам казначей, которого-то и надо проверить неожиданно. Именно он настойчиво требует от господина следователя, чтобы тот «застиг его врасплох» ровно в десять часов до сдачи денег в окружную казну, чтобы успеть согласно закону заполнить соответствующую графу. В большинстве случаев застигают врасплох самого следователя, подав ему бухгалтерскую книгу вместе с протоколом, написанным от его имени. В протоколе говорится: «Мы, такой-то следователь, сегодня неожиданно произвели проверку казны и обнаружили в ней столько-то бумажных денег, столько-то серебра, столько-то ценных вещей и столько-то гарантийных бумаг». Не поднимаясь со стула в своем кабинете, следователь подписывает, бормоча: «Вот вам моя подпись, отвяжитесь от меня и не морочьте мне голову».

Но лично я всегда сам являюсь на проверку и осматриваю казну, хотя в конце концов и подписываю протокол, не сосчитав денег, потому что у меня не хватает на это терпения. Быстро покончив с этой миссией, я на обратном пути заезжаю в камеру хранения вещественных доказательств, чтобы заодно уж проверить и ее. Это комната, похожая на лавку, в которой собрана коллекция всевозможных ружей, заржавленных пистолетов, ножей, серпов, мотыг, топоров, дубинок, кусков войлока, крестьянских башмаков, джильбабов, испачканных кровью и глиной, и жилетов, продырявленных дробью или прожженных порохом. На каждой вещи имеется номер, дата конфискации и порядковый номер следственного дела. Достаточно одного взгляда на такое хранилище следственных органов любого города, чтобы составить представление о занятиях и культурном уровне его населения. Например, в хранилище следственных органов Чикаго, безусловно, нет ни дубинок, ни серпов.

Вернувшись в свой кабинет, я увидел ожидавшего меня за чашкой кофе судью. Он воскликнул:

– Город охвачен анархией!..

Не дав мне вымолвить ни слова, он продолжал:

– Нет больше авторитета у властей!

– Да в чем дело? Что случилось?

– Дело в том, господин мой, что я вынес приговор по гражданскому делу одного старосты, поддерживающего правительство. Пристав пошел приводить его в исполнение. И знаете, что произошло?

– Нет.

– С ведома старосты пристава били по ногам, но били «чисто», чтобы не осталось следов, а потом заперли на двадцать четыре часа в телефонной будке.

– И маркез завел дело?

– Вовсе нет. В этом-то все безобразие! Никакого дела и никакой докладной записки! Они посмеялись над приставом, сказали ему, чтобы он забрал обратно свою жалобу на старосту.

– Ну, раз ему вернули его жалобу, то и дело с концом!

– Как дело с концом? Разве я могу молчать о таком факте? Ведь это преступление! Полиция совершает преступление…

– Видно, вы соскучились по жаре Верхнего Египта…

– Перевести судью в Верхний Египет только за то, что он не разрешил издеваться над законом?..

– Так очень часто делается. Одного судью перевели в самый дальний район лишь потому, что он выпустил на свободу демонстрантов, арестованных за оппозицию к правительству. А ведь этот судья был человеком нейтральным, далеким от партий и политики. Все знают, что между вашей семьей и семьей мамура плохие отношения. Воспользовавшись случаем, он напишет тайный донос, обвинит вас во враждебном отношении к правительству и припишет вам еще руководство мятежом, интриги, преследование сторонников кабинета и тому подобное…

– Чудесно! Полиция посылает тайные доносы на судей!

– Так оно и есть на самом деле.

– Что же теперь делать?

– Положитесь на меня. Я все узнаю в маркезе, обо всем умело расспрошу и сделаю все, что надо…

– Вот как политика попирает у нас справедливость, губит порядок и разлагает нравы! Да смилуется над нами Аллах. Это просто страшно!..

Он печально покачал головой, потом, неожиданно повернувшись ко мне, сказал:

– Да, это страшно. Представьте себе, его честь шариатский судья ведет себя сейчас так, словно он закадычный друг мамура, хотя после случая с аптекой смертельно ненавидит его!

Я был удивлен. Правда, я уже слышал от мамура об этом случае.

Жители нашего города выразили пожелание открыть настоящую аптеку, которая избавила бы их от необходимости обращаться за медикаментами в крупные центры. Они договорились собрать необходимую для этого сумму и пригласили аптекаря-профессионала, сирийца по имени Джабур. Затем они стали подыскивать человека, который мог бы следить за доходами аптеки и вести ее дела. В конце концов выбор пал на господина шариатского судью. Да и кому, как не ему, с его почтенной бородой и длинными четками, могли доверить мусульмане и немусульмане свои деньги, вложенные в это предприятие? Мамур согласился назначить контролером шариатского судью, и тот соблаговолил дать свое согласие и взять на себя эти обязанности. Каждый день после полудня садился он перед дверью аптеки и, откашлявшись, произносил молитву во имя Аллаха и его пророка. Затем он восклицал:

– Господин Джабур, кофе и кальян!

Потом здесь стали ежедневно собираться его друзья и родственники, толпами приходившие из соседних деревень. Он угощал их кофе или чаем, конечно за счет аптеки. Прежде чем уйти, он бросал взгляд на медикаменты и говорил Джабуру:

– У тебя туалетное мыло высшего сорта! Да и запах этого одеколона мне нравится!

Судья уходил, и ему доставляли на дом все перечисленные им товары. Иногда он сажал рядом с собой, у дверей аптеки, своих детей или же приводил их играть около нее. Если они капризничали и плакали, судья кричал аптекарю:

– Господин Джабур! Дай детям мятную лепешку из твоего ящика.

В конце концов аптекарь не выдержал и резко сказал судье:

– Ящик! Из ящика! А что осталось в ящике?!

Между контролером и аптекарем вспыхнула ссора. Джабур поклялся оторвать судье ноги, если тот хоть еще раз приблизится к аптеке. Потом он призвал на помощь мамура и доложил ему о положении дел. Аптека была накануне банкротства, медикаменты исчезли, средства иссякли. Не было никакой надежды на то, что она сможет продолжать свое существование. Ведь сам аптекарь не отставал от почтенного контролера и транжирил деньги, товары и медикаменты. Разгневанный мамур заявил знатным лицам, вложившим свои средства в это предприятие:

– Мы сами виноваты, что поверили бороде и четкам!

С этого дня мамур где только мог чернил шариатского судью, а шариатский судья поносил мамура.

Но политика дала теперь страшную власть людям, занимающим административные посты. Шариатский судья испугался и пришел к мудрому выводу, что безопаснее будет подружиться с мамуром. Он так и сделал, не поскупившись на лесть.

Все это пронеслось теперь в моей памяти. Не сдержавшись, я сказал:

– То, что они помирились, – хорошо, но даже в настоящих условиях есть нечто, что называется человеческим достоинством…

Сделав многозначительный жест, судья воскликнул:

– Смотря чье достоинство, мон шер!^[110]

Собираясь уже уходить, он вдруг наклонился ко мне и сказал, понизив голос:

– Расскажу вам по секрету: однажды ко мне домой пришел феллах. Он принес барана и сказал, что это подарок. Я спросил его: «За что подарок?» Тогда он ответил: «По договоренности… За то, что мне вернули мою жену». Тут я все понял и сказал ему: «Ты ошибся домом. Тебе нужен шариатский судья…»

Я не особенно удивился. Мой собеседник попрощался и ушел, а я, оставшись один, задумался над всем, что услышал. Потом я решил пойти к мамуру и порасспросить его о деле, про которое говорил судья. В сопровождении своей охраны я отправился в путь. Войдя в кабинет мамура, я опять застал его с одним из старост. Он говорил с ним почти грубо. Вид омды не свидетельствовал ни о достатке, ни о солидности – по-видимому, это был один из самых забитых и невежественных старост. Ведь старосты, как саранча, принимают цвет земли, на которой родятся. На зеленой земле родится зеленая саранча, на бесплодной земле – серая. Этот серый староста был, несомненно, из далекой нищей деревни, расположенной на границе района, у самой пустыни. Поздоровавшись с мамуром, я сказал улыбаясь:

– Вечно вы возитесь со старостами!

Он устало ответил:

– Что же поделаешь, господин мой!

Усадив меня, он велел подать кофе. Несмотря на то что я не был близок с ним и его клубом, он уважал меня и никогда не злился на меня, как на других. Я всегда бываю осторожен с лицами, занимающими административные посты. Давая служебные распоряжения, я стараюсь не задевать достоинство человека.

Извинившись, мамур попросил у меня разрешения закончить беседу со старостой, чтобы отпустить его. Я дал свое согласие, и, обернувшись к старосте, он сказал угрожающим тоном:

– Смотри! Видно, ты меня еще не знаешь! Клянусь Аллахом, мне нужно…

Прервав его, староста умоляюще сказал:

– Я человек бедный…

Но мамур продолжал угрожать…

– Подожди! Не будь я мамур, если не засуну тебя в парламент!

– За что? Что я такого сделал, чтобы вы засовывали меня в парламент?

Староста произнес это испуганно, с мольбой. Я удивился и засмеялся, а мамур, обернувшись ко мне, сказал:

– Списки избирателей у него в кармане, а он не знает, что такое парламент? Как вам это нравится? И это старосты, а мы должны с ними работать!!!

Он снова обернулся к этому человеку и гаркнул:

– Убирайся вон, пока я тебя не вышиб отсюда!

Староста покорно вышел, словно слуга или преступник.

Я подумал: унижение, которому его подвергают господа администраторы, даст свои плоды. Он, в свою очередь, будет унижать население деревни, которой управляет. Чаша унижения переходит обычно из рук начальника к его подчиненным, пока в конце концов не доходит до бедного народа, и тот выпивает сию чашу до дна.

Мамур подсел ко мне, спросив, по какому случаю я оказал ему честь своим визитом. Я ответил, что просто соскучился. Он улыбнулся, не веря такой платонической причине. Я не особенно настаивал и серьезно сказал:

– Вы слышали, господин мамур, что одного пристава избили и подвергли заключению во время исполнения служебных обязанностей?

Он поспешно заявил:

– Мне об этом ничего не известно.

– Разве маркез не получил уведомления об этом деле?

– Если бы получил, мы произвели бы расследование.

– Конечно.

Я замолчал. Мамур на мгновенье задумался и спросил:

– Вам кто-нибудь об этом сообщил, господин?

– Если бы мне сообщили, я сразу начал бы расследование.

– Верно?

– По-видимому, это просто сплетни.

И тут мамур дал себе волю.

– Клянусь жизнью, – сказал он, – сплетни идут из самого суда, чтобы дискредитировать наше управление, и вам прекрасно известно, что их распространяет господин судья, чтобы нас опорочить…

Мамур собирался посвятить меня в подробности, но я дал ему понять, что не хочу разговаривать на эту тему, чтобы между нами не разгорелся спор. Он ведь уже понял, что я отношусь к этому делу серьезно и в случае необходимости приму предусмотренные законом меры. Я поднялся, мамур тоже встал. Я сказал шутя:

– А как идут выборы, господин мамур?..

– Прекрасно.

– По всем правилам?

Он пристально посмотрел на меня и ответил так же шутливо:

– Что же нам смеяться друг над другом! Ведь во всей вселенной выборы идут по всем правилам!

Я засмеялся:

– Я хотел спросить, имеется ли видимость, что они идут по всем правилам?

– Если так, будьте покойны.

После небольшой паузы он самодовольно добавил:

– Верьте в Аллаха, – я мамур по чести. Я не таков, как те мамуры, которых вы знаете. Клянусь жизнью, я не вмешиваюсь в выборы, не оказываю давления на свободу населения, не говорю: «Изберите этого, а того провалите». Нет, нет и нет! В моих правилах – предоставить людям полную свободу, пусть выбирают, кого хотят.

Я удивленно воскликнул:

– Замечательно, господин мамур! Только не опасны ли такие слова для человека на вашем посту?.. Вы великий человек!..

Он продолжал:

– Таков мой постоянный метод во время выборов: полная свобода! Я предоставляю полную свободу на выборах, чтобы они проходили нормально. Но потом я просто беру урну с бюллетенями и бросаю ее в канал, а на ее место ставлю другую, подготовленную заранее.

– Отлично! О, чудесно!

Мое удивление сменилось разочарованием. Не желая комментировать то, что услышал, я протянул ему руку и, простившись, ушел. Мамур вышел вслед за мной, чтобы проводить меня до ворот. Проходя по двору управления маркеза, я вдруг увидел группу гафиров, собиравшихся сесть в грузовики. Среди них был и шейх Усфур в своих лохмотьях, с зеленой палкой. Обратившись к мамуру, я спросил его, что это значит. Указывая рукой на собравшихся мужчин, он ответил:

– Эти люди будут охранять порядок во время подачи голосов.

– А какое отношение к выборам имеет шейх Усфур?

– Его песни влияют на умы крестьян!

– Значит, он занимается пропагандой!

Мамур улыбкой подтвердил мое замечание. Я улыбнулся ему в ответ и добавил:

– Даже шейха Усфура втянули в политику!

Мамур многозначительно взглянул на меня и тяжело вздохнул.

– Что поделаешь!

Этой фразы и вздоха было вполне достаточно, чтобы я ему посочувствовал и понял, насколько щекотливо его положение и как велика его ответственность: ведь начальники требуют от него определенных результатов независимо от того, какие средства будут применены для этой цели. Если бы он отступил или растерялся перед обстоятельствами, его подвергли бы наказанию без всякой жалости.

Я подошел к шейху Усфуру и спросил:

– Где девушка Рим?

Он искоса взглянул на меня и ничего не ответил. Тогда я сказал дружески и приветливо:

– Господин шейх, давай в этом деле действовать вместе.

Он покачал головой, помахал своей палкой и нараспев произнес:

Что пользы в жалобе твоей,

Зачем в душе твоей тоска?

Ведь сам ты птицу упустил, —

Она была в твоих руках!

Я улыбнулся и, показывая на мамура, сказал шейху Усфуру:

– Скажи это господину мамуру, ведь птица была в его руках!

21 октября…

На следующее утро, когда я пил у себя в кабинете кофе, пришла телефонограмма, сообщавшая о новом происшествии в маркезе: отравление женщины. Она получила от мужа, с которым разведена, пирожок и, съев его, почувствовала признаки отравления. Конечно, женщина обвинила бывшего мужа в том, что он хотел ее отравить и освободиться от необходимости ее содержать. Вполне правдоподобно, дело надо расследовать.

Я слишком хорошо знал эти дела об отравлениях и все связанные с ними отвратительные подробности, особенно в утренние часы. Прибыв на место, я увижу женщину, лежащую в луже рвоты и испражнений. На все мои вопросы она будет отвечать не словами, а только… Да сжалится надо мной Аллах! Это зрелище всегда заставляло меня отплевываться. Хорошо бы передать дело помощнику! Я вызвал его и дал ему телефонограмму. Мельком взглянув на нее, он воскликнул:

– Отравление? В жизни не расследовал дел об отравлениях и даже не присутствовал при таком расследовании!

Еще бы! Конечно, не расследовал! Даже я, имея большой опыт, не решаюсь вести следствие по этим делам без бланка, о котором упоминается в инструкциях генерального следователя. В бланке записаны обязательные вопросы, которые должны быть заданы и на которые необходимо получить ответ. Указана форма этих вопросов и ответов и форма протокола, к которому прилагаются сосуды, содержащие образцы рвоты и испражнений. Эти сосуды обязательно посылаются на анализ. Кроме того, предписывается остричь обвиняемому ногти, отрезать его карманы и послать их в запечатанном пакете вместе с вещественными доказательствами для химического анализа. Видите ли, следы мышьяка часто остаются на ногтях и в карманах.

Вызвав секретаря следствия, я приказал ему приготовить все необходимое и дать мне вышеупомянутый бланк. Просмотрев его, я прочел еще следующее:

«Параграф 141. При посылке вещественных доказательств в медицинский пункт… следственные органы обязаны послать в то же время генеральному следователю… следующий бланк, тщательно заполнив все графы:

1. Дата донесения о происшествии.

2. Имя, возраст и пол пострадавшего.

3. Был ли пострадавший совершенно здоров до несчастного случая?

4. Замеченные явления, как, например, рвота, расстройство желудка, боли, жажда, головная боль, головокружение, слабость в конечностях, судороги, сонливость, потливость, зрачки глаз, пульс, дыхание.

5. Жаловался ли пострадавший на особое вкусовое ощущение во рту при приеме пищи?

6. Наблюдалось ли у пострадавшего онемение или отечность языка и конечностей?

7. Было ли у пострадавшего обморочное состояние?

8. Были ли у него судороги?

9. Были ли эти явления внезапными?

10. Замечалось ли у пострадавшего подобное состояние раньше?

11. Промежуток времени, прошедший между принятием подозрительной пищи и первыми симптомами отравления?

Примечание: Необходимо указывать точные даты и определенные часы, не писать, например: «На второй день, через три часа или в понедельник», – а сообщать, например: «Явления начались в четыре часа дня, 16-го числа такого-то месяца, такого-то года и раньше всего было замечено то-то, и это имело место в четыре часа тридцать пять минут дня или утра».

Замечательно! Все эти вопросы следует задать пострадавшему, находящемуся в почти бессознательном состоянии. Удивительнее всего, что мы требуем от него точного сообщения, когда, в каком часу и в какую минуту появились у него симптомы отравления. Ведь не следует говорить, например, – в понедельник. Несчастный пострадавший, измученный головокружениями, слабостью в конечностях, судорогами и сонливостью согласно бланку, будь то мужчина или женщина (например, темная крестьянка, которая вообще не имеет часов и, может быть, никогда их не видела), неукоснительно обязан сказать нам, что симптомы были впервые замечены точно в три часа и одну минуту!

Ну что же, возложим столь тяжкий груз этих вопросов на голову отравленной женщины! Я взял с собой помощника, чтобы впоследствии он не мог отговариваться незнанием дела. Не успели мы отправиться в путь, как получили вторую телефонограмму. Я заметил:

– С самого начала ясно, что нас сегодня ожидает!

Затем я ее прочел. Это было печальное известие из государственной больницы о том, что Камар ад-Дауля Альван скончался. Я воскликнул:

– Этот человек умер прежде, чем мы узнали его тайну!

И, взяв карандаш, я написал обычное в подобных случаях заключение: «Приказываю произвести вскрытие трупа». Я велел помощнику присутствовать при вскрытии и сообщить мне потом о его результатах. Он отправился в больницу, а я – в дом несчастной женщины, съевшей пирожок. Все было именно так, как я ожидал. Я увидел женщину во дворе дома. Вокруг нее толпились соседки, которые, как мне показалось, притащили сюда все посудины, похожие на кастрюлю или миску, имевшиеся в квартале. Женщины приносили посуду и подставляли ее ко рту пострадавшей, распростертой на земле. Она корчилась в судорогах, стонала, хрипела. Я бросил взгляд на секретаря следствия – пора раскрыть протокол. Пройдя среди наполненных посудин, я подошел к потерпевшей и спросил: