Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)

– Наверху в следственной комиссии ожидают дело о выстреле.

Есть же предел человеческим силам! Ведь с позавчерашнего дня у меня во рту и крошки не было, я так и не ложился. Не выдержав, я сказал:

– Чтоб тебе в глаза выстрелило! Будь мы сейчас в окопах или на Дарданеллах^[85], нам бы сочувствовали, заботились бы о нашем здоровье…

Впрочем, в чем виноват гафир, к которому были обращены мои слова? Оставив его в покое, я пошел своей дорогой. Поднявшись на второй этаж, где находился мой кабинет, я увидел девушку Рим под охраной стражников. Они ждали меня. Рядом с ней, опираясь на свою зеленую палку, стоял шейх Усфур. Я никак не мог понять, зачем он-то меня ждет. Присутствие девушки слегка оживило меня, как капли росы оживляют увядшую траву.

У себя в кабинете я нашел мамура, помощника и секретаря. Вид у всех был бодрый. По-видимому, они уже побывали дома, хорошо выспались и сейчас готовы заняться этим делом, чтобы скоротать время. Ведь это все-таки куда интереснее, чем играть в нарды^[86] или жевать сахарный тростник около аптеки.

Но я сейчас ни на что не годился. Чтобы стать работоспособным, мне нужно было проспать не менее семи часов. Я заявил, что хотел бы отложить следствие на завтра. Все с этим согласились. Но тут перед нами возникла сложная проблема, о которой сначала никто не подумал: где переночует сегодня эта девушка? Ведь ее деревня далеко. Нечего было и думать отпускать ее на ночь домой, чтобы утром возвращаться обратно. Там, чего доброго, кто-нибудь из родственников, причастных к делу, научит ее, как надо вести себя, что отвечать на допросе. А здесь она никого не знает, у нее нет родственников…

Как быть? И вдруг раздался голос мамура – он нашел удачный выход:

– Очень просто. Девушка переночует в моем доме.

Все в ужасе взглянули на него, но быстро овладели собой, стараясь скрыть замешательство. Каждый из нас подумал и почувствовал одно и то же. Даже в глазах шейха Усфура, пробравшегося в кабинет следом за мной, мелькнула тревога. Однако всякое возражение с нашей стороны означало бы сомнение в намерениях господина мамура.

Все молчали, о чем-то думая. Желая успокоить нас, мамур сказал:

– Я заинтересован в том, чтобы Рим находилась в надежном месте, с моей женой и детьми.

Пришлось с этим согласиться.

Наконец я отправился домой. Наскоро поев, я лег в постель и мгновенно заснул.

Проснулся я только в полночь, испытывая сильную жажду. Выпил воды из глиняного кувшина, стоявшего на окне, и вдруг сразу вспомнил о девушке. Как только я представил себе ее в доме нашего друга, сон покинул меня. Я мечтал о каком-нибудь происшествии, которое вытащило бы мамура из дома. Но происшествия как кошки: их зовешь – они не подходят, а стоит прогнать – они возвращаются и трутся у твоих ног. Я не знал, что делать, душу терзали сомнения. Ночь казалась бесконечной, я торопил рассвет. Решил отвлечь свои мрачные мысли дневником, но перо валилось из рук. Взгляд мой упал на гору дел о правонарушениях, преступлениях и проступках, накопившихся на моем столе за последние два дня. Их посылали, чтобы я, ознакомившись с ними, составлял обвинительные заключения и направлял на рассмотрение. Но сейчас у меня не было ни малейшего желания работать.

Я открыл окно и вдохнул влажный ночной воздух. Звезды, словно всевидящие очи, проникающие во все тайны жизни, смотрели на наш городок, погруженный в глубокий сон. А кругом – ночная тишина.

Вдруг мне пришла в голову безумная мысль выйти на дорогу и побродить вокруг дома мамура. Неужели я это сделаю? А если меня задержит полицейский? Конечно, он узнает меня и извинится, но потом расскажет об этом всем, молва распространится, и имя мое будет покрыто позором. Нет, надо ждать утра и всего, что оно принесет с собой…

Но Аллах все же сжалился надо мной: принесли телефонограмму. Я быстро прочел ее. В ней сообщалось об одном из тех пустяковых случаев, из-за которых мы ночью обычно не выезжаем:

«…Когда товарный поезд № 209 проходил вдоль дельты реки, на участке 17 км, на железнодорожном полотне был найден болт. Злоумышленник не установлен…» На телефонограмме стояла резолюция мамура: «Помощнику начальника канцелярии! Доложить заместителю следователя». Значит, мамур считает, что ни ему, ни мне незачем вставать ночью из-за такого пустяка. Но разве мог я упустить случай, посланный мне небом! Ведь я так страстно хотел нарушить покой господина мамура и свой собственный в эту ночь! Я мгновенно оделся, вызвал машину и отправился к дому нашего друга. Приехав, я послал человека сообщить о моем прибытии. Мамур появился в окне и закричал:

– Из-за какого-то паршивого болта мы все должны вставать ночью!

Высунув голову из окна машины, я ответил:

– Даже из-за иголки. Ведь подобные случаи считаются уголовным преступлением. Этот болт мог привести к крушению поезда, к самому страшному уголовному преступлению в мире! Ваше присутствие необходимо, господин мамур.

– Я… я послал помощника начальника канцелярии.

– Необходимо ваше личное присутствие.

– Ночью… Невозможно… Я устал…

– Все мы одинаково устали! Это наш долг!..

Не зная, что ответить, мамур умолк. Видя мою решимость и готовность к самопожертвованию, он побоялся возражать: дело шло о нашей работе. Извинившись, он попросил меня подождать, пока оденется. Вскоре он, задыхаясь от ярости, сел рядом со мной в машину. Я обратил внимание на отсутствие шейха Усфура. Несмотря на наши гудки, он не показывался. Мысли мамура были далеко, и на этот раз он не заметил отсутствия шейха. Наконец он нарушил продолжительное молчание:

– Да! Наш долг… Однако надо же!.. Болт?!

Я закрыл глаза, не желая отвечать. Он продолжал:

– Да пошлет Аллах твоему предшественнику всяких благ! Он, бывало, допросит по делу об убийстве не больше двух свидетелей и шепнет мне на ухо: «Что, разве убитый наш отец или брат? Пойдем, старина, промочим горло!»

Я ничего не ответил и за всю дорогу не произнес ни слова. Наконец мы приехали на 17-й километр и увидели рабочих ремонтной бригады, товарный поезд и машиниста. Помощник старосты подал нам болт и показал рукой на вагон, груженный мешками с хлопком, едва не сошедший с рельсов. Я взял болт и тщательно осмотрел его. Мамур, стоявший позади меня, спросил улыбаясь:

– А где был кочегар, когда паровоз разлетелся на части?

Я понял, что он в шутку повторил слова из песни, очень популярной лет тридцать назад, когда ее исполняла коптская певица Шафика. Услышав эти слова, машинист подошел к нам и сказал:

– Поезд не разбился и ничего такого не случилось, бек! В момент происшествия я находился у тормоза и сразу же остановил…

Он стал выкладывать свои соображения. Рассказал нам, что местные жители очень наивны и, возможно, являются потомками тех крестьян, которые, впервые увидев паровоз, пригласили его на угощение. Вполне возможно, что преступник – из этой знаменитой деревни и именно по наивности или из любопытства положил болт на рельсы. Наверно, ему захотелось посмотреть, что станет делать паровоз, как он поступит – обойдет болт или двинется прямо на него.

В это время к нам подошел один из рабочих ремонтной бригады и заявил, что дело тут вовсе не в наивности или тупости. Преступление совершено из мести. Население этого района живет добычей камня в горах, привозит его с гор на ослах и верблюдах и продает подрядчикам. Когда английская железнодорожная компания появилась в районе дельты и проложила железнодорожную линию, то она сама стала перевозить камень, отняв у бедных, голодающих людей последнюю возможность прокормиться.

Но какова бы ни была причина преступления, преступник скрылся и вряд ли будет обнаружен.

Мы забрали болт как «вещественное доказательство», положили в коробку, запечатали ее сургучом и приобщили к бумагам… Это и был весь наш обвинительный материал.

Вдруг полил дождь. Мамур стал требовать, чтобы мы отправились составлять акт в дом старосты. Я спросил, далеко ли до него, и помощник старосты ответил:

– Рукой подать, господин!

Поверив ему, мы отправились туда пешком. Идти пришлось так долго, что мы еле дотащились, кости наши ныли от усталости. Уже рассвело и муэдзин прокричал эзан, призывая на утреннюю молитву. Предоставив мамуру «намыливать голову» помощнику старосты за его «рукой подать», я занялся составлением протокола и опросом свидетелей. Покончив с этим, я хотел уже подписать протокол, но вдруг обратил внимание на какую-то странную суетню в комнате. Мамур то садился за стол, то вставал, то выходил из комнаты, то возвращался обратно. Я никак не мог понять, чем он занят. Наконец я услышал, как, отведя старосту в сторону, он стал говорить ему:

– Послушай, староста, господин следователь не любит, когда ему подают на завтрак барашка, петуха или что-нибудь в этом роде. Хорошо будет, если ты подашь ему молодых голубей с рисом, а к ним – хрустящий пирожок и пресную лепешку. И недурно бы еще парочку жареных цыплят. От них вреда не бывает. Ну и конечно, кислого молочка – это очень полезно для здоровья. Да еще бы яичницу из нескольких яиц, зажаренных со сливками. Ну вот пожалуй что и достаточно. Смотри, староста, больше ничего не давай! Господин следователь мало кушает. А если у тебя есть сотовый мед, то и его не мешало бы подать на стол. Не плохо бы еще два кружочка сыра да курабие^[87]… Главное, чтобы завтрак был легкий и приятный, а ты в этих делах мастер!

Услышав все это, я растерялся, покраснел, но ничего не сказал. Лучше всего – как можно скорее уйти! Я быстро сложил свои бумаги, но, заметив это, мамур разгадал мое намерение и подошел ко мне:

– Следствие закончено?

– Давно!

Он бросил взгляд на еще пустой стол и снова посмотрел на меня:

– Все свидетели дали показания?

– Все.

– Не осталось ни одного свидетеля?

– Даже четверти свидетеля.

Мамур быстро вышел и вернулся, таща за пояс молодого феллаха, одного из жителей деревни. Подтолкнув его ко мне, он сказал:

– Вот важный свидетель, у него есть ценные показания.

Я выразил сомнение в ценности показаний этого человека и желание ограничиться теми свидетелями, которых уже допросил. Но мамур настойчиво просил меня выслушать этого свидетеля, уверяя, что у него имеются очень важные сведения.

Пришлось снова вытаскивать бумаги, но не успел я открыть рта, чтобы задать вопрос, как появился староста в сопровождении слуг. Они стали накрывать на стол. Громкий голос хозяина пригласил нас к завтраку. Я извинился, сославшись на плохое самочувствие, и объяснил, что утром обычно ничего не ем. Но староста начал взывать к Аллаху, пригрозил мне, что вместе с мамуром они на руках отнесут меня к столу. В результате их заговора я оказался во главе стола Мне ничего не оставалось, как подчиниться и целый час созерцать этих людей. Они жевали, глотали, чавкали и, занятые этим процессом, даже не заметили, что я почти ни к чему не притронулся.

Наконец я встал, пробрался между ними, сел на прежнее место и начал перелистывать протоколы. Сидевшие за столом набили животы, уничтожив все, что им было подано, и принялись вытирать руки о скатерть, которая не стиралась, вероятно, не менее двух лет. Мамур подошел ко мне и, громко рыгая, сказал:

– Я думаю, нам пора возвращаться. Ведь следствие закончено.

Я указал ему на свидетеля, которого он привел ко мне и о котором уже забыл:

– А когда же мы будем допрашивать этого ценного свидетеля?

Мамур быстро ответил:

– Ничего ценного он не знает. Да нам ничего и не нужно.

Он отошел от меня и обратился к феллаху:

– Ты можешь что-нибудь сказать, мальчик?

Феллах ответил:

– Ни.

Это означало «нет». Обернувшись ко мне, мамур воскликнул:

– Вот он, молодой осел, что пасется в клевере! Конечно, он ровно ничего не знает! Поднимайтесь, господин следователь, надо возвращаться в город!

Мы пустились в обратный путь. Солнце уже взошло. В управлении маркеза нас встретил полицейский с сообщением из государственной больницы, что раненый Камар ад-Дауля Альван пришел в себя и сейчас его можно допросить. Мы стремглав бросились в больницу, опасаясь, что больной снова потеряет сознание или положение его настолько ухудшится, что мы никогда не сможем вырвать из его уст тайну преступления.

В больнице мы потребовали главного врача. Нам сказали, что он в операционной, и мы направились туда. По пути нам попадались носилки на колесиках и операционные тележки, похожие на тележки носильщиков на больших станциях. В комнате перед операционной стояли стерилизаторы, от которых шел пар. Сновали санитары в белых халатах, увозя людей на своих тележках… в небытие. Они спокойно и деловито входили в операционную или выходили из этого страшного зала, их равнодушные лица были безучастны и к смерти и к жизни.

Я остановился, какие-то обрывки мыслей блуждали в моей голове, мне казалось, что я стою на станции в ожидании поезда… В самом деле, разве это не станция, откуда больной отправляется в иной мир?..

Я посмотрел в окно, взор мой случайно упал на большую входную дверь в больницу. Я увидел сторожа, который пытался отогнать толпу собравшихся у входа женщин в черных платьях и синих накидках. Слышались тревожные голоса, сдержанные рыдания. Я понял, что женщины ждут, когда сторож выдаст им труп умершего. Из больницы ежедневно выносили один или два трупа. За дверью их подстерегало горю, страшное, синее, с когтями, выпачкаными глиной и землей…

Из операционной вышел санитар с ведром, наполненным какими-то кровавыми кусками, похожими на внутренности животного. Заметив мой пристальный взгляд, санитар пояснил, что только что кончилась операция и больная лежит еще на операционном столе под наркозом. Я окаменел. Мамур потребовал от моего имени немедленного свидания с главным врачом. Санитар ушел, но скоро вернулся и распахнул перед нами дверь в операционную. Собравшись с духом, я вместе с мамуром и секретарем вошел в эту страшную комнату. Главный врач в белом халате встретил меня улыбкой. Он стоял, склонившись над операционным столом, на котором лежало что-то бесформенное. Рукава его халата были засучены, в руке он держал инструмент, напоминающий щипцы… Врача окружали какие-то люди, совсем не похожие на врачей. По их костюмам я безошибочно угадал в них знатных лиц – вероятно, это были друзья главного врача. Подойдя поближе, я взглянул на операционный стол. Там лежала девушка. На ее теле зиял разрез, тянувшийся от груди до нижней части живота. Своим инструментом врач стягивал разрезанную кожу и скреплял ее чем-то вроде маленьких гвоздиков. Он проделывал это с поразительной быстротой, не переставая беседовать с друзьями и отпускать шутки. Легкостью своих движений он напоминал фокусника, демонстрирующего ловкость рук и виртуозность своей работы. Я посмотрел на бледное лицо девушки, оно казалось мертвым. Взгляд мой скользнул по ее животу, и я увидел кожу, унизанную длинным рядом гвоздиков. Словно кожа ботинка в руках сапожника! У меня закружилась голова. Чтобы не упасть, я облокотился на край операционного стола. Заметив, что я сильно побледнел, врач оставил больную и с тревогой посмотрел на меня.

– Я жду вас, доктор, после операции, – пробормотал я слабым голосом и поспешно вышел из операционной.

Мамур спросил, что со мной случилось, но я ничего не мог объяснить. На своем веку я видел немало вскрытых трупов и вспоротых животов, такие картины меня нисколько не волновали. Ведь то были мертвые тела, тела без всяких признаков жизни. Может быть, меня так потрясло то, что с живым человеком обращаются, как с неодушевленным предметом? Или же мне стало дурно от запаха хлороформа, пропитавшего воздух операционной?

Свежий воздух вернул мне силы.

По распоряжению старшего санитара нам подали кофе в кабинет главного врача, и мы стали ждать. Врач скоро пришел и любезно провел нас в палату к пострадавшему.

Мы шли по коридорам, сплошь заставленным кроватями – видно, не хватало палат, чтобы вместить всех этих несчастных. Здесь лежали выздоравливающие. Это были бедные крестьяне, те, что носят грубые синие плащи. Они жадно ели похлебку из маленьких алюминиевых чашек и смотрели на нас, на главного врача, как обезьяны в зоологическом саду смотрят на сторожей, сопровождающих знатных посетителей.

Мы подошли к постели Камар ад-Дауля. Он лежал неподвижно. Врач снял со спинки кровати карточку с историей болезни и прочел нам диагноз. Не проявив к нему на этот раз должного интереса, я спросил:

– Можем мы его сейчас допросить?

Врач спокойно ответил:

– Полагаю, что можете, если это не займет много времени.

Он наклонился к пострадавшему и тихонько позвал его. Раненый открыл тусклые, лишенные блеска глаза. Его взгляд блуждал – казалось, он ничего не видит. Я приблизился к кровати и спросил:

– Камар ад-Дауля! Кто в тебя стрелял?

Он молчал. Я повторил свой вопрос. Губы больного зашевелились, но он ничего не произнес. Я упорно продолжал добиваться ответа. Сделав над собой усилие, больной наконец прошептал:

– Рим!

Я был потрясен. Оглянувшись, я увидел, что мамур и секретарь тоже удивлены и заинтересованы. Пристально вглядываясь в лицо пострадавшего, я сказал:

– Объясни, что ты хочешь сказать, Камар!

Но он не ответил.

– Ты хочешь сказать, что Рим сама…

Больной не шевелился…

– Камар Альван, говори же! Ты должен говорить. Одно только слово! Кто? Кто в тебя стрелял?..

Но мы требовали невозможного. Он закрыл глаза, на лбу его выступил пот. Врач взял меня за руку и отвел в сторону:

– Довольно!

Я в отчаянии посмотрел на мамура:

– Довольно?

Да разве мы чего-нибудь добились? До того, как мы вошли в эту комнату, дело казалось нам яснее, чем сейчас. Имя, которое после таких усилий прошептали запекшиеся губы Камара… Лучше бы он не произносил его!..

14 октября…

Мамур ушел по делам, а я вернулся в свой кабинет. Узнав о моем возвращении, пришел помощник. Бедняга очень обрадовался, но все-таки упрекнул меня, что я не взял его ночью на расследование. И правда, я совсем про него забыл, забыл обо всем, желая во что бы то ни стало вытащить в эту ночь мамура из дома. Да и происшествие-то было пустяковым. Пользу оно принесло только желудку господина мамура, а вред – карману старосты. Тяжеленько приходится этим старостам, иногда мне их даже жалко.

Вошел хаджи^[88] Хамис, прислуживающий в здании суда. Попросив у него стакан жидкого чаю, я повернулся к помощнику, которому не терпелось поговорить. Он говорил, лишь бы говорить, словно изголодался по человеческому голосу. Пока меня здесь не было, молодой человек в одиночестве чуть не умер.

Оказывается, провинция уже успела ему наскучить. Ведь в маркезе нет даже приличного кафе, куда мог бы заглянуть вот такой юноша. Разве только лавка бакалейщика – грека Танаши, перед которой расположились два деревянных столика да два плетеных стула. Жители прозвали эту лавку кабачком. Но и грек Танаши давно уже разгуливает в крестьянском джильбабе, и ничто, кроме цвета волос и глаз, не напоминает в нем европейца. Куда же ходить, где коротать время молодому человеку, только что приехавшему из сверкающей огнями, шумной и веселой столицы.

Теперь перед ним жалкий городишко: несколько домов, готовых вот-вот развалиться, да крытые стеблями хлопка и кукурузы глиняные норы, в которых прозябают феллахи. Смотришь на скопище вот таких лачуг в деревнях или на одинокие хижины среди полей, на бурую глину и навоз, которыми обмазаны их стены, и тебе начинает казаться, что на необъятных пастбищах пасутся стада, стада домов, а в чреве каждого дома копошатся несчастные феллахи, словно клубок червей…

А после захода солнца делается еще тоскливее, еще страшнее от тишины, опускающейся на землю. С наступлением темноты жизнь замирает, лишь изредка слышится мычание буйволов, лай собак, крик ослов да скрип оросительных колес и шадуфов^[89]. И иногда среди глубокой ночи раздаются одинокие выстрелы. Это стреляют частные или казенные сторожа, чтобы подбодрить себя и устрашить других.

Мой помощник жаждет лекарства от провинциальной тоски. Чтобы избавиться от давящей скуки, нужно жениться, или распутничать, или, как делаю я, читать и вести дневник, когда есть свободное время. Юноша сообщил мне, что решил посещать местный «клуб». Если бы он имел представление о нашем «клубе»!

На верхнем этаже старого дома, куда надо подниматься по деревянной лестнице, находится обыкновенная комната. Помещение освещается газовой лампой – это, пожалуй, единственное, чем знаменит «клуб». Что касается завсегдатаев «клуба», то здесь, конечно, можно встретить местную «знать»: представителей администрации, районного врача, нескольких чиновников и владельца аптеки. Развлекаются в «клубе» игрой в карты или нарды да сплетнями.

Но разве прилично представителю прокуратуры в маркезе водиться с такой компанией? Я сказал юноше, что, по-моему, работник прокуратуры должен держаться подальше от таких развлечений, если хочет пользоваться уважением. Я надолго запомнил, как местная «знать» пригласила меня и судью в «клуб» на ужин по случаю отъезда моего коллеги, переведенного в другой район.

Отговориться было невозможно, пришлось пойти. Стол был уставлен бутылками виски и блюдами с закуской. Нам с судьей наполнили бокалы. После первого же бокала судья разошелся, его нельзя было удержать. Он опрокидывал рюмку за рюмкой, болтал глупости и смеялся без причины… Наконец мамур, тоже изрядно уже выпивший, наклонился ко мне и, посмеиваясь, шепнул: «Век, судья роняет свое достоинство». Я не выдержал, с меня было достаточно, и, стараясь не привлекать к себе внимания, я потихоньку вышел и отправился домой. В пылу веселья компания не заметила моего ухода. Больше я в «клуб» не ходил.

Мой рассказ, кажется, убедил помощника. Я хотел ему еще кое-что порассказать, чтобы предостеречь, но вошел хаджи Хамис. Увидев в его руке стакан, я воскликнул:

– Лучше бы ты напоил меня чернилами! Разве это жидкий чай?

– Помолитесь за пророка, бек! Уже двадцать лет, как я служу в суде. За это время бывали у нас всякие судьи и чиновники. Клянусь Аллахом, поверьте, в судах только горький чай и помогает.

Ничего не поделаешь! Я сказал со вздохом:

– И чай в суде и работа в суде, все – одна горечь. Ладно уж, давай!

Слуга поставил стакан и ушел, но не успел я притронуться к чаю, как дверь отворилась, и вошел Абд аль-Максуд, начальник уголовного отдела. Этот человек мне неприятен, кажется, я даже тени его не могу видеть.

– У нас четыре неясных дела, – сказал он.

– Давай сюда.

Он вышел и прислал солдата с протоколом и арестованными. Прежде чем вызывать арестованных, мы разобрались в бумагах. Я отобрал для себя три дела, а четвертое – маленькое – передал помощнику.

– Кража кукурузного початка, – сказал я, – не найти дела легче! Допроси это создание, и ты увидишь, что он мигом признается. Помоги тебе Аллах!

Помощник явно волновался: ведь он впервые будет допрашивать человека. Взяв протокол, он принялся старательно его изучать, вчитываясь в каждое слово. А было в этом протоколе не больше пяти абзацев. Когда я закончил просматривать дела, юноша все еще сосредоточенно изучал документ, делал бесконечные выписки, пометки. Он подготовлял вопросы к обвиняемому так тщательно, словно это были бомбы, которые он намерен бросить в похитителя кукурузного початка. Я с трудом удержался от смеха.

В начале своей юридической деятельности я поступал точно так же. Но ко мне судьба была более жестока, чем к этому юноше. В самом начале моей следственной работы мне пришлось разбирать одно очень запутанное дело о подделке. С каким волнением я приступил к нему! Передо мной предстал бывалый, видавший виды, бойкий на язык обвиняемый. Уже не в первый раз стоял он перед судом. Все заранее подготовленные вопросы вдруг выскочили из головы, я не знал, что сказать преступнику. А он стоял и преспокойно ждал, когда же я соизволю открыть рот, когда Аллах сжалится надо мной и ниспошлет мне дар речи. Пот прошиб меня, когда я увидел, что обвиняемый так хладнокровен и настолько лучше меня владеет собой. Мне казалось, что в глубине души он насмехается надо мной. Секретарем следствия был пожилой человек с большим опытом, который за свою жизнь видел не один десяток таких молодых помощников, как я. Поняв мое состояние, он поспешил мне на помощь и подсказал, с каких вопросов мне следует начать. Надменно и высокомерно принял я его помощь. А ведь как много у нас таких опытных секретарей, к которым относятся свысока и заслуги которых никому не известны!

Однажды вот такой секретарь сказал мне, указывая на высокопоставленных судейских чиновников:

– Это мы научили их работать. Благодаря нам они так выросли и продвинулись по службе. Теперь они судьи и советники, а мы все сидим на том же месте. Каждый из нас похож на осла, которому суждено вечно возить навоз.

Я вспомнил все это, глядя на своего помощника, и решил помочь ему:

– Оставь свои выписки и вызови привратника.

Он повиновался. Появился привратник, и я приказал ввести обвиняемого.

Перед нами предстал пожилой крестьянин, на его груди росли седые, как у старой гиены, волосы. Я велел помощнику задавать приготовленные им вопросы и действовать смелее – если будет нужно, я помогу ему. Молодой человек покраснел от волнения, но взял себя в руки и обратился к обвиняемому:

– Ты украл кукурузный початок?

Ответ последовал немедленно:

– От голода.

Голос старика, казалось, шел из глубины израненного сердца.

Помощник посмотрел на меня и сказал торжествующе:

– Обвиняемый сознался в краже.

Но старик спокойно возразил:

– А кто сказал, что я не хочу сознаваться? Я и вправду пришел на поле голодный и сорвал себе початок.

Перо замерло в руке помощника. Он явно не знал, что делать дальше, и повернулся ко мне, ища поддержки. Пришлось и мне включиться в допрос:

– Почему ты не работаешь?

– Дайте мне работу, бек, и да падет позор на мою голову, если я опоздаю хоть на минуту. Но у такого бедняка, как я, один день есть работа, а десять – ничего, кроме голодного брюха.

– Согласно закону ты обвиняешься в краже.

– Закону, бек, мы подчиняемся со смирением. Но закон должен видеть и знать, что я из плоти и крови и мне нужно есть.

– Есть у тебя поручитель?

– Я один перед лицом Аллаха!

– Внесешь залог?

– На эти деньги я бы поел.

– Если внесешь пятьдесят пиастров залога, будешь немедленно освобожден.

– Пятьдесят пиастров! Клянусь твоей головой, я не видел никаких денег уже два месяца. Забыл, как выглядит даже тарифа^[90]. Не знаю, есть ли в ней теперь дырочка посередине, или уже нет.

Повернувшись к помощнику, я продиктовал ему текст решения: «Подвергнуть обвиняемого предварительному заключению на четыре дня. Если не внесет залог – возобновить срок. Взять отпечатки пальцев и записать приметы».

– Уведите его! – сказал я в заключение.

Старик поцеловал свои ладони, воздавая хвалу Аллаху, произнес:

– Ну что ж, в тюрьме не так уж плохо… По крайней мере там будет верный кусок хлеба. Мир вам!

Он вышел, еле передвигая ноги. На руки ему надели наручники. Как только старика увели, мой помощник облегченно вздохнул. Он успокоился, и мы приступили к следующему делу. Двое солдат, распахнув настежь двери, ввели большую группу мужчин, женщин и детей. Их было не меньше тридцати человек, все они были привязаны друг к другу джутовой веревкой. По-видимому, не хватало наручников. Я воскликнул:

– Аллах всемогущий! Вы что, гоните скот на субботний базар, что ли? Развяжи веревку, солдат!

Конвойный объяснил, развязывая зубами узлы на веревке:

– Бек, при обыске в их домах были обнаружены недозволенные вещи^[91]. Сейчас полиция с отрядом верблюжьего корпуса^[92] продолжает обыски и аресты в районе.

Рассматривая эту толпу, я вспомнил, что уже знакомился с их делом.

– Значит, недозволенные вещи? – повторил я.

Конвойный поправился:

– Недозволенная одежда, эфенди.

Дело заключалось в том, что грузовая машина с тюками хлопчатобумажных и шерстяных пальто, пиджаков, шаровар и обуви, принадлежащими крупному торговому предприятию в Каире, проезжала ночью по территории района. При переправе через канал один тюк с вещами свалился в воду и пролежал на дне, пока не спала вода. Обнаружив вещи в канале, вся деревня кинулась к этому необычному кладу. Толпа раздетых феллахов набросилась на тюк, лежавший в вязкой глине, каждый тащил из него то, что попадалось под руку. Шерстяные шаровары немедленно надевались поверх рваных штанов, суконное пальто – на почти голое тело, лакированные ботинки – прямо на босу ногу. Нищие феллахи прославляли Аллаха, радостно щеголяя в обновках по улицам своей деревни. «Вещи в воде! Вещи в воде!» – разнеслось по округе. Полиция, конечно, обратила на это внимание и быстро дозналась, в чем дело. Необходимо было принять меры, феллахам слишком уж повезло. Тогда объявили все найденные вещи «недозволенными».

Я решил задать всем сразу один вопрос. Может быть, они признают свою вину и облегчат мою задачу. Окинув толпу несчастных взглядом, я спросил:

– Вы украли одежду?

Мне ответил глубокий, степенный мужской голос:

– Никак нет, клянемся Аллахом, мы не крали, да и не умеем красть. Река послала нам этот мешок, каждый получил свою долю.

Я возразил:

– Свою долю? Разве этот мешок собственность реки? Разве у него нет хозяина?

Ответил тот же спокойный голос:

– Мы забыли, что у него есть хозяин, бек. Пошли Аллах вам повышение! Сжальтесь над несчастными феллахами!

– Дело не во мне, а в законе. В законе ясно сказано: «Всякий, кто нашел что-либо, принадлежащее другому, и присвоил найденное, рассматривается как вор». Понятно?

– Понятно, бек. Но… ведь… одежда лежала перед нашими глазами, ее послала нам река, а мы все, прошу прощения, совсем голые!..

– Так ты полагаешь, что у нас анархия? Или у нас есть законы и правительство?

Мужчина не утерпел:

– Значит, правительство такое, что ничего не дает, а только берет. Оно нас не одевает и самим одеваться не дает.

– Я обязан отправить вас в тюрьму.

– Бек, ведь наши дома уже обыскали, и все вещи у нас отобраны. Радость людей сменилась слезами. Нам никто ничего не должен, и мы теперь никому ничего не должны. За что же тюрьма?

– Я могу освободить вас только под денежный залог.

– Денежный залог? Да мы голы, господин следователь!

– Уходите, ради Аллаха! От спора с вами у меня голова разболелась. С вами спорить – только время терять. В законе все ясно сказано, а я связан статьями закона покрепче, чем вы веревками. Закон суров, но это закон. Подвергнуть всех обвиняемых предварительному заключению на четыре дня. Если не заплатят, возобновить срок. Взять отпечатки их пальцев и записать приметы. Уведи их, солдат.

Люди вышли длинной вереницей. Последним шел мужчина, отвечавший мне. Он тихо произнес:

– Сажают в тюрьму за то, что Аллах одел нас!

Наступила тишина. В комнате невозможно было дышать, от скопища людей воздух стал тяжелым. Я велел привратнику открыть окна. Он повиновался, проклиная глухим голосом этих «белых буйволов» – крестьян, которых не следует даже пускать в зал заседаний.