Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)

– Побеседуй с господином английским инспектором, Мухсин!

Глава восьмая

До конца каникул оставалось всего два дня, а письма от Саннии все еще не было. Мухсин совсем потерял покой. Ведь он согласился расстаться с ней на такой длительный срок только потому, что хотел получить письмо, написанное ее рукою. Мальчика вновь охватили сомнения, его воображение рисовало ему самые страшные картины. Но иногда в его смятенной душе все еще вспыхивала надежда. Мухсин старался оправдать девушку и возлагал всю вину на тетку. Должно быть, она забыла исполнить обещание и не попросила Саннию написать письмо, которое он так ждет.

Эта мысль успокаивала Мухсина, и его тревога немного утихала.

Как-то он отправился в поле полюбоваться красотой пейзажа. Пришло время прибытия почты, но Мухсин не так волновался, как обычно. Вдруг он услышал, что его зовут, и, оглянувшись, увидел слугу, который просил его сейчас же вернуться домой, его ищет госпожа. С сильно бьющимся сердцем Мухсин быстро направился к дому и разыскал мать. Протянув ему конверт, она сказала, что на его имя пришло письмо. Не дав ей договорить, Мухсин нервно выхватил его из ее рук.

– Ах! Это правда? Мне… мне?.. – пробормотал он, рассматривая конверт, и, не распечатав письма, с быстротой молнии скрылся за дверью. Мать проводила его удивленным, растерянным взглядом.

Выбежав из дому, Мухсин положил письмо в карман и сломя голову помчался в поле. Его радость была так велика, что земля ему показалась тесной, и он озирался, ища уединенного уголка. Решив отправиться к каналу, где он будет один с письмом Саннии среди зелени и воды, он побежал туда, придерживая рукой карман, словно там лежало сокровище, которое он боялся выронить.

Добежав до канала, Мухсин посидел немного на его берегу, потом внезапно вскочил, словно ему тут что-то не понравилось, и побежал на соседнюю лужайку. Он старался взять себя в руки и даже любоваться окружавшей его красотой, но сердце его неистово билось, и он ничего не видел. Ему страстно хотелось опустить руку в карман и вынуть письмо… Наконец он уступил этому желанию, но не вскрыл конверта, а вертел его в руках, рассматривая штемпель и почерк. Его руки дрожали. В мальчике боролись два желания: немедленно вскрыть конверт и оттянуть сладостную минуту, чтобы продлить радость. Мухсин боялся, что, как только он прочтет письмо, его счастье померкнет, не будет уже таким огромным.

Так он посидел некоторое время, терзаясь двумя противоположными желаниями. В конце концов любопытство одержало верх, и Мухсин медленно, осторожно вскрыл конверт, боясь надорвать его больше чем следует. Он жалел каждый клочок драгоценной бумаги, уносимый ветром. Наконец он вынул письмо, развернул его и прочел:

«Уважаемому, почтенному господину Мухсин-беку – да пребудет он в здравии и благополучии! После многих приветствий и вопросов о вашем здоровье и благополучии, которого мы только и просим от владыки рабов, скажу:

К нам прибыло ваше драгоценное письмо, и мы узнали, что вы спрашиваете о нас и нашем здоровье. Да умножит вам Аллах благополучие и не даст нам никогда лишиться вас! Мы, клянемся Аллахом, очень по вас соскучились, а если ты любишь свою тетку, Мухсин, то не откладывай больше свой приезд и возвращайся в Каир поскорей, если того захочет Аллах. В Каире без тебя стало темно. А в заключение – твои дядюшки и все, кто с нами живет, посылают тебе, и Хамид-беку, и госпоже твоей матушке наилучшие пожелания. Будьте благополучны. Твоя тетка Заннуба».

Мухсин побледнел. Какое разочарование! Больше всего его поразило, что в письме ни слова не упоминалось о Саннии. Он снова стал искать для нее оправданий, говоря себе, что ведь она сама писала это письмо и знает, что ему об этом известно. Зачем же ей называть себя? А может быть, это просто застенчивость или она хочет спрятаться за имя его тетки?

Мухсин еще раз прочел письмо. Ведь его писала Санния, это она говорит с ним. Да, но как говорит? К чему этот пошлый стиль, эти вульгарные, избитые обороты, характерные для писем малограмотных людей? Такое письмо могло выйти из-под пера уличного писаря или составителя прошений. А может быть, Санния захотела пошутить? Ведь она большая шалунья и любит позабавиться. Но такая ученая благовоспитанная барышня, которая читает романы и разные другие книги! Невозможно себе представить, что это ее манера писать. Нет, конечно, она пошутила. Да, да, это шутка. Тонкая шутка!

Мухсин улыбнулся и опять принялся перечитывать письмо, вдумываясь в каждое слово, смеясь, радуясь, удивляясь остроумию своей богини. Взглянув на подпись, он подумал: «Вот доказательство ее тонкого вкуса!» Раз письмо от Заннубы, Санния написала его в стиле, естественном для такой невежественной женщины, как его тетка. Ясно, что она решила подшутить над ним, чтобы доставить ему удовольствие и одновременно посмеяться над Заннубой. Как она остроумна! Он не встречал никого остроумнее Саннии.

Но, несмотря на все эти размышления, Мухсин продолжал тревожиться. Ему было горько, что Санния не вложила в письмо хоть немного чувства. Видно, она забыла, что Мухсин живет только воспоминаниями о ней, забыла о поцелуе, горящем на его щеке. Нет, ей все же не удалось рассеять его сомнения и совершенно успокоить его. Он жаждет найти в письме хоть одну фразу, которая укрепила бы его надежду и внушила ему уверенность.

Мухсин снова углубился в письмо, стараясь извлечь из него еще что-нибудь, кроме шутки, которая, собственно говоря, не так уж была ему нужна. Дойдя до фразы: «…а если ты любишь свою тетку, Мухсин», он вдумался в эти слова и вдруг покраснел. Ему показалось, что они выражают чувства Саннии, написавшей их, прикрываясь именем Заннубы. Да, конечно, так оно и есть. Не будь египетская девушка так застенчива, она, вероятно, написала бы: «…если ты любишь Саннию, Мухсин…»

При этой мысли сердце Мухсина забилось быстрее. Устремив мечтательный взор на струившиеся у его ног воды канала, он отдался своему счастью. Потом опять стал вчитываться в волшебную фразу, открывая в ней все новое содержание, новый смысл: «…если ты любишь… Мухсин… то не откладывай больше… В Каире стало темно без тебя».

– Правда? В Каире без меня темно? Саннии темно?.. – шептал он, обезумев от радости и волнения.

Мухсин поднес письмо к губам и осыпал его поцелуями, потом бережно сложил и опустил в карман. Поднявшись, он направился домой. Ему казалось, что он не идет по земле, а плывет по воздуху.

Увидев Мухсина, мать спросила его, что за письмо он только что получил. Мальчик ответил, что письмо от тетки, и нерешительно опустил руку в карман. Заметив его колебания, мать протянула руку за письмом; по-видимому, поведение Мухсина показалось ей странным. Мальчик нехотя достал письмо, осторожно развернул его и подал матери, от которой не укрылось его смущение.

– Тетя спрашивает, как твое здоровье, папино, и… – покраснев, пробормотал он.

Взяв письмо, мать прочла его и удивилась, не найдя в нем ничего особенного. Она с улыбкой возвратила письмо Мухсину, объясняя себе странное поведение мальчика тем, что он, как всякий ребенок, считает очень важным любое письмо, полученное на его имя, каким бы пустым и глупым оно ни было… Видя, как заботливо Мухсин вложил письмо в конверт, с какой осторожностью опустил его в карман, она снова улыбнулась.

Мухсин минуту молча стоял перед ней, не зная, что сказать. Потом он сделал движение, собираясь уйти, чтобы остаться одному, но мать удержала его.

– Ты все время гуляешь, Мухсин. Посиди немножко со мной, – укоризненно сказала она.

Мальчик сел, улыбкой скрывая досаду. Мать подошла к нему. Она уже давно чувствовала, что ее связывают с сыном чисто внешние, формальные отношения. Она видела, что в них нет теплоты, но не понимала, отчего эта происходит: оттого ли, что Мухсин несколько лет назад уехал в Каир и с тех пор жил вдали от нее под наблюдением своего дяди Ханфи, или из-за несходства их характеров и вкусов, проявившегося еще в раннем детстве мальчика. Она и раньше часто замечала, что Мухсину приятней быть одному или играть с товарищами, чем проводить время с нею. А возможно, виновата она сама, лишенная материнских чувств, занятая другими интересами? Она не знает. Какое-то новое, необычное для нее чувство заставило ее призадуматься. Может быть, в ней шевельнулась ревность, когда она увидела, как заботливо хранит мальчик письмо Заннубы? Пристально посмотрев на сына, она сказала:

– Мне кажется, Мухсин, ты любишь свою тетю больше меня.

Но мальчик ничего не ответил, его мысли были далеко. Ему хотелось остаться одному, сидеть в поле, около воды и читать свое письмо.

Глава девятая

Мухсин не мог больше оставаться вдали от Каира. Что удерживает его теперь в Даманхуре? Ведь он уже получил письмо и столько раз прочел его, что знает наизусть!

Он сказал родителям о своем желании уехать; назначил день отъезда и посоветовал, что лучше всего послать дядям из деревни. При этом он осторожно намекнул, что на этот раз следует одарить их щедрее, – ему хотелось, чтобы часть подарков Заннуба уделила Саннии.

На следующий день все принялись снаряжать Мухсина в дорогу. Приготовили узлы и корзины, горшочки тушеных голубей и цыплят с рисом, множество всевозможного печенья, кренделей, деревенского хлеба, слоеных пирожков. К этому прибавили два кувшина пчелиного меда, две чашки топленого масла, пару корзинок риса и сотен пять яиц. Мальчик радостно смотрел на эти обильные дары.

Наступило время отъезда. Мухсин с волнением облачился в городское платье, ведь через три часа он уже будет в Каире. Да, еще какие-нибудь три часа, и он вернется в дом дядюшек, смежный с домом Саннии. Он впервые подумал о том, что живет около нее, впервые понял все значение, всю ценность их соседства. Сколько проходит мимо человека истин, которые он видит и постигает лишь долгое время спустя, когда эти истины воплотятся в образы! Человек особенно ярко воспринимает в жизни сны и образы, проходя мимо действительности, часто не замечая ее. Да, Мухсин живет рядом с домом Саннии, но оценил он это только теперь, вдали от нее, и, оценив, почувствовал себя бесконечно счастливым.

Когда Мухсин стоял перед зеркалом и разглядывая свое отражение, надевал феску, в комнату вошел отец с часами в руках, напоминая, что времени остается немного. Мухсин смутился и стал поспешно осматриваться, словно хотел убедиться, что ничего не забыл. Потом он последовал за отцом.

Хозяйка дома наблюдала за переноской вещей. Багаж погрузили на телегу, запряженную мулами, а Мухсин с отцом должны были ехать следом, в роскошной коляске.

– Попрощайся скорее с мамой, нам надо торопиться, – сказал Хамид-бек.

Мальчик подошел к матери. Она обняла его и велела не лениться ей писать. Обернувшись к мужу, она спросила, дал ли он Мухсину денег.

– Дам на станции… – поспешно ответил Хамид-бек.

– Но смотри не давай больше, чем я тебе говорила. А то он раздаст все своим дядюшкам, – сказала мать.

Мухсин обиделся и, укоризненно взглянув на нее, возразил, что у его дядюшек слишком доброе сердце, чтобы отнимать у него карманные деньги, да они и не нуждаются в этом.

Мальчик сам не понимал, почему слова матери так огорчили его, какое чувство заставило его вступиться за своих родичей.

Отец заметил, что Мухсин обиделся, и осторожно, стараясь не рассердить жену, сказал, что он ежемесячно посылает Ханфи-эфенди на содержание Мухсина установленную сумму, но эта сумма не чрезмерна… Госпожа сухо ответила, что она только потому упомянула об этом, что Мухсин с малолетства не любит и не ценит денег. Она не может забыть, как ему давали по праздникам реал, думая, что он истратит его, как другие дети, на свистульки или шоколад, а Мухсин, поиграв немного серебряной монетой, приходил к матери и отдавал его обратно. Когда же она удивленно спрашивала: «В чем дело, Мухсин?», он отвечал: «Хватит! Я уже наигрался!»

Жена на мгновение замолчала, и Хамид-бек возразил:

– Но ведь Мухсин вовсе и не просит больше того, что получает каждый месяц.

– Хорошо, хорошо! – сердито, с холодным раздражением воскликнула мать Мухсина. – Я знаю, я всегда не права! Лучше бы ты сам записывал расходы и не твердил постоянно, что все деньги уходят на званые обеды.

Подошел поезд, и слуги внесли в него вещи Мухсина. Мальчик вошел в вагон, поезд тронулся. Мухсин помахал рукой отцу, стоявшему на перроне, сел на свое место и задумался. Он хотел разобраться в своих впечатлениях от сельской жизни или хотя бы представить себе лица родителей, с которыми только что расстался. Но мысли его были заняты лишь Каиром и Саннией, а сердце – ее письмом, лежавшим в его кармане. Все его прошлое в этом письме, все будущее в Каире и Саннии. Больше у него ничего нет, и сейчас ему казалось, что он вовсе и не был в деревне, ничего там не видел, никого не встречал.

Не обращая внимания на своих спутников, Мухсин вынул из кармана письмо и принялся его перечитывать, обдумывая каждое слово. Так он и доехал до самого Каира, не выпуская письма из рук.

Отец Мухсина телеграммой известил Ханфи-эфенди о времени приезда мальчика, чтоб его встретили на вокзале. Как только поезд остановился, Мухсин встал, стряхнул с себя пыль и радостно выглянул из окна, чтобы подать дяде Ханфи знак. К своему великому удивлению, он увидел на перроне не только Ханфи, но и весь «народ»: Абду, Селима и Мабрука. Мабрук отчаянно жестикулировал, указывая на тот вагон, где, по его предположению, должен был находиться Мухсин, и был очень комичен.

Неужели они так по нему стосковались?

И верно, все четверо чувствовали, что с отъездом пятого они чего-то лишились, и, получив телеграмму, все вместе радостно побежали на вокзал. Но только ли из-за этого?

Мухсин был счастлив видеть их всех. Когда он заметил из окна вагона не только родных, но и Мабрука, сердце его преисполнилось радости. Он понял, что вернулся наконец в родную стихию, вернулся туда, где может и хочет жить.

Глава десятая

Из-за сутолоки на вокзале Мухсин мог обменяться с братьями только краткими приветствиями. Он сказал, что у него много багажа, и вся компания направилась к вагону. Забрав вещи, они во главе с Мабруком, нагрузившимся, как верблюд, вышли на привокзальную площадь.

Мабруку поручили нанять возчика. Когда чемоданы и узлы сложили на подводу и Мабрук взгромоздился на них, братья записали номер возчика и дали ему адрес:

– Улица Селяме, номер тридцать пять.

– Береги вещи, слышишь! – приказал возчику юзбаши Селим.

Абда прибавил, пересчитывая узлы:

– Смотри, чтобы ничего не упало!

А Ханфи сказал:

– Если заблудишься, спроси квартал Ситти Зейнаб, тысяча людей тебе его укажут.

Натянув поводья и крикнув: «Но, но, собачье отродье!», возчик ответил:

– Не беспокойся! Как я могу заблудиться? Ведь вы же сказали: улица Селяме, в квартале Ситти Зейнаб.

– Напротив нашего дома кофейня, – прибавил Ханфи. – Спрашивай ее хозяина уста Шхату.

– А я-то, что же, тюк на подводе? – закричал Мабрук, протестуя против того, что все забыли об его существовании.

Мухсин рассмеялся и нашел, что Мабрук имеет основание обижаться. Ханфи посмотрел на слугу и произнес извиняющимся тоном:

– А заблудишься, так спроси дорогу у эфенди, который сидит на вещах.

Возчик взмахнул кнутом, и подвода, покачиваясь словно пьяная, двинулась по вокзальной площади. Ее тянул осел с медными украшениями на ногах. Сидевшего на горе вещей Мабрука немилосердно трясло. Но он, улыбаясь, смотрел на провожавший его глазами «народ», жестами показывая, чтобы они ехали домой.

«Народ» направился к трамвайной остановке и сел в вагон, отправлявшийся на площадь Ситти Зейнаб. Всю дорогу они расспрашивали Мухсина о родных, о Даманхуре, о том, что он там видел. Отвечая, мальчик внимательно всматривался в лица братьев. Ему казалось, что в них произошла какая-то перемена и даже говорят они не так, как обычно, но он не был в этом уверен. Может быть, так всегда кажется, когда возвращаешься из путешествия? Мухсин замечал на лицах братьев какую-то тихую печаль, голоса их звучали приглушенно. Они то и дело замолкали, словно о чем-то думая, но, как ни странно, он чувствовал они стали ему ближе и дороже. Разве все их веселье объясняется не тем, что он вернулся?

Таково было первое впечатление Мухсина от встречи с братьями, но разобраться в нем сразу он не мог. По дороге ему не раз хотелось спросить их, что случилось, но он боялся, что ошибся. К тому же все время приходилось отвечать на их вопросы, рассказывать им подробности путешествия. Незачем торопиться с расспросами, времени впереди еще много.

О том, как они жили без него, братья ничего не рассказывали. По-видимому, они тоже не хотели спешить или боялись себя выдать, показав, что больше всего их занимают собственные дела.

Подъехали к дому. Когда взор Мухсина упал на соседнюю дверь с медной дощечкой, украшенной надписью «доктор Ахмед Хильми», он изменился в лице, его сердце сильно забилось. Абда и Селим, по-видимому, следили за ним. Они переглянулись с выражением не то жалости, не то облегчения.

Поднявшись по лестнице до второго этажа, на котором жил их сосед Мустафа-бек, мальчик вспомнил Заннубу и улыбнулся. Он обернулся и спросил, живет ли еще здесь их богатый сосед. Братья снова переглянулись, и Селим ответил каким-то странным тоном:

– Все еще живет здесь, Мухсин.

Наконец они добрались до своей площадки и вошли в знакомую квартиру.

Заннуба встретила их громкими радостными возгласами. Она поздравила Мухсина с возвращением и стала расспрашивать о здоровье его родителей.

– О Мухсин! У нас ты был гораздо толще! – воскликнула она, разглядывая его.

Потом она принялась читать заклинания от дурного глаза и молиться за него Аллаху и Умм-Хашим. Мухсин с интересом осматривал комнату, в которой не был всего одну неделю, но ему казалось, что с тех пор прошел целый год. Он смотрел на стоявший посреди столовой обеденный стол и вспоминал, как они все собирались вокруг него, потом заглянул в спальню с выстроившимися в ряд кроватями. Обернувшись, он увидел лестницу, ведущую на крышу, – там он впервые встретился с Саннией, наконец он зашел в комнату Заннубы, где на полу, покрытом старым выцветшим ковриком, по-прежнему лежал тюфячок, обтянутый ситцем цвета капусты. На тюфячке сиживала его тетушка, а он устраивался около нее, хитря и лукавя, чтобы выведать что-нибудь о Саннии, не возбуждая подозрений. Все это промелькнуло у него в голове. Он не нашел ни в чем перемены, ни в квартире, ни в меблировке.

Да, ничего не изменилось, и все-таки смутная тревога подсказывала ему, что в его отсутствие что-то произошло. В чем же дело? Мухсин вглядывался в лица братьев, стараясь по их выражению что-нибудь отгадать, но они опускали глаза и молчали.

Тогда Мухсин обернулся к Заннубе, но сначала не прочел на лице тетки ничего необычного, не заметил в ее голосе или движениях ничего нового. И все же, внимательно посмотрев Заннубе в глаза, он понял, что их выражение противоречит и ее радостной улыбке и веселью, проявленному тетушкой при встрече. Да, в глазах старой девы тоже сквозила печаль. Когда Мухсин устремил на нее пристальный взгляд, она сразу потупилась.

Заннуба спросила Мухсина, не хочет ли он поесть, и мальчик ответил, что поужинает вместе со всеми, когда прибудет багаж, ведь он привез несколько горшочков с тушеными голубями и курами. При этом известии все обрадовались и немного развеселились.

Заннуба велела мальчику переодеться. Мухсин пошел в спальню, открыл большой шкаф и посмотрел на висевшую в нем одежду всех цветов и размеров. Этот шкаф напоминал выставку в аукционном зале. Потом мальчик подошел к своей кровати, стоявшей рядом с кроватью «председателя» Ханфи, и начал переодеваться. Ханфи еще раз весело приветствовал его:

– Добро пожаловать, сосед!

Указав на кровати, юзбаши Селим ласково, но как-то тревожно произнес:

– Ты вернулся в казарму, богатырь.

– Да, теперь в казарме опять все налицо, – улыбаясь сказал Ханфи и добавил, что всякий раз, как он смотрел на постель Мухсина и видел ее пустой, ему чего-то не хватало. Иногда это даже мешало ему спать.

Мухсин засмеялся.

– Мешало тебе спать! – воскликнул он, смотря на Ханфи. – Это невозможно. Разве может что-нибудь помешать тебе спать? Помнишь, как ты заснул на вокзале и я из-за тебя пропустил поезд?

Он обернулся к остальным, собираясь рассказать, как было дело, чтобы и они посмеялись, но Ханфи жестом попросил его замолчать.

На минуту воцарилось молчание. Его прервал Абда, который, с тех пор как вошел в дом, не произнес еще ни одного слова.

– Мабрук пропал, – угрюмо сказал он.

Эти слова заставили братьев встрепенуться. Все подошли к окну и стали смотреть на улицу, недоумевая, куда девался Мабрук. Даже Ханфи поднялся с постели и сказал:

– По-видимому, они заблудились. Будь Мабрук на подводе, они, конечно, уже приехали бы. Держу пари, что он свалился, а возчик этого не заметил и поехал дальше.

Мухсин раздумал переодеваться и снова застегнул пиджачок. Ведь скоро прибудут подарки, и он сейчас же пойдет к Саннии. Разве он может утерпеть и отложить это посещение на завтра?

Мечты его прервал громкий возглас:

– Вот он!

Тотчас же послышался шум. Надев очки и отталкивая всех от окна, Ханфи старался увидеть подводу и Мабрука, смотря в ту сторону, куда указывали братья. Вскоре и он подтвердил, что подвода действительно показалась в конце улицы. Она приближалась, трясясь и подскакивая на выбоинах и неровностях мостовой, словно терпящий бедствие корабль. Сидевший на вещах Мабрук то нырял, то снова возникал из небытия: иногда мелькала его рука, указывающая возчику на их дом, иногда вся верхняя часть туловища. Он прижимал к груди небольшой узелок.

Наконец подвода подъехала к дому и остановилась. Абда предложил всем выйти на улицу и помочь Мабруку внести вещи. Сказав это, он сейчас же помчался вниз по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Остальные, во главе с «почетным председателем», последовали за ним. Мухсин заметил, как деятелен против обыкновения Ханфи-эфенди, быстро спускавшийся с лестницы, готовясь как следует поработать. Мальчик засмеялся, разгадав эту тайну. «Клянусь Аллахом, – подумал он, – дядю Ханфи сегодня расшевелили горшочки с рисом».

Все это время Заннуба сидела в своей комнате, ожидая, пока Мухсин переоденется. Услышав шум, она вышла на лестницу, посмотрела вниз и спросила, в чем дело. «Председатель» Ханфи с наивным восторгом ответил ей, подталкивая Селима, стоявшего на нижней ступеньке:

– Подвода приехала. Приготовь чашки, кастрюли и тарелки.

Не прошло и десяти минут, как все уже было перенесено в столовую. «Народ» собрался вокруг подарков. Заннуба выступила вперед, ей было поручено распаковать посылки, разделить продукты, хранить их и распоряжаться ими, как того требуют благоразумие и справедливость. Разрезав ножом веревки, она стала вынимать из корзин печенье, кренделя, баттав, миндальные пирожные и складывать все это на большое блюдо.

Мабрук смотрел, как двигаются ее руки, мелькая от корзины к блюду; затем он устремил взгляд на баттав и судорожно проглотил слюну. Потеряв терпение, он пробормотал:

– Вот что я тебе скажу, ситти Заннуба… Помолись о пророке.

Увлеченная своим делом, Заннуба ничего не ответила и даже не взглянула на него. Мабрук печально умолк, потом кашлянул и подошел к ней.

– Мне, без шуток, нет дела до других, – сказал он. – Дай мне мою долю и скажи: «Проваливай!»

Заннуба подняла голову и, не прерывая работы, искоса посмотрела на него.

– Клянусь пророком, ты шутишь!

Но Абда решил, что Мабрук прав, и предложил пересчитать баттав и разделить между всеми поровну. Никто не получит ни на один хлеб больше другого, и каждый может делать со своей долей все, что ему угодно. Может съесть ее сразу, за один день, или растянуть на несколько недель.

Эта мысль всем понравилась, и «председатель» Ханфи восторженно крикнул:

– Вот это поистине справедливо!

Заннуба покорилась и принялась считать баттав и кренделя. Мухсин вспомнил, что и Саннии принадлежит доля в этом дележе. Он смутился, но набрался храбрости и произнес слегка дрожащим голосом:

– Я думаю, тетя, следует послать что-нибудь и соседям. Они, конечно, уже знают, что я приехал из деревни и привез…

Конец фразы застрял у него в горле: он увидел, что его дядюшки и особенно тетка внезапно изменились в лице.

– Соседи! – презрительно фыркнула Заннуба.

Сердце Мухсина мучительно сжалось. Он обернулся к братьям, чтобы выяснить, в чем дело, и увидел, что они взволнованы и расстроены. По-видимому, им было тяжело омрачать радость встречи. Мухсин заметил, что Селим, в первый раз за этот день, знакомым жестом покручивает усы. Но теперь он делал это неуверенно, без былой важности и самодовольства. Да и усы у Селима изменились: это были уже не прежние, блестящие, победоносные, усы, кончики печально опустились и повисли, словно их владелец давно за ними не ухаживал.

Губы Заннубы вздрагивали и шевелились, ее руки перестали двигаться. Видя, что все молчат, она осмелела и злобно сказала:

– Соседи! А кто они такие – эти соседи?

Мухсин почувствовал, что на него сейчас обрушится какое-то огромное несчастье. Он окинул всех блуждающим взглядом. Абда поднял голову и, нервно махнув рукой, сказал сухо и сердито:

– Молчи! Сейчас не надо!

Но достаточно было затронуть эту тему, чтобы изо рта Заннубы посыпались слова, которые она непрерывно повторяла всю неделю. Этим она утоляла свою жажду мести. Встречая людей, близких или едва знакомых, она говорила им то же, что кричала сейчас:

– А кто такие эти соседи? Семья доктора Хильми, этого слепого идиота? Или эта шлюха Санния?..

Абда задрожал от гнева и крикнул:

– Говорю тебе, замолчи! Хватит ругаться!

Притворяясь беззаботным и покручивая усы, Селим с горечью отвергнутого сказал:

– Незачем нам говорить об этом. Очень она нас интересует, твоя госпожа Санния! Клянусь Аллахом, никогда я не заблуждался насчет нее.

Несмотря на свое раздражение, Абда бросил на него насмешливый взгляд, говоривший: «По слабости своей сказала лиса: «Зелен виноград!»

Заннуба отмахнулась от них, словно требуя, чтобы ее оставили в покое, и крикнула:

– Почему мне не рассказать Мухсину то, что случилось?

Да, она рассказала Мухсину о том, что произошло в его отсутствие, но Мухсин уже ничего не слышал и не видел. Слова «эта шлюха Санния» поразили его в самое сердце. Побледнев как смерть, он весь оцепенел и, чтобы удержаться на ногах, тяжело оперся о стол. Его блуждающий взгляд был устрелллен на старую, выцветшую клеенку, но он ничего не сознавал и не слышал криков и угроз, которыми разразилась Заннуба, длинно и подробно повествуя о том, что произошло за эту злосчастную неделю.

Глава одиннадцатая

В эту ночь Мухсин спал неспокойно, тяжелым сном, не приносящим отдыха и облегчения. Он очень устал от поездки, волнений и горя. Что-то, словно резкий свист или пронзительный крик, вдруг врывалось в его сон, и, вздрагивая, Мухсин явственно слышал:

– Эта шлюха Санния… Эта шлюха Санния…

Сон снова покидал его, и он чувствовал, что сердце вырвано из его груди и растоптано. Он широко раскрывал горящие от бессонницы глаза, стараясь восстановить в памяти все, что произошло днем. Он вспоминал, как Заннуба с искаженным от ярости лицом и пеной на губах выкрикивала:

– С того самого дня, как ты уехал, Мухсин, она заигрывала с ним из окна! О, если бы все ограничилось простым кокетством. Но дело у них дошло до обмена письмами. Каждый день видим, как, завернувшись в изар, служанка Саннии украдкой пробирается к Мустафе-беку и остается у него достаточно долго, чтобы передать письмо и получить на него ответ.

Санния ему пишет… Санния каждый день пишет ему послания. А Мухсин в Даманхуре так страстно ждал от нее хоть несколько строк…

При этой мысли мир потемнел в глазах Мухсина. Он вспомнил письмо, которое получил в деревне и выучил наизусть, вспомнил ответ Заннубы, когда он немного пришел в себя и нерешительно спросил:

– Тетя, а кто писал письмо, которое я от тебя получил? Не Санния?

И Заннуба ответила:

– Санния? Разве у нее есть для нас время? Все ее мысли заняты этим подлецом и развратником, который живет внизу!

Мальчик собрал последние силы и в отчаянии спросил:

– Но кто же все-таки написал это письмо?

– Его написал писарь, что сидит перед зданием суда на площади Ситти Зейнаб.

– Писарь!

Да! Заннубе было мало позорить и поносить Саннию перед посторонними людьми. Гнев и ненависть заставили ее пойти к писарю и попросить его написать анонимное письмо. Она послала его почтенному доктору Хильми, чтобы опозорить девушку в глазах отца и поднять бурю в ее доме. И все только потому, что Мустафа-бек влюбился в Саннию, а на нее, Заннубу, не обратил никакого внимания, хотя она первая начала с ним заигрывать. Вот почему Санния превратилась в «шлюху», а Мустафа-бек в «подлеца и развратника».

Для того чтобы написать это письмо, Заннуба отправилась к писарю. Воспользовавшись случаем, она попросила его, кстати, написать и маленькое письмецо Мухсину.

Наконец-то истина о драгоценном письме, которое Мухсин выучил наизусть, предстала перед его глазами. Значит, Санния не написала своей рукой ни одного слова и ничего не знает о Мухсине. Ее даже не интересует, вернулся ли он в Каир.

Эта мысль была невыносима. Мухсин вскочил как от неожиданного удара и стал бить себя по голове, словно хотел покончить все счеты с жизнью. Зачем ему теперь жизнь? На что она, раз в ней нет…

Он не осмелился произнести это имя, но у него вырвался вздох, который прозвучал бы на всю комнату, если бы Мухсин не заткнул себе рот одеялом. Он тревожно оглянулся. Его сосед Ханфи безмятежно храпел на своей кровати. Остальные тоже спокойно спали, но это было спокойствие покорных судьбе, смирившихся людей. А он, разве может он смириться, лишившись всего в жизни? Зачем ему засыпать и зачем просыпаться?

Мальчик с головой закутался в одеяло, так что на лбу у него выступили капли пота, и начал горячо молиться Аллаху, прося послать ему сон, от которого не просыпаются. Закрыв глаза, он судорожно сомкнул веки, словно хотел убедить Аллаха в нерушимости своего намерения, и минуту пролежал, нетерпеливо ожидая смерти. И к нему действительно пришел… сон. Он вдруг глубоко заснул и погрузился в мир волшебных сновидений.

Сначала ему пригрезилось, будто все, что он вчера слышал о Саннии, ложь и клевета. Мустафа-бек уехал из своей квартиры, из этого квартала, даже из Каира и отправился в свое имение, чтобы жениться на дочери одного из своих знатных родственников. А Мухсин надел новый костюм и отправился к Саннии с подарками, которые ей привез. Она встретила его на верхней площадке лестницы, в зеленом шелковом платье, шелестевшем, как бы под дуновением легкого ветерка, протянула ему руку, увлекла в комнату и поцеловала в щеку. Он ощутил дивный аромат, но не знал, исходит ли он от ее одежды или им благоухает вся комната. Санния взглянула на него и опустила свои длинные черные ресницы, похожие на тонкий шелковый веер, которым она касалась своей щеки. Потом она стала играть пуговицами его пиджака, не глядя на него, словно сердилась за что-то, и он услышал ее шепот: «Разве я не говорила тебе, что, если ты меня любишь, ты не должен так долго оставаться вдали от Каира?..»