Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц)

– Аллах, Аллах! О госпожа Шахла! О египтянка! О та, кого слушают цари!

И, нагнувшись к Лабибе, она сказала вполголоса:

– Аллах, Аллах! Это ведь нишаз.

Шахла сердито обернулась.

– Что с тобой, девушка? – спросила она, но сейчас же поняла, что от страха и смятения ошиблась и задела не на тот лад. Шахла успокоилась и даже улыбнулась.

– Ну что же теперь поделаешь! Это хозяева виноваты, они сбили меня с толку. Пойте, детки, пойте, как выйдет, лишь бы все кончилось благополучно. Пусть получают свое «Коварство хулителей», только бы нам отсюда выбраться!

Среди воспоминаний детства особое место занимала одна ночь, которую Мухсин никогда не забудет. Хотя он был еще совсем малышом, она неизгладимо врезалась в его память.

Однажды хаджи Ахмед аль-Мутайиб предложил госпоже Шахле выступить на богатой свадьбе. Он всячески превозносил щедрость и знатность хозяев дома и рекомендовал Лабибе получше подготовиться.

На ансамбль это приглашение произвело сильное впечатление. Все принялись за дело: репетировали, настраивали инструменты, готовили яркие наряды, уборы и косметику: притирания, духи, сурьму для ресниц, палочки для бровей. В мгновение ока весь дом наполнился шумом, радостью, весельем.

Лишь один человек был печален и грустно смотрел на всех, предчувствуя, что его надеждам не суждено осуществиться. То был маленький Мухсин. Уныло стоял он у стены, поняв, что гнался за несбыточной мечтой. Он вовсе не участник ансамбля и никогда им не был. Певицы собираются уехать без него, они не нуждаются в его услугах, он им не нужен. Вот его подруги, Хафзия, Нагия, Сельма, все они заняты только собой, не думают о нем и в эту минуту даже не помнят о его существовании.

Мухсин не сводил умоляющего взгляда с наряжавшейся перед зеркалом Лабибы. Но, поглощенная своими делами, она тоже не думала о нем. Она его забыла.

Мальчик жестоко страдал от мысли, что всеми покинут. Он разразился слезами и, топая ногами, закричал:

– Возьмите меня с собой! Я тоже поеду!

Но мать не соглашалась его отпустить.

Мухсин пришел в ярость и совсем разбушевался. Шахла и певицы тщетно пытались его успокоить. Но он решил во что бы то ни стало ехать с ними и гневно кричал:

– Поеду! Поеду! Хочу ехать! Хочу посмотреть свадьбу! Я никогда не был на свадьбе!

Шахла слегка подсмеивалась над ним, но в конце концов сжалилась. Подойдя к мальчику, она ласково шепнула, что постарается уговорить его мать отменить свое запрещение.

Мухсин тотчас же успокоился и устремил на нее взгляд, полный благодарности и надежды. Он знал, что его мать не откажет певице, которая после многолетней дружбы стала как бы членом семьи и пользовалась ее полным доверием.

– Не беспокойся за него, когда он со мной, – говорила Шахла. – Я не спущу с него глаз. Пусть едет, раз ему так хочется.

И Лабибе удалось убедить мать Мухсина. Та немного поколебалась, но, уступая настояниям Шахлы, в конце концов согласилась и отпустила сына.

Мухсин подслушивал за дверью, и сердце его трепетало от страха и надежды. Как только он понял, что мать дала разрешение, он с радостными воплями стал носиться по всему дому, требуя свой новый костюм и сообщая каждому встречному, и служанкам и певицам, что тоже едет на свадьбу.

В глубине своего маленького сердца он сохранил к Шахле чувство, сильнее простой благодарности, глубокое чувство, которого он тогда еще не понимал.

Когда экипаж с ансамблем остановился перед домом, в котором происходила свадебная церемония, уже наступил вечер. Напротив дома была выстроена большая беседка, освещенная светильниками и лампами, разукрашенная треугольными и квадратными флажками, красными, желтыми, зелеными. По обеим сторонам дороги, ведущей к дому, стояли прямые ряды газовых фонарей, делая ее чем-то похожей на аллею сфинксов около карнакского храма.

В беседке на стульях, скамейках и деревянных табуретках сидели многочисленные гости, имена которых были известны одному лишь Аллаху. Даже устроители свадьбы не разделяли его осведомленности. Лишь немногие из присутствующих получили приглашение, большинство же пригласили себя сами и не имели представления даже об имени невесты.

Официанты и лакеи в черных фраках сновали среди собравшихся, разнося на огромных подносах бокалы розового шербета. Гости протягивали руки к угощению, стараясь поскорее урвать свою долю.

В углу беседки устроился военный оркестр. Барабаны, флейты и медные трубы оглушали присутствующих на этом великолепном торжестве.

Как только певицы подъехали к дому, в толпе поднялось необычайное волнение. Два лакея бросились к экипажу, чтобы помочь «знаменитой госпоже» выйти.

Торжественной, величавой поступью, сверкая своими уборами и драгоценностями, из экипажа вышла Шахла. Золотые ожерелья, звенящие ножные браслеты и шелковое платье, расшитое золотыми нитками и блестками, – все сверкало на ней в ярком свете ламп, словно то была не женщина, а спустившаяся на землю ослепительная звезда.

Госпожа Шахла подобрала полы изара и тщательно закуталась в него. Оглянувшись на участниц ансамбля, она велела им следовать за собой. Певицы взяли свои инструменты, и, горделиво покачиваясь, госпожа Шахла направилась к дому. За нею шел маленький Мухсин в нарядном праздничном костюме.

Заметив, что все его подруги несут инструменты: Нагия – лютню, Хафиза – барабан-дарбуку, Сельма – бубен, Мухсин готов был расплакаться: он тоже желает нести какой-нибудь инструмент! Разве он не такой же музыкант, как они все?

Тщетно старалась Шахла успокоить и отвлечь мальчика. Наконец она велела дать ему кастаньеты и, ласково улыбаясь, сказала:

– На, понесешь кастаньеты, малыш. Это как раз тебе по росту.

Она хотела взять Мухсина за руку, но мальчик наотрез отказался. Он пойдет за ней, как полагается участнику ансамбля. Только так, и не иначе!

Наконец Шахла со своей свитой, предшествуемая слугами и лакеями, подошла к подъезду. Гости провожали ее восхищенными взглядами, улыбками и комплиментами; в толпе то и дело слышались игривые шутки и остроты.

– Эй, посторонись, дай взглянуть!

– Ну и ну! Просто загляденье!

– Взгляни на нас хоть разок, красавица!

– Эй, ты, не толкайся! Ха-ха-ха!

Возгласы не смолкали, пока певицы не скрылись за дверью.

Госпожа Шахла вошла в дом и очутилась в большом зале, полном женщин в роскошных туалетах, усыпанных драгоценностями.

Как только певица появилась на пороге, к ней подошли устроительницы торжества и мать новобрачной. Они встретили Шахлу подобающими знаменитой певице почестями и провели ее к широкому помосту, покрытому шелковыми подушками и мягкими тюфячками; подушки образовали круг, в центре которого возвышалось кресло, предназначенное госпоже Шахле.

Мухсин привлек к себе взоры всех собравшихся, и мать невесты спросила Лабибу:

– Это твой сын, да будет над ним имя Аллаха?

Но мальчик не дал Шахле ответить и быстро произнес тоненьким голоском, указывая на кастаньеты, которые держал в руках:

– Нет! Я из ансамбля!

Услышав, как важно и гордо он произнес эти слова, все весело засмеялись. Мать невесты хотела поцеловать Мухсина, но он спрятался за спины певиц. Заняв свои места на подушках, девушки стали настраивать инструменты, болтая между собой.

Слепая Сельма расспрашивала, правда ли, что хозяева дома так богаты, как о них говорят, и верно ли, что у них каждый день едят гусей и сдобные булки. Ее подруги критически осматривали все уголки комнаты. Их взоры притягивал воздвигнутый посреди зала балдахин, обшитый белым шелком. Под ним стояло роскошно убранное ложе новобрачных. Освещенный светильником купол балдахина тоже был подбит белым шелком и походил на небесный свод. С купола свешивалось множество гирлянд жасмина, померанца и белых роз.

Жених с невестой еще не прибыли, так что певицам пришлось пока ограничиться критикой гостей. Торжественное начало указывало на то, что свадьба действительно будет пышной. Лютнистка Нагия воскликнула:

– Да, видно, это и вправду люди с деньгами. Не мешало бы им угостить нас хорошими сигаретами! Ведь дым увеселяет сердце.

– Тише ты, глупая! – шепотом остановила ее Шахла. – К нам идет мать невесты.

Хозяйка дома подошла к Шахле и учтиво спросила, не может ли она оказать любезность и спеть, пока накрывают столы, хоть одну песню. Гостям не терпится ее послушать.

– С удовольствием, – вежливо ответила певица. – Я к твоим услугам, ханум. Но мои девушки просят сигарет, а мне бы хотелось выпить чашечку кофе без сахара. Малышу, имя Аллаха над ним…

– Мне то же самое, что и им! – перебил ее Мухсин.

– Сигарет? – укоризненно воскликнула Шахла. – Все, что хочешь, только не это! Как тебе не стыдно, Мухсин! – Она быстро повернулась к хозяйке дома и шепнула: – Ему – бокал шербета.

– И только? – удивилась хозяйка. – Гость дорогой, а просьба дешевая. Пожалуйста, сестрица, сию минуту! Послушай, госпожа Шахла, прошу тебя, не церемоньтесь! Наш дом – ваш дом, требуйте, чего пожелаете! Спой нам сегодня так, чтобы мы всю жизнь тебя вспоминали. Блистай, сверкай, звени! Пусть этот вечер будет самым лучшим в нашей жизни.

И она быстро удалилась, спеша исполнить просьбу певиц.

Подняв глаза, Шахла окинула взглядом собравшихся. Все с нетерпением и восхищением смотрели на все. Певица улыбнулась, и сейчас же послышался чей-то громкий голос:

– Госпожа Шахла, спойте, пожалуйста, песню: «Возлюбленный скрылся, и сердце мое растаяло».

Шахла кивнула, выражая согласие. Женщины смеялись, кто игриво, кто одобрительно, а кто удивленно и укоризненно: все старались рассмотреть ту, у которой хватило смелости громко произнести: «Возлюбленный скрылся, и сердце мое растаяло».

Прошел час, а певицы все еще настраивали инструменты, дымили сигаретами, пили кофе, освежались шербетом, болтали и сплетничали. Они явно старались вызвать у слушательниц скуку и нетерпение. Это было одним из основных правил представительниц их профессии. Быть может, единственное искусство, которым египетские певицы владеют в совершенстве, это удивительная способность выводить слушателей из терпения, заставляя их часами ждать.

Но никому так не надоело бесконечное ожидание, как маленькому Мухсину. Он был новичком в ансамбле и не понимал, зачем они медлят.

Полный усердия, он хотел, чтобы певицы поскорее запели.

– Почему они молчат? – простодушно спросил он Шахлу. – Когда же мы наконец будем петь? Ведь люди уже давно нас просят.

Шахла ласково, с сожалением взглянула на Мухсина, как смотрят на наивного простачка. Словно доверяя мальчику профессиональную тайну, она нагнулась к нему и шепнула:

– Это и есть наше ремесло, глупыш! В этом весь секрет успеха. Чем больше ты изводишь слушателей, тем скорей они попадаются на твою удочку.

– Прав тот, кто сказал: «Уметь изводить – это целое искусство», – добавила Хафиза, разглаживая кожу барабана, чтобы потуже натянуть ее.

– Верно! – подтвердила Шахла и придвинулась к Хафизе, чтобы та зажгла ее сигарету.

Наконец певица решила, что по всем правилам пора начинать концерт, и велела девушкам взять в руки инструменты. Но время было упущено: хозяйка дома объявила, что столы накрыты.

Госпожа Шахла жестом приказала снова положить инструменты и с улыбкой произнесла:

– Благодать пришла от тебя, а не от меня.

Мать невесты пригласила к столу одну Шахлу: по ее словам, там было тесновато и остальным не хватит места. Она предложила прислать угощение в зал. Им принесут сюда большой поднос со всевозможными яствами, такими же, как на столах, даже лучше, и они спокойно поедят вдали от шумной толпы.

Госпожа Шахла приняла это предложение, но попросила хозяйку позволить ей взять с собой маленького Мухсина. Хозяйка согласилась и сказала, пытаясь поцеловать мальчика:

– Конечно, сестрица, возьми его.

Но Мухсин и на этот раз отказался покинуть своих подруг и в ответ на все уговоры только кричал:

– Нет! Не надо! Не хочу! Не пойду!

Шахла вспомнила, что обещала матери Мухсина не спускать с него глаз, и продолжала настаивать.

– Я тебе говорю, идем со мной, – прикрикнула она. – Там подано много вкусных вещей!

– Не хочу вкусных вещей! – упрямо кричал Мухсин, цепляясь за ручки кресла, чтобы его не увели насильно. – Хочу есть здесь, вместе с ними.

В эту минуту появились две служанки с огромным подносом и поставили его на пол перед певицами. На подносе красовалась большая миска кускуссу^[36], жареная индейка, фрикадельки, кебаб и множество других блюд из мяса и овощей, а также всевозможные сладости, печенье и фрукты.

Мухсин тотчас же принялся за еду, ни на кого не обращая внимания.

Шахла колебалась, не зная, как ей быть, и вдруг приняла решение. Она извинилась перед хозяйкой дома, что не пойдет к столу, села на пол рядом с Мухсином и тоже занялась едой.

Вдохнув аромат жареной индейки, слепая Сельма попросила подруг успокоить ее и подтвердить, что это действительно индейка.

Певицы начали с кускуссу. Но оказалось, что служанки забыли принести ложки. Сельма протянула руку и попросила:

– Дайте мне ложку, сестрицы.

Мухсин, с наслаждением поглощавший лакомство, ответил:

– Есть только вилки! Возьми вилку.

– Вилку? – недоумевала слепая. – А чем же ты будешь есть кускуссу?

– Вилкой, – быстро ответил Мухсин и улыбнулся. – Мы все так едим. Ешь и ты, как мы.

– Кускуссу – вилкой! – сердито пробурчала Селима. – Вот еще выдумал. Не шути, ради пророка, Мухсин! Дай мне скорее ложку, и Аллах вознаградит тебя. Стыдись! Сейчас не время для шуток. Давай ложку.

– Он же тебе сказал, что ложек нет, – с напускной суровостью сказала Шахла. – Возьми вилку и молчи. Ешь как все!

Сельма протянула руку и взяла вилку, продолжая ворчать.

– Как это есть вилкой? Разве это годится для кускуссу?

Слепая опустила вилку в миску так, словно перед ней был кусок мяса, и, конечно, не зацепила ни крупинки. Поднеся вилку ко рту, она убедилась, что на ней ничего нет. Ее подруги расхохотались, но громче и веселей всех смеялся маленький Мухсин.

– Посмотрите, – кричал он, – она не умеет есть кускуссу вилкой!

Он хотел научить Сельму держать вилку так, чтобы захватывать ею крупинки, но певицы жестами попросили его не делать этого. Нагия громко сказала, подмигивая ему:

– Оставь ее! Разве она некрасиво ест? Чем плохо?

И шепнула Мухсину на ухо:

– Если она будет так есть, то, клянусь Аллахом, не подберет за весь вечер и десяти крупинок. Оставь ее, ради пророка, Мухсин! Посмотрим, что она будет делать. Это забавно, дай нам немножко посмеяться!

Мухсин согласился и прикрыл рот рукой, сдерживая смех, но потом снова взглянул на Сельму и простодушно сказал:

– Значит, она совсем не будет есть? Ты не будешь есть с нами, Сельма? Ведь это очень вкусно. Надо, чтобы ты тоже ела. Я тебе помогу, Сельма.

И он начал учить слепую подбирать кускуссу вилкой.

Шахла молча, пристально наблюдала за ним.

– Какое у тебя доброе сердце, Мухсин! – с чувством сказала она.

К полуночи веселье и шум были в полном разгаре. Ансамбль исполнил несколько арий и песен, перемежая их длительными паузами. Восхищенные слушательницы окружали певиц, подобно звездочкам вокруг полумесяца на египетском национальном флаге. Все внимательно слушали. Но это отнюдь не значит, что женщины не выражали своих чувств, – наоборот, возгласы восхищения и восторга иногда даже заглушали пение. На всех лицах было одинаковое выражение, все сияли от радости. Так действовала на них музыка. Она заставляла их души сливаться воедино; казалось, что звуки, которым они внимали, обладают божественной силой, превращающей всех в одно существо.

Вскоре после полуночи к госпоже Шахле подошла одна из женщин и шепнула певице на ухо несколько слов, которые та вполголоса немедленно передала остальным. Певицы мгновенно приосанились, лица их приняли серьезное, озабоченное выражение. Они подняли свои инструменты над головой, как поднимают оружие воины, услышав приказ о наступлении.

Вдруг послышались резкие протяжные возгласы, и появилась невеста. Она была в белом шелковом платье, на ее голове сверкала диадема. За ней следовали родители и родственницы. Слева от невесты шли служанки. Они разбрасывали во все стороны соль и кричали:

– Кто любит пророка, пусть молится о нем!

Горделиво покачиваясь, невеста взошла на возвышение, села и, развернув платок, принялась складывать в него разбросанные гостями свадебные деньги. Оркестр гремел, наполняя комнату страшным шумом.

Появился мужчина, возвещая о прибытии жениха, а за ним в дверях показался и сам новобрачный. Он с улыбкой кивнул сопровождавшим его товарищам, которые остались стоять у дверей харима^[37], в надежде увидеть лицо невесты. Однако это не мешало им заглядываться на других хорошеньких женщин и улыбаться им.

Жених прошел между женщинами, которые пожирали его глазами и шепотом обменивались своими впечатлениями. Дойдя до возвышения, он остановился и смущенно приподнял белое шелковое покрывало, ниспадавшее с диадемы невесты.

Все вытянули шеи и, затаив дыхание, поднялись на цыпочки в почтительном молчании. Музыкантши тоже не спускали с жениха глаз.

Но вот жених откинул покрывало, улыбнулся и, склонившись к руке невесты, поцеловал ее. Затем он взошел на возвышение и сел рядом с ней.

Раздались радостные, ликующие крики, восторженные восклицания. Певицы запели громче.

Внезапно послышалось щелканье кастаньет, и на середину зала выбежала полуобнаженная, ослепительная в своем золотистом наряде Шахла.

Зал мгновенно затих, наступила полная тишина. Изумленные и зачарованные гости впились глазами в танцовщицу, следя за плавными движениями ее прекрасного стана, нежного живота и грудей, подобных спелым плодам. Все тело Шахлы ритмически двигалось и извивалось в такт ударам барабана и бубна.

Но самый большой восторг выражали детские глаза Мухсина. Он не впервые видел, как танцует Шахла. Ему и раньше случалось любоваться ее танцем. Но сейчас, когда все восторженно глядели на танцовщицу, Мухсин в первый раз почувствовал гордость и счастье оттого, что он с ней знаком, что живет с ней под одной крышей. Ведь он даже участник ее ансамбля!

Шахла еще не кончила танцевать, а хозяева дома, родственники и гости уже подходили к ней и прикладывали к ее лбу золотую монету – гинею или бинту.

Когда голова Шахлы склонялась под тяжестью золота, она снимала монеты платком, чтобы можно было прикладывать к ее лбу все новые золотые.

Те, у кого не было золота, – рассыпали по полу мелкие монеты, и певцы вместе с лакеями, слугами и служанками бросались их подбирать.

Около двух часов ночи, насладившись пением и танцами, новобрачные выразили желание удалиться в свою опочивальню и под руку сошли по ступенькам возвышения. Госпожа Шахла и другие певицы встали, высоко подняв над головой свои инструменты, за ними выстроились все гости.

Шествие двинулось под приветственные крики и восклицания. Новобрачные прошли в опочивальню и заперли за собой дверь.

Смолкли последние приветственные пожелания, и гости стали расходиться. Снова поднялись шум и суета. Все торопились подойти к хозяевам дома и пожелать им благословения Аллаха.

– Да пошлет Аллах счастье всем невинным девушкам! – говорили они.

Свадьба кончилась. Хозяева и гости осыпали госпожу Шахлу комплиментами по поводу ее успеха и всеобщего восторга, который она вызвала в эту незабываемую ночь.

Опьяненная успехом, певица, весело напевая, пробиралась в толпе к своим подругам. Уже собираясь выйти из дома, она вдруг вспомнила о Мухсине и испуганно ударила себя по лбу:

– О, горе! О, беда! Где же Мухсин, детки?

Увлекшись проводами новобрачных в опочивальню, все забыли о бедном маленьком Мухсине, и никто не подумал, что уже больше двух часов, а ребенок не может бодрствовать всю ночь.

Шахла тревожно и горестно осматривалась, ища Мухсина, и наконец нашла его. Он лежал прямо на полу, забившись под кресло, и слегка похрапывал во сне. Певица быстро схватила мальчика на руки и осыпала его лицо поцелуями.

Мухсин открыл глаза, узнал госпожу Шахлу, и сон мгновенно покинул его. Ресницы его дрогнули, лицо вспыхнуло, сердце забилось сильнее. Он вырвался из ее объятий и соскочил на пол.

Прошло много лет, но время не изгладило из памяти Мухсина того счастливого сладостного мгновения, когда, открыв глаза, он увидел себя на руках у госпожи Шахлы, покрывавшей его поцелуями. Позже Шахла волею судьбы вышла замуж за хаджи Ахмеда аль-Мутайиба, и мальчик почувствовал печаль и разочарование, словно простился с какой-то смутной мечтой.

Душа его была полна тоски, хотя он и не понимал ее причины.

Глава десятая

Время летело незаметно.

Мухсин не пел, и Санния не играла на рояле. Оба задумчиво молчали, опустив головы. Лицо Саннии было серьезно, Мухсина мучили страх и сомнения.

Дело в том, что, кончив рассказывать о своем раннем детстве, Мухсин, без всякой связи с предыдущим, повинуясь внезапному порыву, сказал Саннии, что ее шелковый платок не пропал и не унесен ветром. Он у человека, который постоянно носит его при себе, бережет и дорожит им.

Имя этого человека Мухсин не назвал и, несмотря на настойчивые просьбы девушки, упорно отмалчивался.

Потеряв надежду что-нибудь у него выпытать, Санния старалась отгадать, кто бы мог хранить у себя ее платок? Время от времени она просительно посматривала на Мухсина, терзаясь недоумением и любопытством. Наконец она подняла голову и крикнула, потеряв терпение:

– Так ты не скажешь, у кого мой платок?

Но гнев ее быстро прошел, и Санния чарующе улыбнулась.

– Почему ты не хочешь сказать? И тебе не стыдно? – укоризненно спросила она.

Мухсин молчал.

– Ты, конечно, знаешь, кто это?

Мальчик вздрогнул и, запинаясь, пробормотал:

– Знаю?.. Кого?..

Не заметив его волнения, девушка задумчиво проговорила:

– Ты мне только что говорил, что платок мог упасть и не к вам на крышу.

Мухсин успокоился, ему удалось ввести ее в заблуждение.

– Да, конечно, мог, – лукаво улыбаясь, подтвердил он.

– Хорошо, – продолжала она. – Но на чью же крышу он тогда упал?

Вдруг Санния быстро поднялась и подошла к окну. Она выглянула на улицу, внимательно посмотрела на кофейню хаджи Шхаты и прошептала:

– Может быть… Нет, вряд ли… А вдруг?..

Потом она взглянула на окна нижнего этажа соседнего дома и тихо проговорила:

– Под вами есть открытое окно…

И хотя Мухсин не понимал, зачем она встала и подошла к окну, сердце его сжалось от внезапной тоски.

В эту минуту в дверях показалась Заннуба.

Вероятно, она на самом деле была у портнихи или еще где-нибудь очень далеко – после ее ухода прошло немало времени. Однако ее план, по-видимому, не удался, так как Мустафа-бек все еще сидел перед кофейней хаджи Шхаты, не отходя от нее ни на шаг. Заннуба с порога заметила, что Санния смотрит в окно, и, не сдержавшись, сердито крикнула:

– Зачем ты торчишь у окна?

Девушка вздрогнула и оглянулась. Увидев Заннубу, она пробормотала:

– Ах, это ты, тетя? Уже вернулась?

Заннуба овладела собой.

Войдя в комнату, она сняла изар, положила его на стул и спокойно спросила:

– Ну, что, кончился ваш урок?

– Мы сегодня лентяйничали, – ответила Санния, отходя от окна и садясь в кресло… – Все время болтали. А ты, тетушка, где была?

Заннуба смешалась и кратко ответила, явно уклоняясь от разговора на эту тему:

– У портнихи.

– Все время?

– Да, все время.

Говоря это, она вспомнила полчаса, о которых не упомянула, проклятые полчаса, проведенные ею на улице Селяме, когда она расхаживала взад и вперед перед кофейней. А тот дурень даже не взглянул на нее!

Мухсин стоял неподвижно, облокотившись на рояль. Он спрашивал себя: поняла ли что-нибудь девушка? Стоило ли вообще говорить о платке? Как подействовал на нее его рассказ? Зачем она вдруг подошла к окну? Что это значит? Во всем этом столько непонятного! Как разобраться во всей этой таинственности? Загадочное поведение Саннии начинало его пугать.

Вошла чернокожая служанка и доложила о приходе Мабрука. Вслед за ней появился и сам обладатель этою имени в своем праздничном кафтане. Бросив на него презрительный взгляд, Заннуба спросила:

– А ты чего сюда пожаловал?

Мабрук, который вошел в комнату очень торжественно, растерялся, кашлянул и многозначительно произнес:

– Я пришел вам сказать…

– Ну, что же ты нам скажешь? – насмешливо перебила Заннуба.

Мабрук смущенно молчал. Он жалобно посмотрел На Саннию, но не получив у нее поддержки, стал беспомощно озираться по сторонам. Заннуба следила за каждым его движением.

– Погляди, Сусу, – воскликнула она наконец. – Он не может слова вымолвить и ведет себя точно шут на свадьбе.

Мабрук выпрямился, откашлялся и, обернувшись к Заннубе, повторил:

– Я пришел вам сказать…

Но Заннуба уже потеряла терпение.

– Мы это уже слышали! – крикнула она.

Наконец бедняга набрался храбрости и пробормотал:

– Ведь ты не даешь мне договорить…

– Говори, сообщи, пожалуйста, свою важную новость, говори же, – насмехалась Заннуба.

Мабрук помолчал, поглядывая то на нее, то на Саннию, и вдруг выпалил:

– Ужин!

Заннуба разразилась таким насмешливым хохотом, что Мабрука прошиб холодный пот.

– И это все? – спросила она. – О, горе! И для этого твоя милость облачилась в выходной кафтан, разрядилась на двадцать четыре кирата? Только ради этого важного сообщения?

Саннии тоже стало смешно, но, увидев, что Мабрук совсем запутался, она побоялась еще больше его сконфузить. Желая помочь слуге и выручить его из беды, она ласково сказала:

– Клянусь Аллахом, Мабрук в своем кафтане настоящий деревенский староста.

Мабрук приблизился к девушке и, кашлянув в широкий рукав, серьезно заявил:

– Поверь, ради Аллаха, Санния-ханум, в свое время я и был деревенским старостой.

Несмотря на свою подавленность, Мухсин не выдержал и расхохотался. Заннуба подняла голову и насмешливо спросила:

– Когда же это было, о свет моего глаза?

Мабрук подмигнул ей, прося замолчать, но она продолжала, наслаждаясь своей местью:

– В свое время ты был мужиком на скотном дворе. Ложился и вставал, жил и спал вместе с осленком, теленком и буйволом. Это мы привезли тебя в город, обтесали и обучили. Мы научили тебя прилично жить и сделали человеком.

Мабрук понял, что заврался. У него был такой растерянный вид, что все снова рассмеялись. Но Санния опять сжалилась над ним.

– Нет, тетя, не говори этого, – возразила она. – Клянусь Аллахом, Мабрук очень похож на старосту из папиной деревни, но только наш староста носит очки…

Услышав это, Мабрук снова обрел самоуважение.

– Клянусь господином нашим аль-Хусейном, – заявил он, – у меня тоже, без шуток, есть очки!

Все снова рассмеялись.

– Очки! – воскликнула Заннуба. – Да благословит тебя Аллах! Что тебе с ними делать? Будь ты грамотный, мы подумали бы, что они тебе нужны для чтения газет. Ведь у тебя даже чересчур зоркие глаза! – ехидно добавила она.

Но Мабрук не обратил на Заннубу никакого внимания. Он смотрел только на Саннию.

– Санния-ханум, поверь мне! Клянусь бородой пророка, я тоже был старостой в очках! – уверял он.

На этот раз даже Санния не выдержала и громко рассмеялась.

– Дурень! – сказал Мухсин, подходя к Мабруку. – Староста без очков лучше. Ведь у него глаза здоровые.

Но переубедить Мабрука было невозможно. Он решительно отказался слушать подобные речи и, снова взглянув на Саннию, сделал жест, означавший:

– Не верь никому, кроме меня!

Глава одиннадцатая

Наступила пятница – день отдыха и досуга. Ханфи-эфенди и весь «народ» собрались в столовой и томились в ожидании хорошего обеда, который полагался в этот радостный день. Как только «председатель» Ханфи услышал крик муэдзина, призывающий с минарета мечети Ситти Зейнаб на соборную молитву, он немедленно приложил руку к животу и издал вопль, оповещая всех, что страшно голоден. Вскоре о том же заявил юзбаши Селим, а за ним и Мухсин.

Один только Абда упрямо не сознавался, что хочет есть. Он спорил с ними и ласково всех успокаивал. Словно проповедник в мечети, уговаривал он их вооружиться терпением и смирить свою плоть, если они хотят как-нибудь прокормиться и дожить до конца месяца.

«Народ» ненадолго умолк. Чтобы забыть о голоде, Ханфи-эфенди принялся разгуливать по квартире, переходя из комнаты в комнату. Вдруг он спросил:

– О люди, а где же Мабрук?

– На кухне, – уверенно ответил Селим. – Сегодня мы, вероятно, будем есть чечевицу с его джуббой^[38].

– С его джуббой и кафтаном! – охая и потирая живот, простонал Ханфи.

– Да, эфенди, с его кафтаном и тюрбаном, – гневно воскликнул Абда. – А чего хотелось бы вашей милости? Видно, ты рассчитываешь на жареную индейку?

– Тише! – поспешно вмешался юзбаши Селим, тоже прикладывая руку к животу. – На слове «индейка» теперь лежит запрет! Оно опасно! Остерегайся его! Забудь о нем!

Все снова помолчали. Потом Ханфи печально сказал:

– Клянусь Аллахом, сегодня мы не увидим никакой еды!

– Верно, – подтвердил Селим. – Я не слышу звона посуды и не чувствую никаких запахов.

– Я вам говорю, будет чечевица! – раздраженно вторил Абда.

– Клянусь Аллахом, – сказал «председатель» Ханфи, – в кухне нет ни чечевицы, ни индейки, ни Мабрука.

– Как! Мабрук не на кухне? – тревожно воскликнул Абда.

Все немедленно ринулись в кухню. Ко всеобщему удивлению, там никого не оказалось. Принялись искать Мабрука во всех комнатах, в большой спальне, под кроватями и даже под стульями, но он бесследно исчез, В квартире не было никого, кроме них самих да Заннубы, сидевшей в своей комнате. С тех пор как ее отстранили от хозяйства, она ни во что не вмешивалась.

– Куда же он девался? – спросил Селим. – Ведь наступило время обеда и соборной молитвы.

– Может быть, он пошел помолиться? – задумчиво произнес Абда.

– Машалла! – гневно воскликнул Селим. – Он молится, а мы здесь должны поедать друг друга! Этот дурак молится, не приготовив обеда. Что же прикажете нам, насыщаться его молитвой?

– Вероятно, он молится всемогущему Аллаху, чтобы он ниспослал нам с неба пару вкусных блюд, – саркастически сказал Ханфи.

Абда вскрикнул, словно внезапно разгадал причину таинственного исчезновения слуги.

– Слушайте! Слушайте! Я, кажется, понял! Я знаю, куда ушел Мабрук. Он увидал, что на обед требуются деньги, ну, конечно же, на обед нужно много денег. Это очевидно! На что, например, он купит спички?..

– Значит, – насмешливо заметил Ханфи, – коробка спичек ценой в миллим^[39] лишила нас обеда?

Абда жестом заставил его замолчать и продолжал:

– Я только хочу сказать, что обед стоит дорого, больше ничего. Это всем ясно. И вот Мабрук, как человек разумный и сообразительный, решил сэкономить и угостить нас сегодня вместо обеда, например, селедкой. Какого вы мнения о селедке? Разве это не замечательная идея?

– Это твое заключение как главного инженера или?.. – спросил Ханфи.

– …или он действительно пошел за покупками? – подхватил Селим.

Не успел он договорить, как дверь распахнулась и появился Мабрук.

Братья радостно бросились к нему, словно встречая посланца неба. Но сейчас же все испустили горестный вопль: Мабрук явился, как говорится, «с пустым мешком и без гроша». Он не принес ни чечевицы, ни селедок. Одну только вещь принес Мабрук: на его носу торчали очки.