Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)

Увидев эту особу, Селим вскочил и, забыв про палку и газеты, поспешил за ней. Широко шагая, он нагнал женщину, которая, плавно покачивая бедрами, шла перед ним спокойно и неторопливо. Ее движения вызывали представление о колыхающихся на спине верблюда носилках.

Селим быстро подкрутил усы, поравнялся с ней, кашлянул и сказал вполголоса:

– Ах! Крошка! Ваш слуга, ханум. Что прикажете, экипаж или автомобиль?

Женщина сразу узнала его голос, остановилась и грустным, разочарованным тоном произнесла:

– Это ты, сохрани тебя Аллах!

– Заннуба! – смущенно пробормотал ошеломленный Селим.

Она печально улыбнулась из-под покрывала и устремила беспокойный взгляд на кофейню Шхаты, словно кого-то там искала.

– Ха-ха! – засмеялся оконфуженный Селим, стараясь замаскировать свое смущение. – Награди тебя Аллах! А я думал… Впрочем… Ты куда идешь?

– Я? – с отсутствующим видом переспросила Заннуба, мысли которой были далеко.

– Да, кстати, – быстро произнес Селим, как будто вспомнив что-то очень важное. – Мабрук только что вошел в дом доктора.

Он ждал ответа и объяснений, но Заннуба побледнела и долго молчала.

– Кто? – наконец спросила она.

Селим пристально посмотрел на нее.

– Кто, кто? Я же сказал: Мабрук.

Заннуба наконец очнулась.

– Мабрук? – повторила она. – Ну так что? Он пошел по делу.

– По делу?

– Ну да. Он должен вернуть Саннии Хильми платье, с которого я снимала выкройку.

Селим удовлетворился ответом и замолчал. Потом он удивленно сказал:

– Для того чтобы пройти два шага, эта скотина надевает свой выходной кафтан!

Заннуба рассеянно ответила:

– Он всегда так одевается, когда идет туда.

Селим широко раскрыл глаза.

– Чудеса… Значит, он всегда так одевается, когда идет в квартиру доктора Хильми?

– И правильно делает, – заметила Заннуба, все время думая о другом. – Ему не хочется быть на людях неряхой.

– Так, – недоверчиво пробормотал Селим. – На его месте… Впрочем… Ты куда идешь?

Заннуба замялась и, смущенно взглянув на Селима, ответила:

– Я?.. Мне нужно сходить к Зухре. К портнихе.

– Это в аль-Багале? – спросил Селим.

– Да, – поспешно подтвердила она.

Селим сделал движение, собираясь идти, и сказал:

– Хорошо. А я пойду назад. Передай от меня привет Зухре. Она недурна и неплохо шьет.

Он распрощался и пошел обратно к кофейне, а Заннуба в нерешительности продолжала стоять на месте. Казалось, ее терзали какие-то страшные сомнения. Она пыталась в них разобраться, но мысли ее путались, и она явно не знала, на что решиться.

Наконец, бросив последний взгляд на кофейню, Заннуба печально отвернулась и не спеша направилась к площади Ситти Зейнаб. У мечети она остановилась и долго смотрела через решетку на гробницу внучки пророка, покрытую роскошной росписью. Потом с грустью прочитала про себя фатиху^[20].

На площади Ситти Зейнаб была конечная остановка омнибуса «Суарес». До прохожих то и дело доносился громкий голос кондуктора:

– Ялла! В Муски! К Ситти Нафисе! В Муски! Муски! Муски!

Эти возгласы заставили Заннубу очнуться. Минуту она колебалась, потом, вдруг приняв решение, твердыми шагами направилась к остановке и быстро вошла в первый отходивший вагон.

Пробираясь по старым улицам и переулкам, минуя древние кварталы Каира, «Суарес» через полчаса подошел к Муски. Большинство пассажиров вышло, а оставшиеся в вагоне с любопытством смотрели на улицу. По обеим сторонам ее тянулись бесчисленные магазины и лавки, выставившие свои разнообразные товары: шелковые и бумажные ткани, украшенные шитьем и сверкающими металлическими кружочками, ювелирные изделия из золота и блестящей рыбьей чешуи, ботинки и туфли на высоких каблуках и с бантиками, самого модного фасона, галантерею, кружева, постельное и столовое белье, посуду – медную и фарфоровую, даже ложки и поварешки, деревянные и металлические, словом – все можно было найти на этом знаменитом торжище.

В Муски была, как всегда, страшная давка, и «Суарес» с трудом прокладывал себе дорогу среди толпы. Люди кишели на узкой улице как муравьи. Раздавались громкие голоса, кричали и шумели все: продавцы, покупатели, зеваки. Торговцы громко расхваливали свой товар, отбивая друг у друга клиентов. Они божились и клялись честью, ручаясь, что материал отличный, а цены ниже, чем у других: «Чистая находка! Выгодный случай! Купец отвечает!» Покупатели и покупательницы разглядывали товары и спорили. Они щупали материю, смотрели на свет, терли, исследуя ее прочность, торговались и препирались. Поднимался крик, умножались клятвы, громче звучали настояния и заверения, пот струился по лицам.

Ко всему этому шуму и гаму примешивался звон стаканчиков продавца лакричной воды, который сновал в толпе, прижав к животу свой красный кувшин и держа в руке медную кружку. Кусок льда, всунутый в горлышко кувшина, не доходил до напитка и не мог охладить его. Предназначался он только для оправдания крика торговца:

– Береги зубы! Я продаю напитки, и мне нет дела до твоих зубов!

Потом продавец бренчал стаканчиками и кричал совсем на иной лад:

– Терпение прекрасно! Бедность без долгов – вот настоящее богатство! Береги зубы! Береги свои зубы!

Пассажиры «Суареса» с интересом смотрели на все это из окна. Но Заннуба сидела не шевелясь, застывшая, неподвижная. Сегодня ее не интересовал Муски и то, что там происходило. Только когда ей надо было выходить, очнулась она от охватившей ее задумчивости.

Омнибус остановился в квартале Сидна аль-Хусейн, и Заннуба вышла. Она, по-видимому, хорошо знала дорогу и, едва ступив на землю, быстро двинулась вперед, переходя из улицы в улицу, из переулка в переулок, ни на что не обращая внимания, нигде не задерживаясь.

В конце квартала находился маленький темный тупик, куда чужой в этих краях человек не забрел бы даже случайно. Туда-то и направилась Заннуба. После четверти часа ходьбы она остановилась у последнего дома и, немного поколебавшись, осторожно постучала.

Через мгновение дверь приоткрылась и за нею показалась старуха. Она устремила на посетительницу мрачный, вопросительный взгляд, и Заннуба смущенно пролепетала:

– Я к шейху Симхану…

– Проходи, – сурово сказала старуха и посторонилась.

Заннуба вошла, женщина заперла за ней дверь. Она провела ее в просторную, скудно обставленную комнату и жестом указала на свободный тюфячок, лежавший на полу возле молодой женщины, кормившей грудью ребенка.

– Посиди, отдохни, пока придет твоя очередь, – сказала она и исчезла за дверью, в другом конце комнаты.

Заннуба присела на тюфячок и окинула взглядом помещение. Она увидела нескольких женщин, как и она расположившихся на полу в ожидании своей очереди. Они безмолвно сидели, сбившись в кучку, обратив лица к дальней двери, не сводя с нее глаз, словно перед ними находились ворота в святилище. На всех лицах было одинаковое выражение – казалось, их объединяет единая, общая мысль. Так выглядят люди во время соборной молитвы. В эти мгновения душа освобождается от своей телесной оболочки, и человек забывает о себе, чтобы слиться с другими и соединиться в одном месте – в михрабе^[21].

Охваченная теми же чувствами, что и остальные женщины, Заннуба на минуту забылась и сидела, застыв, молча, как они, глядя на дверь. Наконец она наклонилась к своей соседке и ласковым шепотом спросила:

– Ты, сестрица, тоже к шейху пришла?

– Да, сестрица, – ответила женщина, поднимая на нее глаза.

Сунув ребенку полную грудь, она со вздохом добавила:

– Вот из-за мальчика, болеет он у меня.

Заннуба пододвинула к ней свой тюфячок и осторожно наклонилась над ребенком.

– А что с ним такое, да поможет ему Аллах!

Женщина приподняла синее одеяльце, закрывавшее лицо малыша.

– Глаза у него болят. Посмотри!

Заннуба увидела, что глаза ребенка разъедены трахомой.

– А к доктору ты его носила? – спросила она.

Женщина укоризненно взглянула на нее и с глубочайшим убеждением воскликнула:

– К доктору? Да разве они что-нибудь понимают, эти доктора? Я все делала, все перепробовала. Чего только ему не прописывали, один Аллах знает! Ведь нет ничего лучше патоки, девичьей сурьмы, магрибской примочки, пиявок. Я прикладывала даже припарки из горячего ослиного навоза, ничего не помогло, подумай только!

Заннуба простодушно спросила:

– А шейх Симхан понимает в этом?

Огорченная глупостью Заннубы, женщина покачала головой и воскликнула:

– Понимает? Ты спрашиваешь, понимает ли он? Видно, ты, сестрица, ничего о нем не слыхала? О, горе! Разве тот, кто сказал тебе про шейха Симхана Сиутского, ничего не говорил об его чудесах?

– Мне много о нем говорили, – из вежливости ответила Заннуба, – но я еще ни разу к нему не обращалась.

Женщина быстро затараторила:

– Никто лучше меня не знает его силы, сестрица. До этого мальчика я не рожала, да не пошлет тебе Аллах такой беды! А чего только я не делала, чтобы забеременеть! Горе мое! Что со мной было! Муж мой только и думал что о сыне, днем и ночью мне говорил: «Эй, жена, если не родишь, женюсь еще раз, приведу другую жену». Скажи, сестрица, что мне было делать? Аллах знает, я не забыла ни одного зелья или лекарства, ни одного колдовства или снадобья, все перепробовала, да только, клянусь твоей жизнью, без всякого толку. И вот как-то одна соседка, да пошлет ей Аллах благополучие, говорит мне: «Сходи-ка ты, сестрица, к одному человеку, шейху Симхану, что живет за Сидна аль-Хусейн. Люди многое про него толкуют». И, клянусь Аллахом и твоей жизнью, она не соврала. Только месяц прошел, как он дал мне амулет, и вот уже я почувствовала что-то в животе и от радости завопила.

– И ты забеременела? – с наивным удивлением спросила Заннуба.

– Конечно, сестрица, да пошлет тебе Аллах того же! Через месяц после того, как надела амулет. Чего ж тебе еще?

Дверь в глубине комнаты открылась, и на пороге появилась старуха. Она подала знак женщине с ребенком, сурово говоря:

– Ялла! Иди! Твоя очередь.

Соседка Заннубы нагнулась к ребенку и посмотрела на него.

– Сестрица, – сказала она, – мальчишка мой задремал. Он, бедняжка, всю ночь не спал! Если торопишься, иди вместо меня.

Заннуба поспешно встала и поблагодарила женщину, призывая на нее милость Аллаха, пророка и Сидна аль-Хусейна: «Да помогут они тебе и пошлют исцеление твоему ребенку!» Потом она быстро направилась к двери и последовала за старухой.

Переступив порог, Заннуба очутилась в комнате шейха. Это было квадратное, скудно освещенное помещение, с одним маленьким, забранным железной решеткой окном под самым потолком. Вокруг небольшого стола, под которым лежал старый персидский ковер, было разбросано несколько тюфячков.

Посреди комнаты возвышалось нечто вроде клетки, покрытой плотным черным покрывалом. На ней стояли в ряд старые медные подсвечники. Маленькая, как форточка, дверца клетки была скрыта позолоченной решеткой.

У дверцы сидела женщина средних лет, ожиревшая, но еще миловидная. Это была жена шейха, только она имела право общаться с ним через позолоченную дверцу и передавать его ответы посетителям. Самого же шейха никто никогда не видел и не слышал. Зачем он был заперт в этой клетке, не знал ни один человек, да, вероятно, никто и не спрашивал. Людям было известно только, что шейх Симхан Сиутский наделен скрытой силой, посвящен в великие тайны и находится в постоянном общении с обитателями преисподней, да охранит нас от них Аллах, милостивый, милосердный!

Заннуба застыла на месте, не отводя глаз от клетки. Наконец жена шейха жестом предложила ей подойти ближе и присесть возле нее на один из тюфячков. Когда Заннуба села на указанное ей место, женщина пристально посмотрела на нее и негромко спросила:

– Ну как, ты решилась?

– Да, – неуверенно ответила Заннуба. – Вот только…

Женщина наморщила лоб, прикрытый черной повязкой.

– Что – только?

– Гинея… Дорого очень… – смущенно пролепетала Заннуба.

На губах жены шейха появилась презрительная усмешка.

– Дорого? – повторила она. – Одна гинея, и это дорого? За такое дело? Чтобы получить то, о чем ты мечтаешь? Вот если бы я тебе сказала – пять гиней, как той госпоже, что только что вышла…

– Клянусь пророком, – едва слышно произнесла Заннуба, – будь я богата, я не стала бы торговаться.

– Молись за пророка, сестрица, – мягко сказала жена шейха. – Уж не думаешь ли ты, что я требую эти деньги для себя? Что они пойдут к нам в карман? Как бы не так! Мы ни в чем не нуждаемся. Аллах к нам милостив! На твою гинею, имя Аллаха над тобой, мы купим, не в обиду тебе будь сказано, белого барашка, зарежем его у этой двери и вымажем порог его кровью. После этого по воле Аллаха и с благословения святых, которые нас слышат, для тебя откроются ворота радости и счастья.

Сердце Заннубы забилось быстрее, она на мгновение смущенно опустила глаза, но затем к ней вернулось ее обычное спокойствие. Вынув из-за пазухи платок, она развязала узелок, достала гинею и дрожащей рукой положила ее на стол.

– Только барашек? Ни амулета, ничего больше? – спросила она.

– Будет, сестрица, все будет, – ответила женщина, украдкой поглядывая на лежавшую на столе гинею. – И амулет, и всякие куренья, и гороскоп. Я знаю, чем тебя надо окуривать, не беспокойся. Будут и гашиш, и латунь, и ярьмедянка, анзарут, молочай и «чертова ресница». И амулет тебе тоже нужен, носи его постоянно и никогда не снимай, потому что имя Аллаха над тобой, ты ведь султанской крови, нежная, слабая. Подожди, я спрошу про тебя шейха.

Приблизив губы к позолоченной дверце, она крикнула:

– Шейх Симхан!

Послышался слабый голос, словно голос покойника, восставшего из могилы в «день сбора»^[22]. Он еле доносился из темной глубины клетки.

Женщина быстро обернулась к Заннубе.

– Говори скорей, как тебя зовут и как зовут твоего отца и деда?!

– Заннуба, дочь Рагаба, сына Хаммуды, – поспешно ответила Заннуба.

Женщина снова обернулась к дверке и крикнула:

– Шейх Симхан, ее зовут Заннуба, дочь Рагаба, сына Хаммуды!

Наступила глубокая, пугающая тишина, и затем снова раздался слабый, далекий, невнятный шепот. Женщина приникла ухом к дверке, напряженно прислушиваясь. Заннуба внимательно следила за ней, глаза ее горели нетерпением. Вытянув шею, она старалась уловить хоть несколько слов.

Скоро женщина отошла от клетки и сообщила Заннубе повеления шейха.

– Слушай! Шейх говорит, что нужно немного волос. Но только обязательно с середины головы, с самой макушки.

– Чьих волос? – еле слышно пробормотала Заннуба, изнемогая от смущения.

– Как это чьих? – переспросила жена шейха, насмешливо поглядывая на нее. – Того, кто у тебя на уме, конечно.

– Немного волос? – нерешительно переспросила Заннуба.

– С середины головы, с самой макушки, – подтвердила жена шейха. – Смотри не забудь. Будь половчее, поговори с цирюльником, который его стрижет. Подмигни ему, пусть достанет то, что тебе нужно. Послушай еще, сестрица. Шейх говорит, что необходимо сердце удода-сироты.

– Сердце удода? – растерянно повторила совершенно озадаченная Заннуба.

– Смотри не забудь удода-сироты, – подтвердила женщина. – Сердце удода-сироты.

– И это все? Больше ничего не надо?

– Принеси сначала это. Такой амулет никогда не обманет. Шейх говорил из-под земли. Он лучше всех умеет колдовать и творить чудеса. У кого есть такой амулет, все равно мужчина или женщина, найдет то, что ему надо, у себя под ногами.

Заннуба почувствовала себя на верху блаженства и зарделась от радости.

Глава четвертая

Был яркий, совсем весенний полдень. На ясном голубом небе ни облачка. Солнце, это вечно юное божество Египта, заливало Каир своими жгучими лучами, и только пьянящий ветерок с Нила немного смягчал зной.

Заннуба и Мухсин сидели на крыше, расстелив маленькую циновку у стены соседнего дома, чтобы воспользоваться ее тенью. Эта стена отгораживала их крышу от крыши доктора Хильми.

Заннуба задумчиво вышивала платье. Мухсин, в своем новом костюме, сидел с книгой в руках и рассеянно листал страницы, не обнаруживая особого интереса к чтению. Оба молчали, занятые своими мыслями.

Наконец Заннуба очнулась и решила нарушить молчание. Не отрываясь от работы, она задумчиво спросила Мухсина:

– Что это у тебя за книга?

– Диван^[23], – кратко ответил Мухсин, не поднимая глаз.

Заннуба подтолкнула иглу наперстком.

– Какой диван?

Мухсин промолчал. Заннуба вздохнула и сказала, отрезая кусочек материи:

– Горькая моя доля! Если бы я была грамотной! Мне не хватает только уменья читать и писать.

Мухсин поднял голову и с насмешливой улыбкой посмотрел на нее.

– Только этого? – спросил он.

Не замечая насмешки, Заннуба подняла платье и, откинув голову, внимательно рассматривала вышивку.

– Посмотри, Мухсин! – сказала она с удовлетворением. – Завтра оно уже будет готово!

Мухсин взглянул на платье без особенного любопытства, но вдруг вспыхнул и пылко, с преувеличенным восторгом воскликнул:

– Аллах! Как красиво!

Помолчав немного, он смущенно добавил:

– Фасон совсем такой же, как у…

– Саннии, – с гордостью подхватила Заннуба. – Такой же фасон, как у нового платья Саннии Хильми. Точь-в-точь такой же! Ты его уже видел?

Мухсин вздрогнул.

– Видел?.. Кого? – запинаясь, спросил он.

– Ее платье. Новое платье Саннии? Ты еще не видел его? С ума можно сойти! Самая последняя мода! Сейчас ты его увидишь своими глазами. Скоро Санния поднимется на крышу и передаст его мне.

Сердце Мухсина сильно забилось, он недоверчиво взглянул на тетку. Заннуба продолжала, подняв голову и глядя поверх стены на соседнюю крышу.

– Я просила ее еще утром. Не понимаю, почему она опаздывает.

Мухсин встрепенулся.

– Она сейчас сюда придет? – спросил он. – Я хочу сказать… Ее платье… То есть… платье…

Он совсем запутался и умолк, потом опять взволнованно заговорил, не в силах совладать с охватившей его радостью.

– Да, да, тетя! Я обязательно должен видеть образец твоего нового платья. Я хочу на него полюбоваться. Если бы ты только знала, тетя!.. Мне хочется, чтобы ты всегда была нарядно одета. Красивая женщина должна быть нарядной.

– Конечно, – спокойно ответила Заннуба, продолжая рассматривать свое новое платье.

– Правда! – горячо продолжал Мухсин. – Знаешь, тетя, завтра люди будут сходить по тебе с ума. Клянусь великим Аллахом, завтра ты будешь так нарядна, что все скажут: «Посмотрите, какая красавица!»

Заннуба, точно молоденькая девушка, скромно опустила глаза и сказала вполголоса:

– Ну, это уж слишком…

Вдруг у нее мелькнула какая-то новая мысль. Она нахмурилась и машинально принялась за вышивку, сосредоточенно что-то обдумывая.

Мухсин весело болтал, и Заннуба, затаив радость, слушала его комплименты, продолжая думать о другом.

Наконец ей показалось, что она нашла верный путь к достижению своей цели. Повернувшись к Мухсину, она сказала неестественно кротким голосом:

– Ты тоже, Мухсин, клянусь пророком, красивый! Твоя новая куртка и брюки очень тебе идут.

– Правда? – по-детски воскликнул обрадованный Мухсин.

– Клянусь Аллахом, – подтвердила Заннуба, глядя на его волосы. – Но только… Вот жалость!..

– Что такое? – тревожно спросил Мухсин.

– У кого ты стрижешься? – нерешительно осведомилась Заннуба.

Мухсин поспешно стал приглаживать волосы, бросая украдкой быстрые взгляды на стену.

– А что? Что с моими волосами?

– Нет… Ничего… – успокоила его Заннуба. – Только твой парикмахер не очень-то искусный мастер.

– Уста Дасуки?

– Не знаю, кто именно. Но разве нет у нас в квартале другого парикмахера?

– А что такое? – спросил Мухсин. – Этот парикмахер стрижет нас всех, и меня и дядюшек.

– И слугу Мабрука? – насмешливо добавила Заннуба.

– Ну так что? – быстро спросил Мухсин. – Что же тут плохого, что он его стрижет?

Заннуба растерянно умолкла, но через мгновенье вернулась к прежней теме.

– Ничего… Я только хотела сказать, что тот, кто носит такой костюм, как ты, должен стричься у парикмахера, который обслуживает почтенных людей.

Мухсин взглянул на тетку, стараясь понять, что у нее на уме. Он тревожно спрашивал себя, зачем она это говорит. Не упрек ли это? Не намекает ли она на появившееся у него стремление к щегольству? Или, может быть, она хочет сказать, что теперь, в этом нарядном костюме, он уже не такой, как его дяди? Но в тоне Заннубы и в выражении ее лица не чувствовалось упрека.

– Ах… Будь я на твоем месте, – продолжала Заннуба, – я стриглась бы только у парикмахера, который обслуживает богатых, уважаемых клиентов. Ведь ты можешь так одеваться, потому что твой отец богач. Или ты не знаешь, где работает хороший парикмахер? Но это легко узнать. У нашего соседа, богатого помещика, что живет под нами, наверно, самый лучший парикмахер.

Мухсин с облегчением вздохнул, поняв наконец, в чем дело.

– У Мустафы-бека? – улыбаясь, спросил он.

В глазах Заннубы мелькнула тревога.

– А ты, плутишка, знаешь, у кого он стрижется? – нерешительно спросила она.

– Конечно, знаю, – с усмешкой ответил Мухсин, искоса поглядывая на тетку. – Я как-то видел его в большой парикмахерской «Салон совершенства», напротив мечети.

Желая узнать точный адрес, Заннуба переспросила: – Напротив мечети Ситти?.. Значит, на площади, рядом с…

Она не договорила. С соседней крыши послышался нежный, мелодичный голос:

– Тетя Заннуба, где ты?

Из-за стенки показалась прелестная головка с блестящими черными волосами. Заннуба подняла глаза, а Мухсин страшно побледнел. Потом лицо его залилось краской. Он застыл на месте и потупился, уставившись в книгу, которую держал в руке.

– Пойди сюда, Санния, – крикнула Заннуба.

Но девушка увидела Мухсина и смутилась.

– Ах! Нет… – мягко сказала она. – Извините… как-нибудь в другой раз…

И прекрасное видение мгновенно скрылось.

Заннуба поднялась и крикнула, стараясь ее удержать:

– Пойди сюда! Пойди сюда, Сусу! Ведь здесь нет никого чужого. Это Мухсин. Не станешь же ты смущаться и прятать лицо от ребенка? Или ты его стесняешься? А ведь ты, да благословит тебя Аллах, училась в пансионе! Пойди сюда!

Санния подошла к стене и очаровательно улыбнулась.

– Я не рассмотрела. Bonjour^[24], Мухсин-бек, – сказала она.

Не поднимая глаз, Мухсин вскочил и взволнованно пробормотал:

– Bonjour, ханум.

Заннуба протянула руку поверх стенки, которая была чуть выше метра, и взяла у Саннии небольшой сверток.

– Это платье? – спросила она. – Давай его сюда, сестрица. Влезь на стенку и прыгай к нам.

– Я не могу сейчас посидеть с вами, тетушка, – ответила Санния извиняющимся тоном. – Мама хочет, чтобы я поиграла ей на рояле.

– Сейчас?.. – удивленно спросила Заннуба.

– Да, сейчас, – с улыбкой ответила Санния.

– Посиди хоть пять минут, – настаивала Заннуба. – Ну что значат пять минут? Посиди, а потом мы вместе спустимся к вам.

– Правда, тетя? – радостно воскликнула Санния.

– Да, клянусь Аллахом. Но сначала посиди с нами и посмотри, как я скроила платье.

– Хорошо, раз тебе этого хочется. Дай, пожалуйста, руку, тетя!

И, опершись своей нежной рукой на широкое плечо Заннубы, Санния спрыгнула на циновку.

– Вот я и у вас! – весело сказала она.

Женщины уселись рядом, а Мухсин, постепенно отодвигаясь от них, оказался на самом краю циновки. Продолжая болтать, Заннуба взяла сверток и развернула его.

– С каких это пор твоя мама любит слушать игру на рояле? – удивленно спросила она.

– Мама всегда с удовольствием слушает музыку. Особенно когда утомлена. А сегодня она одна дома, у нее нет ни визитов, ни выездов и вообще никаких дел. Папа, как всегда, с раннего утра сидит у аптеки аль-Джавали. Да, тетя, клянусь пророком, мама сегодня хотела сделать тебе визит, а я ее не пустила.

– Почему, Санния? Как жалко! – укоризненно сказала Заннуба.

– Я знала, что ты занята, вышиваешь платье, и боялась, что ее посещение оторвет тебя от дела, – весело ответила девушка, указывая на платье Заннубы. – Разве я нехорошо сделала?

Заннуба погладила ее по плечу.

– Какая ты милая и деликатная, Санния! Но, клянусь пророком, ты была не права. Чем же твоя мама могла мне помешать? Впрочем… Но давай скорее посмотрим, правильно ли я скроила платье, и пойдем вниз. Не годится оставлять твою маму одну.

Взяв свое платье, она показала его Саннии.

– Вот мое новое платье, сестрица, храни его Аллах! Взгляни, какой материал! Самый лучший крепдешин. Конечно не такой, как твой, но что поделаешь! Мне надоело бегать по магазинам… ведь я нашла эту материю, когда у меня уже ноги подкашивались от усталости. Но она хороша. Не думай, что это дешевая материя… Она стоит столько же, что и твоя, клянусь жизнью! Пойди спроси сама! Посмотри, Мухсин. У меня будет точно такое же платье, как это.

Лицо мальчика запылало огнем. Дрожащим голосом он восторженно воскликнул:

– Изумительно красивое платье!

Заннуба легко ударила Саннию по руке.

– Видишь, Сусу! Твое платье ему нравится!

Санния подняла глаза и посмотрела на Мухсина.

Опустив голову, он, запинаясь, подтвердил:

– Очень нравится!

Стараясь не смотреть на девушку, он машинально протянул руку за книгой. Заметив его смущение, она улыбнулась и отвела от него свои черные, как у газели, глаза, обрамленные длинными ресницами. Взглянув на книгу, которую Мухсин держал в руке, она скромно, но не без милого кокетства спросила:

– Это роман?

Не глядя на нее, Мухсин пальцем указал на заглавие и ответил:

– Нет, это диван. Михьяра ад-Дейлеми^[25].

– Вы любите стихи? – спросила Санния своим нежным голосом.

Мухсин снова смутился, но, решив быть смелей, поднял голову, вспыхнул и, улыбаясь, ответил:

– Да! А вы, ханум?

– Я? Откровенно говоря, я предпочитаю романы. Но люблю также некоторые песни и стихи. Иногда я пою их, аккомпанируя себе на рояле.

Заннуба опустила платье на колени и, повернувшись к Саннии, воскликнула:

– А ведь Мухсин тоже поет, сестрица. Ты не знала, что он поет? Какой у него голос, Санния-ханум! Разве я тебе не говорила, что он, да благословит его Аллах, пел в ансамбле певицы госпожи Шахлы?

– Ты шутишь! Неужели это правда? – удивленно воскликнула Санния.

Она вопросительно взглянула на Мухсина, но мальчик, избегая ее взгляда, листал страницы книги. Наконец он произнес вполголоса:

– Это было давно.

– Это правда, что ты пел в ансамбле? – весело улыбаясь, спросила Санния.

На этот раз Мухсин посмотрел девушке в лицо, но опять быстро опустил глаза, ослепленный взглядом ее изумительных глаз.

– Да, пел, иногда.

– Мухсин, – попросила Заннуба, – спой нам: «Твой стан – эмир ветвей».

– Песню знаменитого Абд аль-Хаммули? – радостно вскрикнула Санния. – Но кто же может ее спеть? Это старинная песня, очень трудная.

– Мухсин ее знает, да хранит его имя пророка! – гордо ответила Заннуба, – Спой, Мухсин.

Мальчик снова вспыхнул.

– Я уже не знаю ее. Забыл, – пробормотал он.

– Может быть, Мухсин-беку трудно петь без аккомпанемента? – лукаво спросила Санния.

Мухсин энергично закивал головой.

– Да! Конечно! Совершенно верно.

Заннуба искоса взглянула на него.

– Ах, лгунишка! Ведь только вчера ты пел мне ее в столовой. Ты просто стесняешься.

– Нет, нет, – возразил Мухсин, подняв голову и стараясь говорить смелее. – Вчера я пел потому, что ты била в суповую тарелку вместо бубна.

Санния громко засмеялась, ее ровные зубы блеснули, как нитка жемчуга. Мухсин не понял, чему она смеется. Ведь он сказал это просто так, не претендуя на остроумие. Он внимательно и настороженно взглянул на девушку и, поняв, что ему действительно удалось ее рассмешить, весь вспыхнул от радости и гордости. Он почувствовал какое-то сладостное волнение. Никогда не испытывал он ничего подобного.

Санния встала и, улыбнувшись, предложила:

– Ну, а если вместо бубна будет рояль?

– Клянусь пророком, ты умница! – закричала Заннуба. – А твоя мама ничего не будет иметь против?

– Почему же? Наоборот! – весело ответила девушка. – Мама так любит песни покойного Абд аль-Хаммули! Когда он еще жил, а мама была маленькой, она часто его слушала.

Заннуба обернулась к Мухсину и сказала, вставая:

– Идем с нами, Мухсин.

Мальчик был счастлив, однако он не решался идти.

– Но… как же?.. – запинаясь, пробормотал он.

– Идем, Мухсин-бек, – ласково сказала Санния, подходя к стене. – Ты не должен отказываться. Я обещаю аккомпанировать тебе на рояле. Parole d'honneur^[26].

Тогда Мухсин встал и с бьющимся сердцем последовал за женщинами.

Все трое перелезли через стенку и очутились на крыше дома доктора Хильми. Они спустились по лестнице в его квартиру и оказались в большой, прекрасно обставленной комнате со множеством расшитых золотом ковриков и подушек. На стенах висели головы суданских газелей и слоновые бивни. Над входной дверью красовалось большое чучело крокодила, тоже из Судана.

Мухсин сначала не мог понять, каким образом попали сюда эти суданские достопримечательности, но потом вспомнил, что отец Саннии, доктор Ахмед Хильми, был врачом в египетской армии и, как большинство военных, вероятно, находился некоторое время в Судане.

Санния оставила гостей в зале и побежала за матерью. Она нашла ее в спальне. Стоя на молитвенном коврике, старая госпожа заканчивала послеполуденную молитву.

Когда мать кончила молиться, Санния подошла к ней и сказала:

– Мама, я привела гостей, тетю Заннубу и… – она в нерешительности замолчала.

Ее мать поправила на голове молитвенный платок из белого шелка, поднялась и свернула коврик.

– Клянусь Аллахом, вот это хорошо! – радостно воскликнула она. – Добро пожаловать!

– Вместе с нею я привела ее племянника Мухсина, – быстро проговорила Санния с небрежным видом.

– Племянника? – переспросила мать в недоумении.

– Да! – несколько вызывающе подтвердила девушка.

Лицо старухи омрачилось.

– Этого еще не хватало, приводить сюда мужчин!

Санния насмешливо засмеялась.

– Мужчин! Разве это мужчина? Такой маленький мальчик! Знаешь, мама, – продолжала она, стараясь быть серьезной. – Говорят, у него очень красивый голос. Он споет тебе песни Абд аль-Хаммули.

Но мать Саннии была шокирована.

– Что ты болтаешь? – укоризненно сказала она. – Машалла! Он будет петь мне? Мужчина?

– Зачем ты все время говоришь «мужчина»! – раздраженно воскликнула Санния. – Я ведь сказала тебе, ситти, что это не мужчина. Он мог бы быть твоим сыном или даже внуком.

Но старуха ничего не хотела слышать. Повернувшись к дочери спиной, она заявила:

– Все равно, это не годится. Вот еще новости! Очень мне нужно делать такие глупости! В мои-то годы!

Девушка молча с досадой смотрела на мать.

– Ты, дочка, – продолжала старуха, – такая же, как все современные девушки. Гонитесь за этой скверной модой! Никто не может у вас ничего спросить, не нарвавшись на дерзость. Но что тебе угодно от твоей матери? Сделай милость, оставь меня в покое! Избавь меня ради пророка от этих новшеств. Аллах да укажет тебе праведный путь.

Санния схватила мать за руку, пытаясь насильно увести ее в зал, и горячо воскликнула:

– Не смеши людей! Я тебе говорю – это ребенок… Ребенок! Пойди посмотри сама. Идем.

– Но, доченька… – нерешительно возражала старуха.