Текст книги "Избранное"

Автор книги: Тауфик аль-Хаким

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)

– Мухсин, что с тобой сегодня?

Мальчик испуганно поднял глаза.

– Ничего, – краснея, ответил он и заговорил спокойно и сдержанно, как всегда.

Они поговорили об уроках и сегодняшних заданиях. Вдруг Аббас что-то вспомнил и вскрикнул:

– Аллах, ведь сегодня устное арабское изложение! Ты не забыл?

– Который это урок? – рассеянно спросил Мухсин. Его мысли снова витали в облаках.

– Шестой, последний, – сказал Аббас, не замечая рассеянности товарища.

Мухсин промолчал. Счастье снова захлестнуло его, ему опять захотелось бегать, прыгать, делать что-то необычное. Думая, что Мухсин его слушает, Аббас продолжал:

– Кому же сегодня придется отвечать? Шейх Али вызывает по журналу. Аллах! Только бы он не вызвал меня! Я не приготовил никакой темы.

Мухсин ничего не ответил. И вдруг он воскликнул:

– Аббас! Жизнь так прекрасна!

Товарищ удивленно взглянул на него. Не замечая его изумления, Мухсин продолжал:

– Знаешь ли ты, что такое счастье, о котором мы столько слышим? Если ты чего-нибудь стоишь, скажи мне, что такое счастье?

– Счастье? Откуда мне знать? – растерянно произнес Аббас.

– Так, значит, ты не знаешь, когда будешь счастлив? – не отставал Мухсин.

Аббас немного подумал.

– В тот день, когда сдам экзамен на аттестат зрелости.

На лице Мухсина отразились разочарование, обида, презрение.

– Дурак! – процедил он сквозь зубы.

Раздался звонок, призывающий учеников в классы. Мальчики начали строиться в пары. Мухсину хотелось весь день говорить о любви, а удивленный Аббас молчал, недоумевая, за что его обругали.

Школьники расселись по партам. Место Аббаса было позади Мухсина. Сгорая от нетерпения, Аббас шепотом попросил его объяснить, почему он дурак, но Мухсин жестом велел ему замолчать. Он ждал урока с еще большим интересом и радостью, чем обычно. Отвечал он так живо и умно, что учитель был поражен и радовался за него.

Наступила большая перемена, и Мухсин с Аббасом сошлись у стены, возле лестницы. Мухсину хотелось написать стихотворение о любви, и он специально для этого захватил с собой диван поэта Михьяра, которого особенно любил. Но сегодня его одноклассников занимал лишь один вопрос: какую специальность они изберут после получения аттестата зрелости. Эту тему преждевременно затронул учитель математики на уроке алгебры. Увидев Мухсина и Аббаса на обычном месте, школьники бросились к Мухсину.

– Ты на какое отделение пойдешь, литературное или научное?

– Конечно, на литературное, – решительно ответил Мухсин.

Но Аббас колебался.

– Я предпочел бы литературное, а отец хочет, чтоб я стал врачом.

Мухсин сильно сжал его руку и пылко воскликнул:

– Внимай голосу своего сердца и своих склонностей!

И он заговорил о том, что давно выбрал себе поле деятельности.

Схватив Аббаса за локоть, он притянул его к себе.

– Аббас, ты должен вместе со мной поступить на литературное отделение, – сказал он. – Я заставлю тебя это сделать.

– А что дает литературное отделение? – спросил один из мальчиков.

– Ты имеешь в виду положение в обществе и богатство? – обернулся к нему Мухсин. – Это меня не интересует.

– А что же тебя интересует? – задал вопрос другой школьник.

Указав на себя и Аббаса, Мухсин с юношеской горячностью воскликнул:

– Мы будем гласом народа!

Он взглянул на Аббаса, желая заразить его своим воодушевлением, и вдруг ему пришли на ум слова, от которых на душе у него просветлело. Он воскликнул:

– Аббас! Наша обязанность – выразить то, что таится в сердце всего народа. О Аллах! Какой великий дар – иметь возможность говорить о том, что скрыто в душах, что таится в сердцах!

Подумав немного, он продолжал, и глаза его сверкали:

– Помните изречение из книги избранных преданий о пророке? Там говорится, что о человеке судят по языку и сердцу. У народа тоже есть сердце и язык!

К концу занятий Мухсину очень захотелось уйти домой, его волнение становилось все сильнее. Но появился шейх Али, почтенный человек с густой бородой. Ученики встали.

Шейх Али окинул класс взглядом и раскрыл журнал. Мальчики тревожно переглядывались. Каждый боялся услышать свое имя. Все затаили дыхание, следя за тем, как глаза учителя пробегают по столбцам журнала.

Наконец шейх Али посмотрел на Мухсина и сказал:

– Мухсин, выходи к доске.

Школьники успокоились и с облегчением вздохнули. Мухсин встал и направился к доске.

– Выбери тему и говори, – приказал учитель. Но Мухсин стоял смущенный, растерянный. Он не приготовил никакой темы, в голове у него не было ни одной мысли. В замешательстве он неподвижно стоял у доски, беспомощный и несчастный.

Учитель спокойно сказал:

– Напиши на доске название темы и, как всегда, разбей ее по пунктам.

«Какая тема? Какая тема?» – лихорадочно думал Мухсин.

Вдруг в голове у него промелькнула странная мысль, и он весь загорелся. Однако он тотчас же понял ее неуместность и постарался забыть ее, но она назойливо возвращалась. Мальчик не понимал, что им руководит, какая сила заставляет его мысли кружиться вокруг одного и того же. Он только чувствовал, что сегодня может много и вдохновенно говорить лишь на одну тему.

Он взял мел и размашисто написал: «Любовь».

Как только на доске появилось это слово, весь класс взволнованно зашумел. Не понимая, что произошло, удивленный шейх Али постучал ручкой по кафедре, требуя тишины.

– Что случилось? В чем дело? – недовольно спросил он.

Заметив, что глаза школьников устремлены на доску, учитель обернулся и увидел слово «любовь». Не сдержавшись, он сердито и укоризненно воскликнул:

– Аллах! Аллах! Уходи! Убирайся! Марш на место! Стыдись! Не издевайся над нами!

Мухсин растерялся, он не привык, чтобы учителя так с ним обращались. Но сила, заставившая его написать это необычное слово на глазах всего класса, удерживала его на месте, и он продолжал стоять сконфуженный и смущенный. В классе мальчикам говорили о науках, уроках, прилежании, но им никогда ничего не рассказывали про любовь, чувство, сердце. Если они и слышали эти слова, то придавали им пошлый, низменный смысл. Казалось, что для них существуют только два понятия: учение и разврат. Учение – это уроки, домашние задания, экзамены, а разврат – любовь, чувства, сердце, все, что находится вне сферы школьных интересов. «Вот в чем состоят добродетель и порок», – внушали мальчикам взрослые.

Шейх Али увидел, что Мухсин все еще стоит у доски смущенный, но, как всегда, почтительный. Он подумал о хорошей репутации и выдающихся способностях этого мальчика, известных ему с прошлого года, когда Мухсин поступил в школу, и несколько смягчился. Все же он укоризненно сказал:

– Что с тобой случилось сегодня? Ты нездоров?

Мухсин молчал. Он почувствовал, как в нем вспыхнули возмущение и неприязнь к этому старику, понимавшему в любви не больше любого из своих учеников. Мальчику казалось, что сам он проник в мир чувств и постиг всю его красоту, недоступную такому человеку, как шейх Али.

Шейх снова заглянул в журнал, собираясь вызвать другого ученика, но весь класс, набравшись храбрости закричал с необычайным жаром:

– Хотим эту тему! Хотим эту тему! Пусть Мухсин говорит!

Мухсин взглянул на своих одноклассников и понял, как сильно слово «любовь» возбудило любопытство этих ребят, давно жаждавших подобного развлечения. Громче всех кричал его друг Аббас, который, улыбаясь, махал ему рукой, словно он вдруг прозрел и понял состояние товарища. Воодушевление класса ободрило Мухсина, и он решил говорить во что бы то ни стало. Однако по виду шейха Али, этого старого ханбалита^[30], мальчик понял, что провести его будет трудно.

Тогда у Мухсина мелькнула новая идея, делавшая честь его сообразительности. Он схватил мел и написал под словом «любовь» такие строки:

«Любовь разделяется на три категории: любовь к Аллаху, – велик он и славен! (любовь смиренная), любовь к родителям (любовь кровная) и любовь к красоте (любовь сердечная)».

Весь класс во главе с Аббасом зашумел, прося шейха Али разрешить эту тему, она ведь чисто литературная. Надев очки, шейх повернулся к доске и громко прочел два первых раздела. В его голосе звучало согласие и одобрение. Но, пробежав глазами третий раздел, он огорченно взглянул на Мухсина и произнес:

– Сотри третий пункт.

Мухсин медлил, но, несмотря на все просьбы и мольбы класса, шейх Али не смягчился и остался непреклонным.

Мухсин понял, что от третьего пункта придется отказаться, и начал говорить. Класс слушал его с таким вниманием, какого не проявлял за весь год ни на одном уроке. Стоило Мухсину произнести слово «сердце», как шейх Али начинал брюзжать и ворчать, словно кот при виде мыши, но школьники впитывали каждое слово товарища и не сводили глаз с его губ. Они испытывали такой интерес и удовольствие, словно и вправду внимали чему-то поучительному. Нет! Больше этого! Им казалось, что они слышат из уст Мухсина то, что сами постоянно чувствовали, но не осмеливались высказать. А возможно, они просто не сознавали того, что чувствуют, не догадывались о существовании на свете красоты, не знали, какую роль играет в их жизни сердце.

Мухсин все это понял. Он раньше их разгадал причину их интереса и огромной радости, светившейся в их глазах: он, Мухсин, высказал заветные мысли, скрытые в их сердцах.

Глава восьмая

Санния и Заннуба стояли у окна гостиной и смотрели на улицу Селяме, поджидая Мухсина из школы. Он должен был прийти прямо к доктору Хильми, чтобы с сегодняшнего дня начать уроки пения. Об этом договорились накануне, и Заннуба заранее пришла к Саннии.

Мухсин запаздывал, и, чтобы как-нибудь убить время, обе женщины украдкой поглядывали на улицу, рассматривая прохожих. Особенно часто обращались их взоры к кофейне Шхаты, находившейся прямо напротив. В этот час она, как всегда, была переполнена. Посетители сидели в самой кофейне и на улице, перед нею. Санния взглянула на стулья и столики, стоявшие на площадке, и прошептала, схватив Заннубу за руку:

– Посмотри, тетя, на этого эфенди с кальяном! Что ему надо? Он не сводит глаз с нашего окна. Погляди, какие у него усы! Он каждую минуту их покручивает с таким потешным видом, что можно умереть со смеху.

Заннуба взглянула и быстро повернулась к Саннии.

– Провались он! – воскликнула она. – Разве ты его не узнала? Это мой двоюродный брат, храни его Аллах!

Санния удивилась и сконфузилась.

– Как тебе не стыдно, тетя! – проговорила она извиняющимся тоном. – Почему ты мне сразу не сказала? Значит, это инженер? – спросила она, помолчав.

– Нет, Сусу, – ответила Заннуба. – Инженер мой родной брат, Абда. А это Селим, полицейский офицер.

Санния снова взглянула на двоюродного брата Заннубы и сказала, чтобы ей польстить и загладить свой промах:

– Знаешь, тетя, по каждому его движению видно, что он важный и почтенный человек! Правда?

Заннуба еще раз посмотрела на Селима, сидевшего у кофейни, и презрительно усмехнулась:

– Не знаю, что он из себя корчит, Сусу! К чему это глупое кривляние?

Вдруг Санния удивленно вскрикнула и снова схватила Заннубу за руку:

– Гляди, тетя, гляди! Кто этот эфенди с русыми волосами и подстриженными усиками? Он только что пришел. Посмотри, он сел позади твоего двоюродного брата.

Заннуба взглянула на эфенди, и ее сердце забилось сильнее. Но она не выдала своих чувств.

– Посмотри, как он улыбнулся, увидев твоего кузена, – продолжала Санния, не спуская глаз с нового посетителя кофейни. – Он с ним знаком? Почему же они не поздоровались?

– Пока они еще не знакомы, – ответила Заннуба, и голос ее дрогнул.

– Еще не знакомы? – переспросила Санния, удивленная таким ответом.

– Да, – промолвила Заннуба, подавляя вздох. – Я хочу сказать, что когда-нибудь они, вероятно, познакомятся.

Она немного помолчала и, боясь себя выдать, добавила:

– Ведь он наш сосед.

– Этот молодой человек? – живо спросила Санния, продолжая смотреть на русого эфенди. – Ваш сосед? Это правда, тетя, или ты шутишь? Он живет один? А чем он занимается?

Мысли Заннубы были далеко. Не сводя глаз с кофейни, она рассеянно ответила:

– Чем занимается? Он богатый… землевладелец…

Но, заметив, что Санния неотрывно смотрит на русоволосого эфенди, она спохватилась, резко схватила ее за руку и строго сказала, отводя девушку от окна:

– Отойди, Санния, не показывайся так!

Санния весело воскликнула:

– Я не имею привычки смотреть в окно, но это, право, интересное зрелище! Каждый день у кофейни толпится столько разного народу!

Не получив ответа, девушка снова подошла к окну.

– А вот и Мухсин идет! – воскликнула она и, помолчав, продолжала:

– Он подошел к кофейне, поздоровался с твоим двоюродным братом и передал ему свои книги. Хорошо сделал, теперь он может идти сюда прямо с улицы.

Но Заннуба не слышала ни одного слова. Она молча смотрела на кофейню и размышляла: вот Селим встает и направляется домой с книгами Мухсина в руках, а мальчик уже звонит у дверей доктора Хильми. Мустафа-бек сидит один. Заннуба бросила на него последний взгляд и поспешно подошла к кушетке, чтобы взять свое покрывало.

– Куда же ты, тетушка? – спросила Санния.

Смутившись, Заннуба быстро, небрежно ответила:

– Схожу к портнихе. Я скоро вернусь.

– Как? – с упреком воскликнула Санния. – Ты оставляешь меня одну? Ведь ты же знаешь, что мамы нет дома.

– Клянусь твоей жизнью, – ответила Заннуба, укутываясь в покрывало, – через десять минут я вернусь.

– А разве так обязательно идти сейчас к портнихе? – обиженно спросила Санния.

– Да, Сусу. Я забыла сказать ей очень важную вещь. Если я хоть на пять минут задержусь, можешь меня ругать.

Подойдя к зеркалу, она принялась тщательно поправлять свой туалет, стараясь как можно элегантнее расположить складки покрывала и уложить на висках локоны крашеных волос. Она прихорашивалась с увлечением двадцатилетней девушки, и Санния не могла сдержать улыбки.

Вошла чернокожая служанка и доложила о приходе Мухсина. Через мгновение мальчик показался на пороге гостиной и смущенно остановился. Затем он подошел к Саннии и почтительно поздоровался.

Улучив момент, когда Санния на нее не смотрела, Заннуба проскользнула к окну и так из него высунулась, что с улицы все могли ее увидеть. Затем она быстро вернулась к девушке и Мухсину, еще раз подтвердила, что сейчас же вернется, простилась и торопливо вышла.

Мухсин и Санния остались одни. Мальчик чувствовал, что его робость и смущение, все усиливаясь, переходят в панический страх. Смелость, которую он весь день поддерживал в себе, готовясь к этой минуте, в одно мгновение улетучилась. Он стоял молча, понурив голову, словно провинившийся ребенок перед воспитателем.

Но Санния не была ни смущена, ни сконфужена. Хотя ей было всего семнадцать лет, лишь на два года больше, чем Мухсину, она чувствовала себя гораздо свободнее. Это была уже женщина в полном расцвете физических и духовных сил. Разговаривая с Мухсином, она время от времени опускала свои длинные черные ресницы и смеялась мягким, женственным смехом, только изредка разрешая себе скромно, застенчиво на него взглянуть. Но то было не естественное смущение, а кокетство. Может быть, это самая привлекательная черта египтянки. Ведь уроженка долины Нила – искуснейшая кокетка в мире. Она чутьем угадывает, какое впечатление может произвести один-единственный взгляд, и поэтому не часто дарит его собеседнику. Египтянка не расточает свои взгляды, как бойкая, подвижная француженка, а ценит их, бережет и прячет под опущенными ресницами, как прячут меч в ножнах, пока не наступает решительный момент. Тогда она поднимает голову и бросает один-единственный взор, которым выражает все, что хочет.

Наконец Санния прервала молчание и ласково сказала:

– Сюда, пожалуйста, Мухсин-бек.

Указав на большое кресло возле рояля, она, улыбаясь, спросила:

– Чему же ты будешь меня сегодня учить, профессор?

Мухсин ответил с удручающей вежливостью:

– Чему захотите, ханум.

– Не знаю почему, но мне по душе современные модные песенки, – с улыбкой сказала Санния. – Правда, вчерашняя песня, хоть она и старинная, мне тоже очень понравилась. Первый раз в жизни мне так полюбилась старинная песня. Это твоя заслуга, Мухсин-бек. Право, ты прекрасно ее спел, и твоя манера петь тоже удивительно хороша.

Мухсин покраснел, сердце его трепетно и сладко забилось. Словно почерпнув в этих милых комплиментах решимость, он произнес, заставив себя поднять голову:

– Благодарю, Санния-ханум. Вы очень любезны.

– Уверяю тебя, Мухсин-бек, у тебя редкий голос и поешь ты с большим искусством. Это искусство ты и должен передать мне, не так ли?

Ласково улыбаясь, она подошла к роялю, подняла крышку и села за инструмент.

Мухсин был совершенно очарован. Ему хотелось побороть свое смущение и побеседовать с Саннией. Подойдя к роялю, он сказал, стараясь казаться находчивым и остроумным:

– Это и есть тот рояль, на котором ты научишь меня играть, не так ли?

Но как только он это произнес, кровь бросилась ему в лицо. Санния метнула на него взгляд, перед которым не устояло бы сердце даже самого жестокого амалекитянина^[31], и ответила:

– Конечно. И даже ручаюсь за быстрый успех. Ведь у тебя прекрасный слух.

Она повернулась к роялю и пробежала пальцами по клавишам. Мухсин стоял позади нее. Он немного успокоился, ведь, сидя к нему спиной, Санния не могла его видеть. Мальчик украдкой рассматривал девушку и впервые заметил цвет ее волос и модную стрижку. Он пожирал глазами ослепительно белую шею Саннии и ее прелестную головку, окруженную нимбом черных блестящих волос. Мухсину вспомнилась одна иллюстрация в учебнике истории древнего Египта. Ему очень нравилась эта картинка, и он часто рассматривал ее на уроке истории, уносясь в мир грез, пока голос учителя не возвращал его к действительности. Картинка изображала женщину с подстриженными волосами, блестевшими как полумесяц из черного дерева: то была Изида.

Вдруг Санния подняла голову и с улыбкой обернулась.

– Знаешь, Мухсин, я что-то забыла, – сказала она.

Мальчик удивленно взглянул на нее, словно пробуждаясь от сна. Он испугался, подумав, что, может быть, Санния перехватила его восторженные взгляды.

– Что же именно? – тревожно спросил он.

– Я хотела попросить тебя рассказать мне про певицу Шахлу, которая научила тебя своему искусству.

Помолчав немного, чтобы голос не выдал его волнения, Мухсин наконец сказал:

– Ах, вот оно что! Но ведь это было так давно.

– Мне хочется знать, – просительно, с милым кокетством сказала Санния. – Расскажи, Мухсин, пожалуйста.

– Правда? Тебе хочется это знать? – удивленно и радостно воскликнул Мухсин.

– Да. Расскажи мне, как ты познакомился с Шахлой.

Мухсин молчал, вспоминая далекое прошлое.

– Шахла?.. Я уже забыл. Ведь я был еще совсем маленьким, – задумчиво произнес он. – Но кое-что я помню, это были чудесные дни. И я был тогда так счастлив! Да, да. Вспомнил, вспомнил!

Лицо Мухсина вдруг потемнело и изменилось. Это уже не было лицо наивного, застенчивого ребенка. В одно мгновение оно стало лицом зрелого мужчины, отражавшим глубокие переживания.

– Да! Я не забыл этого, – прошептал он как бы про себя.

Девушка удивленно и внимательно смотрела на него, вглядываясь в одухотворенное лицо мальчика, в его мечтательные глаза, старающиеся приподнять завесу над далекими, давно минувшими днями.

Глава девятая

Когда певица Шахла стала бывать в доме его родных, Мухсину шел шестой год. Сближение певицы с его семьей произошло не совсем случайно. В то время бабушка Мухсина заболела какой-то тяжелой нервной болезнью, и против ее недуга не находили лекарства. После длительного лечения один из врачей, безуспешно перепробовав все средства, заявил, что больше всего ей нужны покой, душевный мир и развлечения.

– Развлекайте больную как только можете, – посоветовал он родным. – Увеселения и удовольствия, быть может, помогут ей.

– Да, но как же нам развлекать ее, доктор?

– Музыкой, танцами, пением. Музыка – лучшее лекарство для таких больных.

Тогда-то и подвернулся этот счастливый случай. Мать Мухсина увидела знаменитую певицу на свадьбе одной родственницы, и она понравилась ей своими прекрасными манерами, вежливостью и скромностью. Шахла показалась ей очень привлекательной. Певица тоже отметила мать Мухсина среди остальных гостей, пораженная ее красотой. Женщины познакомились, и мать Мухсина вспомнила о больной, которую, по мнению врачей, могла исцелить музыка. Воспользовавшись случаем, она пригласила Шахлу к себе.

С тех пор Лабиба Шахла со своим ансамблем ежегодно приезжала к родным Мухсина в Даманхур и жила у них все лето на положении почетной гостьи. Там она отдыхала душой, наслаждаясь красотой природы и свежим воздухом, пела и плясала, развлекая больную старуху. Певица заражала всех своей жизнерадостностью и весельем.

Время, которое Шахла проводила со своим ансамблем в доме Хамид-бека аль-Атыфи, его обитатели считали лучшими днями своей жизни. Их безмятежность нарушал только антрепренер хаджи Ахмед аль-Мутайиб, который, получив выгодное приглашение, иногда вызывал Шахлу с ее ансамблем на какой-нибудь вечер. Больше всех радовался приезду певицы маленький Мухсин. Он ждал весь год и по пальцам считал остающиеся месяцы. Каждый раз, как кончался месяц, сердце его трепетало от счастья.

Как прекрасны были детские грезы, как сладостен мир, рождавшийся в душе мальчика в те годы! Особенно блаженствовал Мухсин, когда его называли членом ансамбля. Он хотел только одного: все время быть около певицы и петь вместе с ней. Сколько раз сердился он и плакал от обиды, когда кто-нибудь забывал назвать его музыкантом, как Хафзию, Нагию или слепую Сельму. Как часто он гневно требовал, чтобы его научили жаргону, на котором певицы разговаривают между собой.

Мальчик полностью вошел в жизнь ансамбля и усвоил все его обычаи, разделяя преданность, уважение и любовь его участников к своей руководительнице, госпоже Лабибе Шахле.

Нет! Никогда он не забудет радостного трепета, который испытывал, устроившись на полу среди музыкантш, окружавших певицу, возвышавшуюся над ними в своем большом кресле с лютней в руках. Иногда он поднимал глаза и смотрел на нее, как взирают на божество, охваченный таким восторгом, который не опишешь, не выразишь словами.

Эта красивая тридцатилетняя женщина порою вызывала в душе мальчика какое-то странное чувство, особенно на вечеринках и праздниках, когда она выходила в своем блестящем уборе к гостям, собравшимся у родных Мухсина, чтобы ее послушать.

Мухсин чувствовал, что Шахла прекрасный человек. Действительно, Лабиба не только очаровательно пела и танцевала – она обладала и чудесным характером. Веселая и привлекательная певица вызывала всеобщий восторг.

Мальчик очень любил сидеть около нее, ласкаясь и прижимаясь к ней. Каждое утро он собирал для нее в саду тростник, который она настаивала и пила, чтобы голос звучал чище. В награду за это он просил ее рассказать какой-нибудь случай из ее жизни. Шахла часто рассказывала одни и те же истории, но это не лишало их прелести и очарования.

– Расскажи про кухарку, – просил маленький Мухсин, и Шахла смеялась. Потом она притворно хмурилась и говорила:

– Про кухарку? Вот была история, детки! Хорошо, расскажу, но если я что-нибудь забуду, напомните.

Началось все с того, что заболела кухарка, и госпожа Шахла вполне серьезно заявила, что сама ее заменит. Она утверждала, что никто не умеет так вкусно готовить, как она, и всем советовала быть осторожней и не проглотить пальцы вместе с лакомством. По ее словам, она была мастерицей жарить рыбу. Кто не ел александрийской рыбы ее приготовления, пусть лучше и не говорит, что когда-нибудь вообще ел рыбу.

Певице предоставили полную свободу действий. Ее проводили на кухню, принесли туда рыбу, зелень, все необходимое, и Шахла принялась за работу. Но что это была за работа! Меньше чем в пять минут кухня уподобилась базару в послеполуденный час. Новая кухарка составила на пол всю кухонную утварь и посуду и так все раскидала, что скоро не осталось ни уголка, где не валялись бы блюда, миски, подносы, чашки, лоханки. Зачем было все это делать?

Шахла, вероятно, не задавала себе этого вопроса, а никто, кроме нее, не осмеливался даже близко подойти к кухне, так как певица наотрез отказалась от всякой помощи, чтобы полностью присвоить себе все заслуги.

Поставив на огонь пустые кастрюли, она весело напевала и металась по кухне с рыбой в руках, то и дело натыкаясь на посуду, беспорядочно разбросанную по полу.

Рыба тоже валялась повсюду, и никто не мог бы объяснить, как это произошло. Рыба лежала на поду, на полках, в каждой миске, в раковине. Кухня была похожа на рыбный садок.

Но госпожа Лабиба, увлеченная своей новой ролью, не обращала никакого внимания на то, что творилось вокруг нее. Время от времени она кричала, смеясь:

– Аллах, Аллах, друзья мои, где-то теперь мои слушатели? Сейчас они могли бы полюбоваться на Шахлу во всем ее великолепии!

Наконец певица кончила свою стряпню и вбежала в столовую, запыхавшаяся, растрепанная, в белом переднике, измазанном сажей.

– Готово, друзья! – крикнула она. – Я сварила баклажаны и натерла бамию^[32], а рыба – Аллах великий, я так ее изжарила, что она всех вас сведет с ума!

Вдруг она умолкла и побледнела: в дверях столовой неожиданно появился доктор Фарид, приглашенный для осмотра больной кухарки. Доктор Фарид был пламенным почитателем Шахлы и принадлежал к числу ее восторженных поклонников. Увидев певицу в испачканном сажей кухонном переднике, доктор удивленно воскликнул:

– Аллах! Уж не в кухарки ли ты сюда нанялась?

Оправившись от неожиданности, Шахла повернулась к нему спиной и обратилась в бегство. Закрывая лицо руками и колотя себя по щекам, она повторяла сдавленным голосом:

– Какой позор! Ах, какой позор!

Но этим не кончились несчастья, которые навлекла на себя певица Шахла, напросившись в тот день в стряпухи. Александрийская рыба дала о себе знать еще более зловещим образом.

Дело в том, что она была несвежей, а Шахла этого не заметила и с аппетитом уничтожала лакомое блюдо. Остальные участницы ансамбля не отставали от нее, воздавая дань угощению, приготовленному хозяйкой.

На беду, Шахла договорилась выступить в этот вечер со своим ансамблем на вечере у одного каирского вельможи. Она отправилась туда, пела и танцевала, вызывая восторг и восхищение. Гости собрались вокруг нее, шумно выражая свое одобрение, и вдруг госпожа Лабиба почувствовала боль в желудке. Певица крепилась изо всех сил, боясь опозориться, но боли все усиливались. Она быстро направилась к выходу и, взглянув на своих подруг, увидела, что с ними происходит то же самое. Музыкантши стояли, сбившись в кучку, и держались за животы. Вот тут-то Шахла и вспомнила свою александрийскую рыбу.

– Что это было за зрелище! – то плача, то смеясь, рассказывала она со свойственным ей юмором. Гости тотчас же заметили, что с ансамблем происходит что-то странное. Девушки все сразу вскочили и, побросав инструменты, стали пробираться в толпе, спеша добраться до ванной или уборной. Самое сильное впечатление производила слепая Сельма, покинутая подругами в беде. Стоя посреди комнаты, она корчилась от боли, прижав одну руку к животу и размахивая другой.

– О, горе! Помогите! – кричала она. – Кто любит пророка! Да избавит вас Аллах от такой беды!

Гости сначала смеялись, но потом поспешили ей на помощь. Маленький Мухсин в этот день не сопровождал ансамбль. Несмотря на его мольбы и слезы, мать не разрешила ему поехать с певицами. Поэтому он не был свидетелем этого события и вместе со всеми слушал рассказ о нем из уст госпожи Шахлы, старавшейся превратить все в шутку.

Мальчик весело, от всей души смеялся, забыв о нанесенной ему обиде.

Не успевала Шахла кончить один рассказ, как Мухсин, не давая ей времени выкурить сигарету, требовал:

– Расскажи про еврейскую свадьбу.

Госпожу Лабибу с ансамблем пригласили на свадьбу в богатую еврейскую семью. Это было в месяце туба^[33], в самый холодный день зимы. Лабиба со своими певицами ждали появления разряженной невесты из бани. Ритуал еврейской свадьбы, по словам Лабибы, требовал, чтобы невесту выкупали в холодной воде. После этого девушку наряжали, и нееврею, кто бы он ни был, христианин или мусульманин, запрещалось к ней прикасаться. Если же это все-таки случалось, невесту вторично купали в холодной воде.

Наконец, горделиво выступая в своих нарядах и уборах, появилась невеста. Она села на приготовленное для нее место, и свадебное торжество началось. На улице завывал сильный ветер, шел проливной дождь со снегом и градом. В Каире такой погоды еще никогда не бывало.

Забыв о ритуале, Лабиба встала и подошла к невесте, чтобы полюбоваться ее роскошным туалетом. Желая получше рассмотреть платье невесты и узнать, из какого оно материала, певица протянула руку и дотронулась до девушки. И сразу комната огласилась страшными криками, отовсюду понеслись гневные возгласы. Ошеломленная Лабиба отдернула руку и застыла на месте: она с ужасом увидела, что родные невесты, гости и служанки с криком и воплями бросились на улицу. Невзирая на холод и дождь, невесту снова повели в баню.

Через некоторое время несчастная девушка вернулась, всхлипывая и стуча зубами. Услышав шум, родственники – мужчины – поднялись наверх, чтобы узнать, в чем дело. Женщины, родные и гости поспешили им навстречу, громко крича:

– Чтоб ее разорвало, эту Лабибу! Пусть бы она сгорела, эта Лабиба! Она дотронулась до невесты!

Лабиба, спрятавшаяся за спины певиц, слышала все это. Она дрожала от страха и потихоньку повторяла стих о престоле^[34], время от времени украдкой выглядывая, чтобы посмотреть, не утихло ли возмущение хозяев дома. Хватая за руку то одну, то другую подругу, она шептала:

– Придвинься ко мне поближе, Нагия. Сделай милость, спрячь меня, Нагия. Поддержи меня, Сельма, пожалей меня. Выкупите мою душу, детки. О господин мой, Абу-с-Сууд, сотвори чудо! Полдюжины свечей за тебя поставлю, лишь бы нам выбраться отсюда живыми.

Сельма старалась ее успокоить, хотя сама была так же напугана, и шепотом бормотала:

– Аллах, Аллах! Что же они теперь с нами сделают?

– Вероятно, окунут и нас в свое паршивое корыто, – сказала Нагия, а Сельма воскликнула, стуча зубами:

– О покровитель! О Аллах! Мы-то тут при чем!

Сумятица понемногу улеглась, и устроители свадьбы, видимо, решили продолжать торжество. Все успокоились и предложили госпоже Лабибе начать концерт. Чтобы заставить присутствующих поскорее забыть о своем проступке, Шахла сочла за лучшее сейчас же исполнить их желание. Она приказала певицам взять инструменты, быстро шепнула Нагии: «Настрой лютню на хиджазский лад»^[35], и громко запела песню «Коварство хулителей». Но кончив вступление, она услышала, что певицы тревожно переговариваются. До нее донесся голос Сельмы: