Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)

– Твое имя, возраст и пол?

Женщина не ответила. На ее бледном, искаженном судорогой лице не появилось и признака мысли. Повысив голос, я повторил свои вопросы, но она только протяжно застонала: ее снова начало рвать. Несколько женщин быстро подбежали и поддержали ее голову. Они шептались:

– Пусть ее оставят в покое в такой тяжелый час!

Услышав их шепот, я подумал: «Клянусь Аллахом, я тоже хотел бы оставить ее в покое! Но разве я могу это сделать? Ведь генеральный следователь ждет бланка и сосудов!»

Одна из женщин, собравшись с духом, сказала мне:

– Не утруждай себя, господин. Ты хочешь знать, как ее зовут? Ее зовут Набавийя.

– Набавийя… а дальше?

– Мы не знаем никакого другого имени, кроме Набавийя. У нас в квартале ее зовут только так: «Иди сюда, Набавийя! Пойдем, Набавийя».

Но этого было недостаточно. Необходимо записать ее имя полностью. Я стал просить женщин помочь мне хоть на одну минуту привести ее в чувство. Они окружили ее, подняли ей голову и стали что-то шептать на ухо, прося ответить господину следователю. Прошло около часа. Наконец пострадавшая шевельнула губами. Женщины обрадовались и стали ободрять ее, похлопывая по плечам:

– Да… да, ответь нам, милая!

Я торопливо крикнул ей прямо в ухо, обливаясь потом от усердия:

– Как твое имя? Твое полное имя?..

Она застонала и глухим, дрожащим голосом произнесла:

– Меня зовут… Набавийя.

От досады я чуть не выругался.

– Понятно, Набавийя! Отлично! Но дальше? Как имя твоего отца? Я хочу знать имя твоего отца! Набавийя… а дальше как?

Но я обращался с мольбой к полутрупу. Ее голова упала, она молчала, изредка издавая глухие стоны. Меня охватило отчаяние. Я громко прикрикнул на женщин, и они снова приподняли ее, смочили ей виски холодной водой и зашептали ласковые слова. Наконец они добились ответа, и я узнал ее полное имя.

Но в бланке оставалось еще с десяток вопросов! И если добиться только имени стоило таких страшных усилий, что будет дальше? Особенно смущал меня последний вопрос: о промежутке времени между принятием подозрительной пищи и появлением первых симптомов! Ведь примечание в бланке требовало указать точные даты и часы. Разве эта женщина, у которой мы вырвали ее имя только после того, как она едва не вытянула из нас душу, скажет нам, в котором часу и во сколько минут заметила она появление первых признаков отравления? Немыслимо! Разве я не безумец, что задаю такие вопросы? Разве я ничего не вижу? Что подумают о моем рассудке эти женщины, если мне самому стыдно своего поведения. От этой распростертой на земле женщины я требую ответа на вопросы о часах и минутах, вопросы, напечатанные на бланке, изготовленном в столичных конторах, в безмятежности и спокойствии, вдали от этих испражнений и рвоты! Я дал понять секретарю, что допрос надо прекратить. Мы ограничились тем, что взяли «образцы» рвоты и испражнений и отрезали ногти и карманы у бывшего мужа отравленной. Потом мы вернулись к себе. Я пошел в свой кабинет и в изнеможении упал в кресло.

Пролежав минуту с закрытыми глазами, я услышал скрип отворяемой двери. Вошел мой помощник. Лицо его было бледно. Очнувшись от апатии, я быстро спросил:

– Что у тебя?

– Вскрытие…

– Ты присутствовал при нем? Каков результат?

– Результат… Я… Я…

И он опустился на стоявший поблизости стул; пристально вглядевшись в его лицо, я все понял. С этим молодым человеком произошло то же, что и со мной в тот день, когда я впервые присутствовал при вскрытии человеческого трупа.

Это был впечатлительный юноша, только вчера оторвавшийся от книг, внушавших ему, что человек – нечто возвышенное, центр бытия, избранный и отмеченный из всех живых существ заботою великого творца, что он – создание светлое, духовное, с бессмертной душой.

Не многие люди имеют возможность узнать внутреннее строение человека, и тот из нас, кто знакомился с ним, всегда испытывал потрясение. Причины такого потрясения различны, они зависят от характера человека, его природы и культуры. Я никогда не забуду того дня, когда впервые очутился около трупа мужчины, череп которого был раздроблен пулей, посланной с близкого расстояния. Пуля разорвала правое ухо и пробила череп, обнажив мозг. Пришел врач, чтобы произвести вскрытие. Я должен был стоять рядом с ним и смотреть, что он делает. Мы пришли в дом убитого с поля, на котором было совершено преступление. Это был обычный крестьянский дом. Родственники внесли убитого, завернув его в новое одеяло. Женщины плакали, издавая вопли и стоны, размазывая землю по лицу. Со мной был очень энергичный мамур. Он приказал удалить всех, разрешив остаться только охране, врачу, цирюльнику и своим помощникам. Принесли два больших таза и поставили их под широкой деревянной скамьей во дворе дома. Цирюльник и его помощник положили труп на скамейку и сняли с убитого одежду. Он был одет во все новое по случаю праздника. Преступление было совершено в праздник розговенья, в последний день месяца рамадана^[111], словно убийца поторопился из опасения, что праздник пройдет, а его враг останется в живых. Видимо, ему хотелось, чтобы пуля, посланная в голову жертвы, оборвала праздничные песни в этом доме.

Врач пустил в ход скальпель. Делая разрез на голове убитого, он одновременно диктовал секретарю:

– Мы удалили волосяной покров (имея в виду, конечно, волосы на голове).

Женщины закричали еще громче. Они потихоньку забрались на крышу дома и на соседние с ним крыши. Среди нестройного хора их голосов я услышал высокий, звонкий, раздирающий душу голос, ранивший меня в самое сердце:

– О дерево, ты покрыло нас своей тенью, отец мой!

Потом раздался другой, такой же высокий и пламенный голос, прерываемый рыданиями:

– О, ты еще не переварил свой сухур^[112] отец мой!

Закончив снимать «волосяной покров», врач всунул палец в рану, зондируя ее глубину и границы. Он продиктовал секретарю:

– Рана огнестрельная, глубиной в четыре сантиметра.

Он попытался нащупать пальцем пулю, но это ему не удалось.

Достав из своей сумки металлическую пилку, он стал пилить череп со стороны лба, но и это ему не удалось – кости черепа очень крепки. Тогда врач достал маленький молоточек и начал бить им по пилке, приставленной к черепной коробке, словно по коробке сардин. Одна из старух услышала этот стук и увидела из своего убежища на крыше, как долбят голову главы семьи и хозяина дома. Схватившись за щеки, она простонала:

– Да будет с ним Аллах!

Эти слова произвели на меня странное впечатление. По-видимому, старуха была уверена, что глава их семьи и сейчас продолжает быть главою семьи, личностью, человеком. У меня же не было полной уверенности в этом.

Удаление костей черепа закончилось, и показалась тонкая оболочка, непосредственно прикрывающая мозг. Врач разрезал ее скальпелем и стал осматривать места около раны, диктуя секретарю:

– Сильное кровоизлияние в мозг…

Он снова попытался нащупать пальцем пулю и снова безуспешно.

Тогда он принялся искать ее в мозгу, вокруг раны, но не находил. Куда же она девалась? Ведь выходного отверстия не было. Но врач не отчаивался. Улыбнувшись, он сказал мне:

– Пуля иногда проходит странный путь в теле. Бывает, что она входит в живот, а ее находишь в бедре.

Может быть, это и было разумно, но как может пуля, войдя в голову, выйти из ноги? Это какой-то фокус, и я не поверил, что пуля на него способна. Наконец врач возмущенно воскликнул:

– Что это значит? Пуля вошла прямо в мозг…

И он вынул весь мозг из черепа, который стал похож на чистую чашу. Разделив его на четыре части, врач роздал каждому из своих помощников, поручив им хорошенько поискать пулю. Они копались в этой массе, от которой зависят все человеческие способности, пока не превратили ее в полужидкое месиво, похожее на мухалябийю^[113].

– И это мозг человека! – сказал я вполголоса, обращаясь к самому себе.

Ужас, охвативший меня поначалу, стал постепенно рассеиваться. Мои нервы окрепли, я успокоился, в моей душе родилось желание все познать, проникнуть в это распростертое тело, заглянуть в него. Я пока увидел только мозг. Так посмотрим же сердце, печень, кишки. Этот человек уже не был в моих глазах человеком. Мне хотелось разобрать и рассмотреть его, как это делают с большими стенными часами, разбирая и рассматривая механизм: все стрелки, колесики и звонки.

После длительных поисков помощники ничего не нашли и в мозгу. Но ведь от нас ждут результатов. Перед нами лежал убитый, и в нем, конечно, должна быть пуля. Врач засучил рукава и начал скальпелем вскрывать грудь. Я стоял позади него, смотрел и приговаривал:

– Режь! Разрезай вот здесь!..

Меня била какая-то странная лихорадка. Во мне больше не было никаких человеческих чувств. Я требовал от врача:

– Покажи мне его легкие, покажи кишки, селезенку, покажи все.

Врач, не колеблясь, сделал разрез от груди до самого низа живота и, вынув сердце, а затем кишки, продиктовал:

– Сердце в норме, в кишечнике – переваренная пища…

Но и в теле убитого мы ничего не нашли. По всей вероятности, пуля попросту выпала из раны. Рана была широкая, а пуля тяжелая. Видно, она упала на землю, когда несли труп.

Закончив работу, мы разошлись. Я был удивлен происшедшей во мне переменой. Я, такой впечатлительный, вижу, как режут и кромсают человека, – даже сам приказываю это делать без малейшего содрогания. Но какое разочарование! Я полагал, что человек – существо высшее! А оказывается… Нет, не следует нам смотреть на внутренности себе подобных. Это зрелище долго не давало мне покоя…

По-видимому, то же самое происходит теперь и с моим помощником. Я хотел спросить его об этом, но внезапно открылась дверь и появился привратник, держа в руках телефонограмму.

– О, если бы это было хорошее известие! – вырвалось у меня.

Но, едва заглянув в нее, я воскликнул:

– Девушка Рим?!

Мой помощник тяжело вздохнул и поспешно спросил:

– Что с ней?

– Ее труп нашли в главном канале, южнее поселка.

– Умерла?

– Я сказал тебе: нашли ее труп. Прочти!

Помощник взял листок и быстро прочел его. Его взгляд мгновение задержался на последней фразе: «Вероятно, причиной смерти была асфиксия^[114] от погружения в воду». Видно, и он был потрясен. Я молчал, глубоко опечаленный тем, что жизнь этого прекрасного создания так быстро оборвалась.

Как несчастливо все у нас сложилось! Не только в том, что касалось работы, и не только потому, что Рим была ключом к раскрытию преступления. Ее чудесный образ волновал всех нас, и умных и безумных. Она была созданием нежным и прекрасным, излучающим красоту, дарящим каждому светлые мгновения. Она была как свежий ветерок в пустыне нашей бездушной, пустой и скучной жизни.

Очнувшись от своих мыслей, я поднял голову и, взяв у помощника телефонограмму, машинально написал на ней обычную фразу: «Приказываю произвести вскрытие трупа». И вдруг я понял весь ее ужас. Да, впервые я нашел эту фразу ужасной. Раз уж мы обязаны производить вскрытие трупов, то пусть… Я готов вскрыть трупы половины населения нашего города. Но эту девушку… Эту красоту… Резать ее, чтобы увидеть, что находится у нее внутри? Невозможно! Бросив быстрый взгляд на телефонограмму, мой помощник воскликнул:

– Надеюсь, вы не хотите сказать, чтобы я присутствовал на вскрытии?!

– А кто же, если не ты?

– Это невозможно. Хватит с меня сегодня одного вскрытия! Нельзя сидеть целый день и смотреть, как вскрывают трупы! Я – помощник следователя, а не гробовщик! А кроме того, эта девушка – особое дело…

Подумав над его словами, я простил юношу и после небольшой паузы сказал:

– Ты прав. Рим – особое дело! У кого выдержит сердце присутствовать… Даже если бы мне заплатили двадцать фунтов… Давай телефонограмму, зачеркнем «вскрытие», прикажем похоронить и покончим с этим!

И в самом деле, в нашей власти было распорядиться и так, не подвергаясь порицанию или ответственности. Ведь врач, который осматривал тело сразу после того, как его вытащили из воды, констатировал смерть от асфиксии. Он не обнаружил никаких признаков насильственной смерти. Вскрытие в этом случае ничем не оправдано. Ах, у юристов, как и у закона, всегда есть запасный выход! Они могут вполне логично обосновывать любое действие и бездействие. Не успел я взять перо, чтобы зачеркнуть прежнее распоряжение, как услышал крик на улице.

Подойдя к окну, мы увидели шейха Усфура, бежавшего по дороге с непокрытой головой, без зеленой палки. За ним гурьбой мчались девчонки, мальчишки и целая толпа народа. Словно безумный, шейх выкрикивал:

Ах, как густы и как прекрасны

Ресницы рыбки золотой!..

Одна сверкала серебром,

Как воды Нила – цвет другой,

А эту утопили вдруг

В реке бездонной, голубой!..

Он повторял эти слова без конца. Он стонал, рыдал, жестикулировал, и резкие движения его напоминали жесты хатыбов^[115]. Он то шел, то приплясывал, озираясь по сторонам, пока не скрылся с наших глаз. Мы продолжали стоять у окна и молчали, пораженные этим зрелищем. Невольно я подумал: «Бедняга!»

Вспомнив о телефонограмме, я снова взял перо, но вдруг меня охватили сомнение и тревога.

– Ты слышал, как он выкрикивал: «Утопили… в реке бездонной…»? Кто утопил ее?

– Это бред сумасшедшего! – ответил помощник. – Что же, может быть, начнем следствие на основании бреда помешанного бродяги? Я думаю, лучше будет, если мы похороним девушку и на этом закончим!

Его слова рассеяли мои колебания, и я решительно написал приказ о погребении.

– Ты прав. У меня больше нет охоты заниматься этим делом и всеми, кто связан с ним!

22 октября…

Сегодня я проснулся рано. Большую часть ночи я провел за изучением незаконченных дел. Через неделю начинается новый судебный год, а это означает, что все прошлогодние дела должны быть спешно закончены. Кроме того, придется просидеть в заточении всю неделю, чтобы успеть просмотреть жалобы, которыми набит мой шкаф… Беда с этими жалобами. Их больше, чем клопов в сырых и ветхих стенах нашего учреждения.

Я заметил, что самый бурный поток жалоб обычно обрушивался на мою голову по базарным дням, в четверг. Видно, приезжая каждый четверг на базар, чтобы продать кейлю^[116] кукурузы и купить немного сахару, чаю и бутылочку кунжутного масла, феллах пользуется заодно услугами какого-нибудь базарного писаки, чтобы настрочить «донос» или «заявление» на помощника районного судьи, на старосту или на помощника начальника стражи. Для феллахов это стало установившимся правилом. Отчего это? Не понимаю. Может быть, во всем виноват страшный гнет? Не поселилась ли в самом деле эта «жалобная» болезнь в крови феллахов в результате вековых притеснений?

Но за какие же грехи приходится мне постоянно копаться в ворохах этих несуразных бумаг? Неужели участие в судебных заседаниях и изучение запутанных дел днем, рассмотрение очередных поступающих дел о проступках и происшествиях вечером, а затем ночные выезды на расследование крупных преступлений – все это недостаточный груз для провинциального следователя? Ах, он еще находит время дышать? Так закроем же ему все отдушины кипами этих пустяковых бумаг, присланных из управления маркеза под именем «жалоб», «заявлений», «донесений». Я – человек хрупкого телосложения, с живым воображением и тонкими чувствами, мечтающий вырвать хоть полчасика, чтобы почитать хорошую книгу. И вот я вынужден читать, что произошло между Ситт ад-Дар и ее соседкой Катаиф, как они оскорбляли и поносили друг друга, или донесения о потере печати, протоколы обсуждения дела об осле, сорвавшемся с привязи и убежавшем, о маленьком мальчике, порезавшем ногу стеклом, о том, что сук смоковницы упал на голову барана хаджи Хибаба. Клянусь Аллахом, я понимаю следователя из Верхнего Египта, о котором рассказывают, что однажды, с кипой жалоб переправляясь на лодке к месту работы, он сделал знак лодочнику, лодка сильно накренилась, и все жалобы посыпались в воду.

А сколько хлопот доставляет мне начальник уголовного отдела Абд аль-Максуд-эфенди, в обязанности которого входит своевременно посылать отчет о делах генеральному следователю и в министерство юстиции. Этот человек никогда ничего не делает, а только носит бумаги из одной комнаты в другую и отдает направо и налево приказания. Даже исполнение судебного приговора, входящее в его обязанности, он возложил на своих подчиненных, и вся его работа заключается лишь в том, чтобы кричать на писарей и привратников.

Зато он первым из всех чиновников уходит домой, нацепив предварительно на кончик носа очки в золотой оправе. Через них он бросает многозначительные взгляды на толпящихся в коридорах доверенных, адвокатов и прочих людей, пришедших по своим делам, словно требуя, чтобы все они встали перед ним навытяжку. Он ни о чем не говорит, кроме своих взаимоотношений и связей с крупными чиновниками, раздуваясь при этом от гордости и тщеславия. Когда же я требую у него отчета о работе, он отвечает:

– Я, слава Аллаху, не отличаюсь хвастовством и гордыней.

Как будто я спрашиваю его об этом!

Мне думается, что иногда люди, произнося подобные слова в свою защиту, невольно разоблачают себя. Поэтому в защитительной речи каждого обвиняемого можно найти подтверждение совершенного им преступления, так же как в крови больного можно обнаружить возбудителей его болезни.

Итак, мне предстоит изнурительный труд, чтобы судебный год закончился благополучно. Я велел закрыть все двери и уединился с бумагами, которые буду перелистывать, как мне заблагорассудится.

Работая, я вспомнил поговорку: «Отколи камень от горы – она зашатается». Кто придумал эту поговорку, наверно, имел в виду горы денег и золота. А гора жалоб имеет способность только расти, не уменьшаться и не исчезать. Да разве обитатели нашей планеты перестанут жаловаться, пока они остаются людьми?

Углубившись в работу, я не слышал легкого стука в дверь. Она открылась, и передо мной предстал полный мужчина. Широко улыбаясь, он подошел ко мне. За ним с двумя сумками шел слуга. Вот так сюрприз! Ведь это же мой коллега, следователь из Танты^[117]. Что это он привез в своих сумках? Коллега не дал мне вымолвить слова. Он велел слуге поставить сумки на пол и удалиться. Не успели мы остаться наедине, как, встав в театральную позу, он произнес:

– Я свалился прямо с неба, и ты поймал меня.

Я взглянул на свои худые, слабые руки и перевел взгляд на его тучное тело:

– Я поймал тебя? И со мной ничего не случилось?

– Слушай! Дело серьезное. Ты слывешь среди нас энергичным и гуманным человеком.

Меня сразу охватило беспокойство. Я вдруг сообразил, что мой коллега не может прервать свою работу в Танте в такое бурное время, в дни праздника рождения аль-Бадави^[118]. Ведь сейчас в городе толпы приехавших на праздник, и возможны всякие события и происшествия, всегда сопутствующие скоплению народа. А он все бросил и приехал ко мне. Видно, ему нужны моя энергия и гуманность для основательной помощи! Какой? Я встревожился, мне захотелось скорее узнать, чего он от меня хочет:

– Я к твоим услугам.

Услышав эти ободряющие слова, он поцеловал меня в голову и произнес, словно нищий:

– Да продлит Аллах твои дни…

Затем отскочил и склонился над своими сумками:

– Значит, можно?

Я ответил, высоко оценив про себя его тонкий такт и соблюдение приличий во время визита:

– Совсем не обязательно приходить с подарками!

Тогда он открыл одну из сумок. Я ожидал увидеть по меньшей мере жареный горошек к празднику рождения аль-Бадави и праздничную халву. Но он вытащил кипу жалоб, положил их на мой стол и скромно промолвил:

– Дарим тебе, сколько можем.

Я с ужасом посмотрел на бумаги и невнятно пробормотал:

– Да сжалится надо мной Аллах!

А гость стал вытаскивать из сумок пачку за пачкой, приговаривая:

– Пророк принял подарок.

Что же я мог ответить человеку, называющему подобное приношение «подарком»! В душе я проклинал обычай, обязывающий нас помогать друг другу. Этого принципа мы должны постоянно придерживаться, в работе от нас требуется солидарность. Такой обычай дает право следователю, например, из Асуана вести дела следователя из Александрии.

Я проклинал этот порядок, проклинал гостя и себя самого за свою репутацию энергичного и распорядительного человека по части жалоб. Многие мои собратья следователи переняли мой метод чтения жалоб. Они утверждают, что я читаю их с конца. И это верно. Я не сумасшедший, чтобы читать жалобы с самого начала, как делают некоторые «умные» люди. Ведь если бы я поступал как они, то вряд ли дочитывал их до конца. Никогда я не читаю длиннейшего введения: «Вы, прибежище справедливости, поборник права, истребитель государственного угнетения, о сокрушитель…» – и так далее и тому подобное. Мой взгляд быстро перебегает к последней строке, в которой обычно и заключена вся суть дела. Да и эта суть редко оказывается сутью. В большинстве случаев моя задача – побыстрей избавиться от жалоб, написав на них: «В архив».

Мою энергию и ловкость используют мои коллеги – все те, кто попал в беду, утонув в море чужих дрязг. Но сегодня я не могу помогать другим. Я сам нуждаюсь в помощи, а нежданный гость, как бедствие, свалился на меня с новыми трудными делами. Нет, этого мне не осилить!

Глядя на жалобы, все появляющиеся из сумок, я нахмурился и зло пошутил:

– Вот здорово! Жареный горошек к празднику! Ну и обрадовал!

Коллега ответил мне, потрясая последней кипой:

– Я хотел привезти тебе немного халвы…

Я в ужасе прервал его:

– Такого же сорта, как эта?!

– Но, клянусь Аллахом, я забыл об этом в последнюю минуту, – продолжал он с улыбкой.

– Тогда, слава Аллаху, кажется, все в порядке!

Мой уважаемый коллега рассмеялся. Принесли кофе. С удовольствием выпив его, он прошелся по комнате и, как всегда, подошел к окну. Окинув взглядом домики, стоявшие неподалеку, он подмигнул мне:

– А вон в том доме – девица недурна!

Я поспешил к нему и оттащил его от окна.

– Я думал, что ты поумнел и бросил нести всякий вздор!

Коллега, хохоча, уселся на стул.

– Как же я могу бросить подсматривать за женщинами, раз это у меня в крови?

Он стал вспоминать дни, когда мы работали вместе. Закурив мою сигарету, он воскликнул:

– Помнишь, как мы с тобой стояли у окна в Дируте и искали глазами женскую рубашку, отделанную кружевами, желая удостовериться, что в городе есть женщины?

И верно, ведь наша страна – на грани варварства. Жизнь в Верхнем Египте пугает обитателей Нижнего Египта помимо прочего еще и потому, что женщина в Верхнем Египте – призрак, видеть ее запрещено. Да и сама она настолько грубое создание, что мало чем отличается от мужчины. В ней нет и следа женственности. И по внешности и по духу люди Верхнего Египта, мужчины и женщины, подобны выжженной земле. И не удивительно, ведь эти темные люди лишены даже воды – источника человеческой жизни.

Выпуская струи дыма через нос и рот, мой друг продолжал:

– Да проклянет Аллах эту страну! Готов побиться об заклад, что если жителей Дирута заставить обнажить головы, выяснится, что девяти десятым населения сделана трепанация черепа после драк дубинками.

Я кивком подтвердил его слова и спросил:

– А Абнуб?

– Еще хуже!

И он махнул рукой так отчаянно, что я рассмеялся. Мне вспомнились и другие смешные вещи, которые я читал об этом селении. Где-то в Европе или Америке была опубликована статистика преступлений во всем мире. Таким образом стало известно, что на земле первое место по преступности занимает Чикаго, второе Абнуб, а затем уже идут другие известные города мира.

Если бы не маленькое примечание на полях статистического отчета, я наверняка подумал бы, что Абнуб – город в Америке. Но там разъяснялось, что он находится в Верхнем Египте. Я был поражен тем, что такой маленький городок занимает, хотя бы по количеству преступлений, столь выдающееся место среди известных городов мира!

Чикаго и Абнуб – два полюса низких человеческих инстинктов на земле! Первый знаменит, так сказать, цивилизованной преступностью, второй – преступлениями, характерными для кочевой бедуинской жизни во всем ее своеобразии.

Характер преступлений в цивилизованном обществе существенно изменился как в смысле целей и методов, так и в отношении применяемого оружия. Цивилизованные преступники используют броневики и пистолеты, пулеметы и взрывчатку для нападения на могущественные банки и финансовые учреждения, после чего скрываются с огромными суммами денег в укромные места. А вот преступление, порожденное инстинктами, – его совершают, завернувшись в галабию, с дубинкой, топором или ружьем в руках. Проливают кровь слабого человека, мстя ему за то, что он оскорбил чью-то честь, о которой судят с точки зрения вековых обычаев.

В одном случае действует жажда обогащения, в другом – веления варварских традиций. В этом разница между цивилизацией и варварством, между тем, чем занят ум цивилизованного преступника, и тем, о чем помышляет преступник отсталый! Да, зло всегда остается злом. Однако зло, вызываемое крупной целью, намного страшнее зла, порожденного целью ничтожной. Великая цивилизация не рассеяла зла и не уничтожила преступления. Появились великое зло и великое преступление!

Я повернулся к умолкшему коллеге:

– У меня нет больше сил. Я устал от этой провинции, устал от здешней неразберихи!

– Ничего не поделаешь!

– Я соскучился по Каиру. Забыл, как выглядит столица моей страны. Хочу, о люди, вести следствие по другим преступлениям, хочу разбирать дела преступников, одетых в дорогие пиджаки и брюки!

– Что ж, перемещения по должности будут в ноябре.

– Полагаю, что уже пришла моя очередь перевестись в Каир?

– В Каир переводят не в порядке очередности. У тебя есть какая-нибудь рука?

– Нет.

– Тогда тебе суждено жить и умереть в провинции.

– А наши коллеги будут всю жизнь наслаждаться в Каире, и это навсегда?

– Они также подвергаются перемещениям, но несколько иного характера. Следователь из Аль-Муски переезжает на следственную работу в Аль-Азбекию, следователь из Шубра – в Аль-Халифу, следователь из Ситт Зейнаба^[119] – в центр города. Да, перемещения происходят, но из рая, то есть столицы, не изгоняют. Однако мы видим, что их превосходительства все-таки недовольны. Один говорит: «Шубра, вот досада, Шубра очень далек от моего дома в Аз-Замалике!..^[120] А другой возмущается: «Как это я перейду следователем в район Ситт Зейнаб, ведь он так демократичен!» Что касается вашего превосходительства, да и моего тоже, то вы, если пожелает Аллах, наверняка попадете отсюда в город Фашн^[121]. А я из своей Танты, безусловно, попаду в город Таму или Манфалут^[122]. Если кто-нибудь из нас вздумает пожаловаться или протестовать, будет только хуже. «Что за капризы у этих следователей! Пожалуйста, отправляйтесь без разговоров туда, куда вас посылают!»

Я печально опустил глаза. Остается одно – терпение. Не стану я призывать на свою голову еще новое несчастье.

Вздохнув, я промолвил:

– Ну что же! Ничего не поделаешь! С нами Аллах! Но такие вещи отбивают у людей желание работать.

Взгляд мой снова упал на бесчисленные кипы бумаг, и я почувствовал, что у меня окончательно пропал всякий вкус к работе.

Мой друг заметил:

– Дело!.. Это последнее из того, что заботит наших высокопоставленных господ больших начальников! Прежде всего – протекция, а потом уж интересы дела. Хочется вашему превосходительству работать или нет – вопрос не имеющий ни малейшего значения и совсем не интересующий наше начальство.

Взглянув на часы, он извинился и быстро поднялся. Я стал горячо его удерживать. Ведь когда вместе вспоминаешь прошлое, хоть немного отдыхаешь и утешаешься…

– Сядь! Хочешь, пообедаем вместе?

– Нельзя. Я все бросил, а ведь сегодня праздник. Пожалуйста, разреши мне…

Он поблагодарил меня, попрощался и сказал, указывая на кипы жалоб, которые принес с собой:

– Да пошлет тебе Аллах желание потрудиться над моими подарками. В другой раз я принесу тебе халву. В самом деле халву: горох, казинаки, халву с орехами, миндаль, фисташки…^[123]

– Ну хорошо, можешь идти. У меня уже и так слюнки текут.

Я с улыбкой проводил его до дверей, и он вышел, а я вернулся к своему столу, но там меня ничего не ждало, кроме досады, неудовлетворенности и уныния. Взгляд мой опять остановился на пачках жалоб, и я почел за благо продолжать свою работу, не тратя времени на бесполезный ропот. Никто, кроме этих четырех стен, в которых томится моя душа, не увидит и не заметит, как мне тяжело.

Я взял ручку, придвинул к себе одну из пачек, открыл ее и прочел: «О приют справедливости…» Не удержавшись, я громко рассмеялся. Это я-то – «приют справедливости»? А где она, эта справедливость? Я понятия о ней не имею, нигде ее не видел. Нам никто никогда ее не показывал. От меня требуют, чтобы я занимался людскими жалобами, а сами не могут снизойти до моей собственной жалобы, до жалоб сотен моих коллег. Мое перо побежало по бумагам, и на большинстве из них я начертал: «В архив». Вошел Абд аль-Максуд-эфенди, неся новые кипы бумаг. Я в ужасе воскликнул:

– Это еще что такое?

– Последние дела о проступках. Пожалуйста, распорядитесь ими.

Затем он повернулся и позвал служителя:

– А теперь давай преступления, мальчик.

И снова обратился ко мне:

– Что мы будем делать с оставшимися преступлениями?

Он положил передо мной папки с делами. На обложке верхней папки я прочел: «Дело Камар ад-Дауля Альвана», – и вспомнил, что расследование этого дела ничего не дало и преступник не обнаружен. Не обнаружен и никогда не будет обнаружен.

Странно, от нас требуют, чтобы мы установили личность преступника в таком запутанном деле, в то время как мамур и полиция с головой погрязли в подтасовке результатов выборов. Я же погряз в чтении бесконечных жалоб, всевозможных донесений и целые дни просиживаю на заседаниях. Если бы мы имели тайную полицию на современный лад, как в Европе и во всем цивилизованном мире, следователь мог бы заниматься только расследованием уголовных дел. Везде серьезно относятся к человеческой судьбе, у нас же никто этим как следует не занимается и деньги щедро расходуют лишь на пустяки. Когда же речь идет об установлении справедливых порядков или об улучшении положения народа, то на это отпускают средства так редко и так скупо, прямо скажем, трясущимися руками, словно выбрасывают деньги в море. Слова «справедливость» и «народ» непонятны людям в нашей стране. Эти слова существуют лишь для того, чтобы писать их на бумаге и произносить в эффектных речах, как и многие моральные понятия, о которых в реальной жизни давно забыли.

Почему же от меня ждут серьезного отношения к судьбе господина Камар ад-Дауля Альвана? Еще одна жертва преступления погибла, и история ее закончилась, как сотни подобных историй в нашем и других маркезах страны. Кровь этих жертв дешевле чернил, потраченных на составление протоколов об их смерти. Подобные дела официально заканчиваются у нас простым и удобным способом: «Дело прекращается ввиду неустановления личности преступника. Маркезу предписывается продолжать расследование и розыски». А маркез отвечает готовой, привычной фразой: «Расследование и розыски продолжаются». И все. С этим напутствием дело хоронят окончательно.